Гипотеза взаимного притяжения

Алиса Ветрова

Гипотеза взаимного притяжения

Глава 1

Пролог

Существует ровно ноль научных причин, по которым Илья Владимирович Строгов — двухметровый доктор химических наук, обладатель индекса Хирша размером с Эверест и главного звания «Кошмар химфака МГУ» — должен был меня целовать. Тем более так. Его пальцы, все еще пахнущие ментолом и какими-то лабораторными реагентами, мягко, но до умопомрачения уверенно переплелись с моими волосами на затылке. Он слегка наклонил мою голову, заставляя встретиться с ним взглядом сквозь стекла его дурацких очков в тонкой оправе. В его обычно холодных, как жидкий азот, глазах сейчас бушевала реакция такой мощности, какую не способна описать ни одна квантовая теория.

— Строгов... — выдохнула я прямо ему в губы, чувствуя, как мои колени превращаются в нестабильные изотопы и отказываются держать тело. — Нас... нас же увидят. Мы в коридоре кафедры.

— Плевать, — его голос прозвучал так глухо и низко, что у меня по позвоночнику пробежал электрический разряд. — Пусть смотрят. Эксперимент зашел слишком далеко, Таня.

И прежде чем мой перегруженный мозг успел сосчитать количество нарушений техники безопасности в этой ситуации, он снова прижался своими губами к моим. Жестко, отчаянно, так, словно от этого поцелуя зависело выживание всей российской науки.

Я зажмурилась, судорожно вцепившись пальцами в лацканы его безупречного пиджака, и подумала, что моя академическая карьера официально окончена. Потому что я, Татьяна Покровская, аспирантка первого года обучения, совершила самую страшную ошибку в жизни. Я влюбилась в своего фиктивного парня.

Но чтобы понять, как я оказалась прижатой к стене возле лаборатории спектрального анализа в объятиях самого опасного мужчины университета, нам нужно отмотать время на три месяца назад. К тому самому дню, когда мне срочно понадобилось соврать лучшей подруге…

Глава 1

Если бы за уровень стресса в аспирантуре химфака МГУ давали Нобелевскую премию, я бы уже стояла на сцене в Стокгольме, поправляя воротник своей растянутой толстовки с логотипом периодической таблицы. Причем получала бы я ее в номинации «За выдающиеся достижения в области саморазрушения».

Моя жизнь последние несколько месяцев напоминала затяжной прыжок без парашюта, где в роли твердой земли выступал скорый визит моей лучшей подруги Ани. Аня была гением логистики, организатором от бога и человеком, который искренне считал, что в двадцать три года у девушки должно быть хоть что-то, кроме синяков под глазами, дефицита витамина D и недописанного отчета по гранту Российского научного фонда. Например, личная жизнь.

— Покровская, ты просто невыносима, — Аня ворвалась в мою лабораторию, как степной вихрь, на ходу сдергивая массивный пуховик. От нее пахло морозным московским воздухом и дорогим кофе из кофейни на проспекте Вернадского. — Я улетаю на стажировку в Новосибирск через два дня. На полгода, Таня! В Сибирь! И я не двинусь с места, пока не удостоверюсь, что ты не помрешь здесь в полном одиночестве, питаясь исключительно сублимированной лапшой «Красная цена» и засохшим печеньем из буфета. Где он?

Я судорожно сжала в руке автоматический дозатор «Ленпипет», едва не долив лишние три микролитра буферного раствора в пластиковую пробирку-эппендорф. Мой пульс сделал резкий скачок вверх, стремясь к показателям критического давления в автоклаве.

— Кто «он»? — попыталась я включить дурочку. Получилось плохо. Синдром самозванца, который перманентно жил в моей голове на правах нелегального арендатора, ехидно похлопал в ладоши и подсказал, что моя актерская игра находится на уровне амебы.

— Твой парень, Таня! Тот самый «замечательный, перспективный молодой человек из соседней лаборатории физической химии», о котором ты вдохновенно пела мне в мессенджерах последние две недели! — Аня уперла руки в бока, сурово сдвинув брови. — Ты клятвенно обещала меня с ним познакомить перед моим отъездом. Чтобы я знала, в чьи надежные руки передаю твою социально неадаптированную персону. И сегодня — твой последний шанс. Я жду у входа на кафедру через десять минут. Если ты его не приведешь, я аннулирую свои билеты, останусь в Москве и насильно выдам тебя замуж за сына маминой подруги. А он, напоминаю, стоматолог-ортопед с тремя кредитами, мамой-прокурором и коллекцией пивных крышек со всего мира. Тебе напомнить, как он смотрит на людей?

— Он... он задерживается на конгрессе! — соврала я, чувствуя, как щеки мгновенно заливает густая, предательская краска стыда. — У него... экстренный симпозиум по квантовой химии. Очень важный. Онлайн-включение с Сириусом. Они там... расщепляют что-то очень секретное.

— Покровская, ровно десять минут, — отрезала Аня, проигнорировав мой бред про Сириус. — Время пошло. Если через десять минут я не увижу живого, осязаемого мужчину, который держит тебя за руку, я начинаю паковать вещи к твоей будущей свекрови.

Дверь лаборатории захлопнулась с таким грохотом, что на полке сиротливо звякнули мерные колбы.

Я осталась стоять посреди комнаты, глядя на центрифугу с таким отчаянием, словно эта жужжащая железная коробка могла подсказать мне формулу по созданию идеального мужчины из подручных реактивов, дистиллированной воды и лабораторного мыла. Парня у меня, разумеется, не было. И не предвиделось со времен бакалавриата. Последние три года моим единственным постоянным и самым требовательным партнером был масс-спектрометр, и у нас с ним все было невероятно сложно: он постоянно капризничал, требовал дорогостоящих запчастей и ломался в самый неподходящий момент. Какая уж тут романтика, когда у тебя пик на графике уплывает в неизвестном направлении?

Но перспектива провести остаток дней со стоматологом и его коллекцией крышек пугала меня до икоты. План созрел мгновенно — и он был абсолютно, катастрофически, научно доказано идиотским.

Мне нужно было просто выйти в коридор, найти любого относительно симпатичного студента старших курсов или неприкаянного аспиранта, быстро объяснить ему ситуацию на понятном русском языке, пообещать ему ящик пива (или пожизненный доступ к моему запасу дефицитных наконечников для дозаторов) и заставить его сыграть роль моего безумно влюбленного мужчины на ровно пять минут. Пять минут позора — и Аня со спокойной душой улетает в свой Новосибирск, а я возвращаюсь к любимым полимерам.

Я выскочила в длинный коридор третьего этажа химического факультета. Из-за хмурой, типично московской ноябрьской погоды за окном в переходе между корпусами царил унылый полумрак. Старые люминесцентные лампы на потолке испускали раздражающее жужжание, периодически мигая, как в дешевом хорроре. Навстречу мне, как назло, никто не шел. Факультет словно вымер под воздействием какого-то невидимого катализатора. Студенты, должно быть, сидели на лекциях, а преподаватели пили чай на кафедрах.

И тут у самого конца коридора, прямо возле панорамного окна, спиной ко мне, я увидела Его.

Мужчина стоял, засунув руки в карманы безупречно сидящих темных брюк, и внимательно, почти неподвижно изучал распечатку какого-то сложного графика спектрального анализа. Он был неприлично, пугающе высоким. Даже со спины от него веяло такой монументальной уверенностью, ледяным спокойствием и аурой абсолютного академического превосходства, что любой случайный первокурсник в радиусе пяти метров должен был автоматически падать ниц и просить пощады. Широкие плечи, идеальная осанка, темно-каштановые волосы, аккуратно уложенные, но слегка растрепанные на затылке, словно он недавно запускал в них пальцы в порыве тяжелых раздумий.

Пиджак из дорогой темно-серой шерсти сидел на нем так, будто был сшит на заказ лучшими портными, а не куплен на распродаже в торговом центре.

«Отлично, — подумала я, теряя последние остатки здравого смысла под давлением тикающих в голове Аниных десяти минут. — Спина выглядит невероятно интеллигентно. Рост внушительный — Аня точно оценит и не заподозрит подвоха. Главное — действовать быстро, напористо и не дать ему обернуться раньше времени».

Шаг. Еще один. Мои старые, потрепанные кеды бесшумно коснулись потертого советского линолеума. Времени на предварительные переговоры, дипломатические соглашения и объяснения контекста у меня не оставалось физически — на лестничном пролете этажом ниже уже отчетливо звякнули ключи Ани. Она шла сюда. Она проверяла меня.

Я зажмурилась, мысленно извинилась перед всеми законами термодинамики, своей кармой и здравым смыслом, сделала финальный рывок, подбежала к незнакомцу со спины, схватила его ладонями за жесткие, безупречные лацканы пиджака и, с силой потянув эту двухметровую глыбу вниз, прижалась своими губами к его губам.

Мир вокруг меня в ту же секунду перестал существовать, схлопнувшись до размеров одной химической связи. Но если в теории химии связи приносят стабильность, то моя персональная вселенная прямо сейчас переживала грандиозный тепловой взрыв.

Во-первых, незнакомец оказался твердым и непоколебимым, как гранитный памятник Ломоносову перед главным зданием МГУ. Он даже не пошатнулся, когда я с разбегу налетела на него всем своим сорокапятитилограммовым весом, движимая исключительно паникой и адреналином. Во-вторых, его губы, сначала абсолютно неподвижные от глубочайшего шока, оказались удивительно теплыми и... рельефными.

Секунды три ничего не происходило. Мужчина просто замер, словно его систему мгновенно перегрузило непредвиденной ошибкой кода. Я судорожно, мертвой хваткой зацепилась пальцами за дорогую ткань его пиджака, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги. В голове пульсировала одна-единственная мысль: «Пожалуйста, пусть Аня увидит эту картину из конца коридора. Пусть она поверит, развернется и уедет в свой Новосибирск».

И тут система незнакомца, кажется, перезагрузилась.

Он медленно, но с какой-то железной, непреклонной силой перехватил мои запястья. Его пальцы были длинными, с безупречно аккуратными ногтями, и от них исходил едва уловимый, но чертовски приятный аромат дорогого одеколона с нотами кедра и горького шоколада. Он не оттолкнул меня грубо, как стоило бы сделать любому нормальному человеку, на которого совершили нападение. Он просто мягко, но настойчиво заставил меня отстраниться, разрывая этот нелепый контакт.

Я открыла глаза, судорожно вдыхая воздух и уже набирая в легкие побольше кислорода, чтобы выдать самую быструю, виртуозную и отрепетированную тираду с извинениями в истории высшего образования.

Но заготовленные слова застряли у меня в горле, превратившись в невнятный сухой ком. Химфак МГУ внезапно сжался до размеров одной конкретной черной дыры, которая прямо сейчас засасывала остатки моего здравого смысла без шанса на эвакуацию. Сквозь идеально чистые стекла очков в тонкой стальной оправе на меня смотрели темные, глубокие и абсолютно, пугающе ледяные глаза. Высокие, резко очерченные скулы, упрямый подбородок, чуть нахмуренные брови, которые сходились у переносицы, образуя строгую складку.

Передо мной стоял Илья Владимирович Строгов. Мой мозг попытался экстренно обработать полученные данные, но все когнитивные функции просто выбило, как пробки при коротком замыкании. Тот самый Строгов, который в свои тридцать два года умудрился защитить докторскую диссертацию и стать самым молодым профессором на факультете. Тот самый Строгов, чей индекс Хирша рос быстрее, чем цены на недвижимость в пределах Садового кольца. Тот самый «главный кошмар химфака», который на прошлой неделе довел до слез двух вполне взрослых аспирантов на предзащите, сухо заметив, что их методология «напоминает шаманские танцы с бубном, а не строгое научное исследование».

Я только что насильно поцеловала главного социопата, гения и самого безжалостного палача нашей кафедры. Человека, который, по слухам, вместо крови использовал жидкий азот.

— Вы закончили, Покровская? — раздался его низкий, бархатистый голос. От этого тона у меня внутри все окончательно перевернулось и упало куда-то в район подошв моих кед. Строгов даже не повысил голос. Он не кричал, не возмущался. Он просто смотрел на меня сверху вниз, как на очень странный, умеренно раздражающий, но не слишком интересный биологический образец, который случайно нарушил стерильность его личного пространства.

— Я... я... — мой речевой аппарат окончательно деградировал до уровня первобытного человека. — Илья Владимирович... Я могу все объяснить... То есть, нет, я не могу это объяснить. Это была критическая ошибка расчетов. Случайная флуктуация.

Строгов медленно опустил взгляд на мои руки, которые все еще судорожно сжимали лацканы его пиджака. Я разжала пальцы так быстро, словно ткань внезапно нагрелась до тысячи градусов по Цельсию, и спрятала руки за спину.

— Рад слышать, что в вашей терминологии это называется флуктуацией, — Строгов слегка поправил очки указательным пальцем. Его лицо оставалось непроницаемой маской. — Однако, насколько мне известно из курса элементарной физики, флуктуации не бросаются на людей в коридорах. Если это новый метод сбора биоматериала для вашего гранта, то вынужден разочаровать: я не давал информированного согласия.

В этот момент за моей спиной раздался громкий, отчетливый и до ужаса восторженный вдох.

— О боже мой! Таня! — Аня стояла в трех шагах от нас, прижав ладони к щекам. Ее глаза горели таким праведным огнем шиппера, что мне захотелось, чтобы прямо сейчас сквозь крышу МГУ пролетел метеорит и прекратил мои мучения. — Ты не врала! Ты действительно... Вы действительно...

Я медленно обернулась, чувствуя, как лицо горит так, что на нем можно поджаривать яичницу.

«Ну все, — подумала я. — Моя академическая карьера официально окончена. Сейчас Строгов вызовет охрану, декан подпишет приказ об отчислении, а Аня запишет меня на курсы к стоматологу».

Аня стояла, переминаясь с ноги на ногу в своих громоздких зимних ботинках, и переводила сияющий взгляд с меня на Строгова. В ее глазах читался абсолютный, не подлежащий сомнению триумф. Для нее пазл сложился идеально: ее вечно одинокая подруга-заучка наконец-то нашла себе кого-то, и этот «кто-то» выглядел так, будто сошел с обложки журнала о молодых и успешных ученых.

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Мой мозг лихорадочно просчитывал траектории катапультирования из этого коридора. Если я сейчас упаду в обморок, сочтут ли это уважительной причиной, чтобы не объяснять профессору, почему его губы только что были задействованы в моей импровизации?

— Так вот вы какой, — Аня сделала шаг вперед и решительно протянула Строгову руку. — А то Таня все «он занят, у него симпозиумы, квантовая химия». Я Аня, ее лучшая подруга. Улетаю через два дня в Новосибирск, поэтому устроила ей допрос с пристрастием. Простите, если прервала ваш... научный диспут.

Я за спиной Ани начала отчаянно, почти конвульсивно мотать головой. Я кривила лицо в беззвучном «пожалуйста, подыграйте, или мне конец», округляла глаза и делала руками такие пассы, будто пыталась вызвать дух Менделеева.

Строгов перевел свой ледяной, непроницаемый взгляд с Аниной протянутой руки на мое перекошенное от ужаса лицо. Его брови едва заметно приподнялись. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он выглядел как человек, который оценивает степень деградации молекулярной структуры вещества, а не как тот, кого только что насильно поцеловала аспирантка.

Он медленно протянул свою руку и сухо, но крепко пожал Анины пальцы.

— Илья, — коротко представился он. Без отчества. Без упоминания степени доктора наук и должности.

У меня внутри что-то оборвалось и с глухим стуком упало на дно желудка. Он не сдал меня. Почему? Из вежливости? Или потому что Строгов слишком брезглив, чтобы устраивать публичные разборки перед посторонними?

— Очень приятно, Илья! — Аня прямо-таки расцвела. — Вы знаете, я так рада. Таня ведь у нас невыносимая. Она если закроется в своей лаборатории, ее оттуда только МЧС выковырять может. Вы уж приглядывайте за ней, пока меня не будет. А то она питается растворимым кофе и святым духом.

— Я заметил, — Строгов снова посмотрел на меня сквозь стекла очков. В глубине его темных глаз промелькнуло что-то, отдаленно похожее на иронию, хотя его голос оставался ровным и холодным, как арктический лед. — У Татьяны... весьма импульсивный подход к решению кризисных ситуаций. И явный дефицит самосохранения.

— Вот-вот! — подхватила Аня, вообще не уловив двойного дна в его словах. — Ладно, голубки, не буду вам мешать. Танюш, я побежала, мне еще чемоданы собирать. Рада была познакомиться, Илья! Берегите ее.

Аня весело махнула рукой, развернулась и быстрой, легкой походкой направилась к лестнице. Звук ее шагов постепенно затих на пролете, оставив нас в абсолютной, звенящей тишине полутемного коридора химфака.

Секунды текли медленно, как концентрированный глицерин. Жужжание люминесцентной лампы над головой казалось оглушительным.

Я медленно повернулась к Строгову, чувствуя себя первокурсником, который пришел на экзамен, не зная даже названия предмета. Он стоял, засунув руки обратно в карманы брюк, и смотрел на меня сверху вниз. Его двухметровый рост сейчас казался мне настоящей угрозой национальной безопасности.

— Итак, Покровская, — тихо произнес он, и от этого спокойного тона у меня по спине побежали мурашки. — Ваша подруга ушла. А теперь я жду внятных, научно обоснованных объяснений. И поверьте, версия про «квантовую химию и Сириус», которую вы ей озвучили, не выдерживает никакой критики.

Я сглотнула. Воздух в коридоре химфака МГУ внезапно стал таким густым и вязким, словно его наполовину заместили аргоном. Если бы у меня с собой был портативный датчик лжи, его стрелка сейчас пробила бы пластиковый корпус и улетела в стратосферу.

— Илья Владимирович, я... я искренне, глубоко и на молекулярном уровне прошу у вас прощения, — начала я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, как нестабильный изотоп. Я прижала руки к груди, преданно глядя на его безупречный галстук. Поднять глаза выше и встретиться с его взглядом сквозь стекла очков было выше моих скромных сил. — Это не имеет никакого отношения к моему гранту. И к Сириусу тоже. Это... социально-бытовой коллапс личного характера.

— Я слушаю, Покровская, — Строгов даже не шелохнулся. Он продолжал стоять, засунув руки в карманы брюк, монументальный и холодный, как скала. — И пока что я слышу лишь невнятные термины. Переходите к сути. Желательно, используя понятные логические связи.

Я глубоко вздохнула, зажмурилась на секунду и выложила все на одном дыхании, как на духу:

— Аня улетает на стажировку в Новосибирск. На полгода. Она маниакально зациклена на том, чтобы у меня были отношения, потому что считает, что я тут одичаю и превращусь в плесень. Она поставила ультиматум: или я знакомлю ее со своим парнем, которого я... ну, выдумала пару недель назад от безысходности, или она сдает свои билеты, остается в Москве и насильно выдает меня замуж за сына маминой подруги. А он стоматолог-ортопед! С тремя кредитами и коллекцией пивных крышек! И мамой-прокурором! Вы представляете, что такое свекровь-прокурор для аспирантки, у которой вечно не сходится баланс массы в отчетах?!

Я остановилась, судорожно хватая ртом воздух. Коридор снова погрузился в тишину. Я осторожно приоткрыла один глаз, ожидая увидеть на лице Строгова либо крайнюю степень презрения, либо подготовку к вызову психиатрической бригады.

Однако Илья Владимирович Строгов удивил меня. Он не стал смеяться. Он даже не нахмурился сильнее. Вместо этого он медленно наклонил голову набок, и в его темных глазах отразился какой-то странный, чисто академический интерес. Так смотрят на редкую химическую реакцию, которая пошла не по учебнику, но дала неожиданно любопытный осадок.

— Значит, стоматолог-ортопед, — медленно, с легкой протяжкой повторил он. Его низкий голос прозвучал почти задумчиво. — И коллекция крышек. Весьма... весомый аргумент для нарушения личных границ преподавательского состава.

— Мне правда очень стыдно, — пропищала я, чувствуя, как краска стыда снова заливает шею. — Вы стояли спиной. Рост... ну, рост у вас подходящий, Аня любит высоких. Пиджак интеллигентный. Я думала, это какой-нибудь старшекурсник или лаборант. Если бы я знала, что это вы, я бы скорее прыгнула в вытяжной шкаф с хлором, клянусь!

— Хвалить мою спину и пиджак необязательно, Покровская, я в курсе их параметров, — сухо отрезал он, хотя мне показалось (или это были галлюцинации от стресса?), что уголок его строго очерченных губ на долю миллиметра дернулся вверх. — Но ваша гипотетическая готовность отравиться хлором делает вам честь как молодому ученому.

Строгов сделал один шаг вперед. Всего один, но из-за его габаритов мне пришлось прижаться лопатками к холодному стеклу панорамного окна. Он посмотрел на меня сверху вниз, поправил очки указательным пальцем и произнес то, что полностью разрушило мои представления о пространстве и времени:

— Кажется, Покровская, вы только что создали идеальные условия для взаимовыгодного симбиоза. У меня к вам есть встречное предложение.

Я моргнула раз. Другой.

— Простите... что? Симбиоза? Мы же не лишайники, Илья Владимирович.

— Ректорат МГУ, — Строгов проигнорировал мою шутку про лишайники, его голос снова стал деловым и жестким. — В лице академика Воронцова. Они с моей матерью старые друзья, и последние полгода Воронцов взял за правило при каждой встрече напоминать мне, что «молодой доктор наук обязан иметь крепкий тыл и презентабельную спутницу», если он хочет получить заведование новой лабораторией биополимеров, а не остаться простым профессором на кафедре. Он буквально пытается сосватать мне свою племянницу. Аспирантку из МГИМО. Которая считает, что бензольное кольцо — это ювелирное украшение от Тиффани.

Я не выдержала и тихо прыснула, но тут же испуганно зажала рот ладошкой.

— Мне нужен железный, неоспоримый предлог, чтобы от меня отстали раз и навсегда, — продолжал Строгов, в упор глядя на меня. — Студентка МГИМО мне не нужна. Но и тратить время на свидания у меня нет ни малейшего желания. А ваша подруга Аня, как я успел заметить, обладает поразительной способностью распространять информацию. К завтрашнему утру о том, что мы... общаемся, будет знать весь факультет. Включая Воронцова.

Мое сердце пропустило удар, а потом застучало с удвоенной силой. Реакция пошла вразнос.

— И... что вы предлагаете?

— То же, что вы только что продемонстрировали, — Строгов сделал паузу, и его ледяной взгляд стал невыносимо пристальным. — Мы будем изображать пару. Месяц. До конца этого семестра и зимнего ученого совета. Вы спасаете себя от швейцарского ортодонта...

— Стоматолога-ортопеда, — машинально поправила я.

— Неважно, — отмахнулся он. — Вы спасаете себя от замужества, а я получаю покой, лабораторию и статус человека, чье сердце занято исключительно наукой и... вами. Соглашайтесь, Покровская. Это чистая математика. Минус на минус дает плюс.

Я смотрела на Строгова и чувствовала, как под ногами разверзается тектонический разлом. Мой перегруженный мозг судорожно пытался переварить услышанное. Главный кошмар химфака МГУ, человек, который отправлял на пересдачи целые потоки, только что предложил мне... контракт на любовь. Ну, точнее, на ее очень качественную лабораторную имитацию.

— Илья Владимирович, вы это серьезно? — я нервно потянула себя за край толстовки. — Вы хотите, чтобы я, аспирантка-первогодка с вечным хаосом на рабочем столе, изображала спутницу жизни великого и ужасного доктора наук Строгова? Да декан скорее поверит, что я изобрела вечный двигатель из старого чайника!

— Декан поверит в то, что увидит, Покровская, — сухо отрезал Илья, поправляя очки. — А увидел он — вернее, увидит через вашу подругу Аню — весьма однозначную мизансцену у окна. Слухи на нашем факультете распространяются со скоростью света в вакууме. Нам нужно лишь направить эту кинетическую энергию в нужное русло.

Я прикусила губу. В его словах была железная, пугающая логика. Либо я соглашаюсь на этот безумный симбиоз, либо Аня из Новосибирска координирует мою свадьбу со стоматологом и его коллекцией крышек. Из двух зол Строгов казался... ладно, он казался огромным, леденящим душу злом, но хотя бы пах безупречно.