
Полная версия:
"Когда море отступит"
Он осторожно закрыл книгу. Пустые прорези исчезли под обложкой, как раны под одеждой.
— Я не прошу меня жалеть, Марта. И не прошу доверять только потому, что я потерял брата.
— Хорошо, — ответила она. — Потому что жалость и доверие — разные вещи.
Он наконец посмотрел на неё.
— Но я хочу знать, что ты сделаешь теперь, — продолжила Марта. — Если город покажет тебе Михаила у следующей двери, а мне — Лизу. И если для того, чтобы открыть одну дверь, нужно будет закрыть другую.
Даниэль долго не отвечал. За стеклянным потолком проплыла тень. Где-то в глубине библиотеки перевернулась страница, хотя никто не сидел за столами.
— Я боюсь, что снова сделаю неправильный выбор, — признался он.
— Я тоже.
Это оказалось проще сказать, чем она ожидала. На мгновение исчезло напряжение, с которым Марта держала его на расстоянии с самой первой встречи. Даниэль не был человеком, знающим все ответы. Он был человеком, который уже слишком дорого заплатил за ошибочные.
— Значит, будем выбирать не поодиночке, — сказала она. — И не обещать друг другу невозможного.
Он осторожно перевернул ладонь и положил её рядом с её рукой на столе, не касаясь.
— Я могу обещать говорить правду раньше, чем она станет удобной.
Марта накрыла его пальцы своими. Его кожа была холодной и сухой, но под ней бился ровный пульс. Она вспомнила мальчика Тима, красную нить, отданные Даниэлем годы, а затем — письма матери и отцовскую карточку. Всю её жизнь кто-то принимал решения от её имени, уверяя, что делает это ради любви.
— Тогда начни с этого, — попросила она. — Если увидишь Михаила, не уходи за ним один.
— Не уйду.
Марта не знала, можно ли верить клятвам в городе, где слова превращались в долговые расписки. Поэтому не потребовала ни рукопожатия, ни торжественного обещания. Только осталась рядом на несколько секунд дольше, чем было необходимо.
За дальним стеллажом послышался тихий шорох. Они одновременно повернулись. На корешке книги Даниэля проступила новая строка: «Свидетель присутствует». Ниже чернилами, ещё влажными, возникло имя Марты.
— Я ничего не подписывала, — сказала она.
— И не подписывай, — быстро ответил Даниэль. — Библиотека умеет записывать согласие. Но теперь она пытается записывать даже сочувствие.
Марта отдёрнула руку от книги, а не от него. Она достала из сумки карандаш, которым обычно помечала повреждения фотографий, и аккуратно перечеркнула появившуюся строку. Бумага сопротивлялась, как влажная кожа. Тогда она написала рядом: «Свидетель — не должник».
Буквы почернели и впитались в страницу. Новая запись исчезла.
Даниэль выдохнул так, будто только что удержал тяжёлую дверь.
— Этого раньше никто не делал.
— Может быть, никто не пробовал сказать «нет» на языке самой книги.
Их взгляды встретились. Марта вдруг почувствовала, как близко он стоит, и отступила на полшага не из страха перед ним, а потому, что место и время были неподходящими для того, что она начинала испытывать.
В конце прохода трижды стукнули в дерево. Стук был негромким и совершенно человеческим. Марта узнала его раньше, чем успела подумать: так Лиза просила открыть дверь детской, когда их мать укладывала её спать.
Она убрала карандаш в сумку. Даниэль посмотрел туда же.
— Пойдём, — сказала Марта. — Но сначала проверим, кто нас зовёт.
⁂
Первой Марта заметила не ручку шкафа, а крошечную царапину над замочной скважиной. Кто-то много раз пытался открыть дверцу острым предметом. Дерево вокруг было иссечено, словно зубами маленького зверя.
— Здесь держали людей? — спросила она.
— Здесь держат их последние просьбы, — ответил Даниэль. — Иногда голос остаётся после того, как человек перестаёт его произносить.
За стеклом шкафа виднелись несколько одинаковых серых конвертов. На одном, самом нижнем, Марта различила собственную фамилию. «ВЕТРОВА». Буквы были напечатаны на выцветшей бумаге так ровно, будто служащий не знал, что может значить эта фамилия для тех, кто придёт за нею спустя много лет.
— Ты ведь говорила, что не забудешь меня, — снова позвал Лизин голос.
Марта прижала ладонь к прохладному стеклу. Ей хотелось поверить, что между нею и сестрой всего несколько миллиметров. Достаточно повернуть ключ, прижаться к маленькому лицу и произнести все слова, которых не хватило тогда, на лестнице. Она уже видела, как дрожат Лизины губы, хотя за стеклом никого не было.
— В детстве у нас была игра, — сказала Марта, заставляя себя говорить спокойно. — Мы придумывали друг другу тайные имена. Тебя я называла Капитаном Железным Клювом. Как ты называла меня?
— Марточка, — немедленно ответил голос. — Ты была моей большой сестрой.
Ответ оказался слишком правильным и потому неверным. Лиза никогда не выбирала ласковых имён. Она называла Марту «Адмирал Селёдка» и требовала, чтобы та представлялась так даже перед гостями. Однажды Марта расплакалась от стыда, а Лиза неделю собирала для неё ракушки в знак извинения.
— Неплохо, — сказала Марта. — Но в следующий раз выучи детство лучше.
Внутри шкафа что-то ударило в стекло с такой силой, что на нём побежала тонкая белая трещина.
— Ты не имеешь права! — выкрикнул уже незнакомый голос, хриплый, сиплый. — Ты пришла за тем, что тебе не принадлежит!
Даниэль встал между Мартой и дверцей. Она заметила, что на его запястье вновь потемнела старая полоска, оставленная красной нитью. Город отзывался на его присутствие, будто узнал человека, которому давно выдал счёт.
— Не защищай меня от каждого звука, — тихо сказала Марта. — Если ты пострадаешь, потому что я решила не слушать тебя, мы оба окажемся в той же ловушке.
— Я защищаю не тебя от шкафа. Я защищаю шкаф от тебя, — ответил он с неожиданно живой усталой улыбкой. — Ты сейчас готова разнести половину библиотеки.
Марта хотела возразить и не смогла. Он был прав. Её ярость так долго не имела адреса, что любой предмет, связанный с исчезновением сестры, казался достойной мишенью.
В конце зала на подставке стояла книга посетителей. На обложке не было названия, только отпечаток ладони, продавленный в потемневшей коже. Даниэль отказался прикасаться к ней, но Марта заметила ряд карточек, лежавших сбоку, словно незаконченный каталог.
На первой значилось: «ВОЗВРАТ: ИМЯ».
На второй: «ВОЗВРАТ: ВРЕМЯ».
На третьей: «ВОЗВРАТ: ПРАВО ОТКАЗА».
Последняя карточка была пустой, если не считать едва заметной отметки красным карандашом. Марта поднесла её к свету. На обороте обнаружился адрес: «Палата наблюдения № 4. Через служебную лестницу».
— Палата? — переспросила она. — Значит, здесь была больница?
— Морозов начинал с больницы, — сказал Даниэль. — В то время он ещё называл сделки лечением. Люди охотнее открывают дверь, если на ней написано «помощь».
Марта вспомнила слова Тима о матери, которая наконец-то улыбалась. Сколько людей входили сюда уверенные, что получают спасение, и сколько возвращались с пустотой вместо той боли, от которой их избавили? Может ли человек согласиться на цену, если ему рассказывают только о выгоде?
В коридоре за библиотекой пахло спиртом, мокрой известью и чем-то сладким, похожим на гнилые груши. Свет загорался не впереди них, а позади, оставляя каждый следующий поворот в темноте. Марта шла осторожно, держась рукой за стену. От влажной штукатурки на ладони оставался серый след.
— Расскажи мне про Морозова, — попросила она. — Не то, что он обещал людям. Что он сделал в самом начале?
Даниэль не сразу ответил. Его шаги звучали тихо, будто пол поглощал звук прежде, чем тот успевал разнестись.
— Он лечил моих ровесников. Детей с заболеваниями, от которых не было лекарств. Некоторые действительно выздоравливали. Сначала он требовал у родителей только воспоминания: голос их матери, первый день в школе, запах дома. Он утверждал, что прошлое уже случилось и потому ничего не стоит.
— Но потом выяснилось, что прошлое нельзя вытащить, не зацепив будущее.
— Да. Человек, забывший, как его обнимали, иначе обнимал собственных детей. Женщина, отдавшая память о любви, могла остаться рядом с мужем, но переставала понимать, зачем он ей нужен. А Морозов называл это побочным эффектом.
Они остановились перед дверью с матовым стеклом. Под ним кто-то написал мелом: «НЕ ЗОВИТЕ ИХ ПО ИМЕНИ». Мел был свежим. На полу под дверью лежала детская варежка, голубая, с оторванной пуговицей.
Марта присела и подняла варежку за кончик. Внутри оказалась записка, скатанная в узкую трубочку. На бумаге неровным почерком было выведено: «Если мама забудет меня, скажите, что я всё равно её сын».
— Тим, — прошептала Марта.
— Не обязательно его, — сказал Даниэль. — Нерея умеет повторять чужую боль.
— А если это его записка, нам нельзя просто оставить её здесь.
Она спрятала бумагу в сумку рядом с фотографией. Это не было сделкой. Она ничего не просила у города и не обещала ему. Она просто унесла слова ребёнка туда, где их могли прочитать.
За дверью обнаружилась палата с шестью железными кроватями. На одной лежал складной метр, на другой — кукла без глаз. Возле каждой стояла табличка с двумя датами. Под первой было написано «было», под второй — «могло быть».
Марта подошла к последней кровати. Табличка гласила: «Л. ВЕТРОВА. ДЕВЯТЬ ЛЕТ. НАБЛЮДЕНИЕ НЕ ЗАВЕРШЕНО».
Ей стало дурно. Девятнадцать лет они с матерью жили так, будто отсутствие тела означало отсутствие ответа. А здесь кто-то аккуратно записал девять лет, словно речь шла о росте и весе ребёнка.
— Почему девять? — спросила она. — Почему она не выросла хотя бы здесь?
— Потому что Морозов удерживает момент выбора, — ответил Даниэль. — Он не умеет возвращать время. Он умеет заставлять его снова и снова приходить к одной двери.
В изголовье кровати стоял магнитофон. Старый, двухкассетный, с серой кнопкой воспроизведения. Марта нажала на неё прежде, чем Даниэль успел её остановить.
Из динамика донёсся шорох плёнки, а затем детский голос, уже не похожий на голос из шкафа.
— Меня зовут Лиза Ветрова. Сегодня среда. Я не боюсь темноты. Мама говорит, что смелым девочкам всё можно, но это неправда. Мне нельзя возвращаться домой, пока не найдут другой способ.
Плёнка заскрипела. Послышались шаги и глухой голос мужчины:
— Кто велел тебе это записывать?
— Никто. Я хочу, чтобы Марта знала: я не ушла потому, что её не люблю.
Марта вцепилась в край кровати. Она знала, что голос можно подделать. Но этот голос дышал, сбивался и упрямо произносил длинное «р» так, как Лиза училась произносить его перед школой. Ужаснее всего было не сходство. Ужаснее — неуверенность, с которой маленькая девочка пыталась быть взрослой.
— Там есть дата? — спросила Марта, едва слышно.
Даниэль проверил кассету. На бумажной наклейке стояло «Запись 19. Не заменять».
— Я не буду говорить, что она настоящая, — сказал он. — Пока мы не узнаем, кто её записал.
Марта посмотрела на него. За все эти часы он впервые предложил ей не веру, не утешение, а сомнение, которое они могли разделить. И именно за это ей захотелось подойти ближе.
— Спасибо, — сказала она.
— За что?
— За то, что не сказал: «Видишь, она жива». Я бы поверила. А потом ненавидела бы тебя за это.
Он осторожно снял кассету, не порвав бумажную наклейку, и протянул её Марте. На мгновение их пальцы соприкоснулись. В обычном мире такое прикосновение ничего бы не значило. Здесь же, среди кроватей и записей о чужих жизнях, оно показалось обещанием, которого никто не требовал.
В дальнем углу загорелась лампа. Под ней обнаружилась стена, покрытая фотографиями детей. У каждого ребёнка на груди висел номер. Несколько лиц были перечёркнуты, а под снимками карандашом стояло одно и то же слово: «возвращён».
Марта увидела снимок маленького Даниэля. Рядом — фотографию мальчика с таким же разрезом глаз. Михаил. На его снимке вместо отметки «возвращён» стояло: «ОСТАВЛЕН КАК СВИДЕТЕЛЬ».
— Даниэль, — сказала она.
Он подошёл к стене и замер. Не потянулся к фотографии и не произнёс имени брата. Марта увидела, что он пытается сделать то, чему учил её всю дорогу: не отвечать, пока не поймёт, кто зовёт.
Под фотографией Михаила лежал листок с подписью Аркадия Морозова. «Дело открыто до завершения сделки Ветровых. Свидетель не может быть освобождён, пока не установлен получатель выгоды».
— Значит, Михаил здесь не из-за твоей ошибки, — сказала Марта. — По крайней мере, не только из-за неё. Его удерживают как доказательство.
Даниэль взял листок, но не стал прятать. Прочитал ещё раз, медленно и внимательно, словно боялся, что при повторном чтении слова изменятся.
— Если он свидетель, — произнёс он наконец, — значит, существует то, что он видел.
— И то, что Морозов не хочет показывать.
С улицы донёсся первый далёкий удар колокола. Свет в палате мигнул. На стекле двери проступили влажные отпечатки маленьких ладоней — десятки, одна поверх другой.
— Прилив, — сказал Даниэль. — Нужно идти.
Марта положила кассету рядом с запиской Тима. Потом вынула из сумки карандаш и на свободном обороте больничной карточки написала: «Ни одна чужая жизнь не может быть платой за мою». Она оставила карточку на кровати Лизы.
На обратном пути дверь палаты уже не открывалась внутрь. Она вела в узкий коридор с часами, застывшими на разных минутах. В его конце светилась красная надпись: «АРХИВАРИУС ПРИНИМАЕТ ПОСЛЕДНЕГО ПОСЕТИТЕЛЯ».
— Не последнего, — сказала Марта. — Нас двое.
— Может быть, в этом и есть его ошибка, — ответил Даниэль.
И они пошли вместе.
⁂
За дверью с красной надписью не оказалось ни Морозова, ни секретаря. Там стоял стол, накрытый белой скатертью, и два стула. На столе лежала папка, перевязанная такой же красной нитью, какую Даниэль когда-то носил на запястье. Стрелки часов на стенах коридора оставались неподвижными; здесь же маленькие настольные часы шли, но секундная стрелка двигалась против привычного направления.
— Он хочет, чтобы мы сели, — сказала Марта.
— Тогда не будем.
Даниэль подошёл к столу, не касаясь его. Откуда-то из стены доносился звук воды, тихий и равномерный, словно за ней работал насос. Марта заметила на столешнице две выцветшие отметки: одна была на высоте детской ладони, другая — заметно выше. Кто-то годами измерял здесь рост ребёнка.
На папке значилось: «Дело Ветровых. Согласие не установлено».
— Странно, — сказала Марта. — Во всех записях Морозов ведёт себя так, будто сделка уже заключена. А здесь прямо написано, что согласия не было.
— Для него это не противоречие. Он привык считать молчание согласием.
Она развязала нить кончиком карандаша. На первом листе был нарисован план бухты Семи Ветров. От дома её родителей к каменной лестнице тянулась тонкая линия, помеченная цифрами «17—23». Под планом стояла дата исчезновения Лизы. Рядом — подпись отца. Но в графе «получатель» рукой другого человека было выведено: «Не определён».
— Отец не подписывал передачу Лизы, — произнесла Марта. — Он подписывал что-то другое.
Даниэль прочитал следующий лист. Его лицо стало напряжённым.
— Он просил вернуть тебе будущее, которое, по словам Морозова, ты потеряешь.
— Какое будущее?
Даниэль не ответил. Вместо этого протянул ей медицинское заключение. На бумаге говорилось о редкой болезни, якобы обнаруженной у Марты в шестнадцать лет. Диагноз был напечатан уверенным канцелярским языком. Под ним стояли фамилия врача и печать клиники, которой давно уже не существовало.
Марта вспомнила ту осень. Усталость после школы. Несколько обмороков. Мать, которая водила её на обследования и уверяла, что врачи ничего серьёзного не нашли. Через месяц всё прошло. В семье перестали об этом говорить.
— Меня лечили? — спросила она.
— Возможно, — осторожно сказал Даниэль. — Но Морозов записал диагноз сам. Нельзя верить ему лишь потому, что у него есть бланк.
Марта долго смотрела на бумагу. Она привыкла представлять отца человеком, который всегда знал правильный ответ. Ей было легче ненавидеть его за очевидную сделку, чем признать, что он мог испугаться, ошибиться и уже потом понять, у кого попросил помощи.
— Если он хотел спасти меня, почему забрали Лизу?
Даниэль перевернул страницу. В графе «поручитель» стояло имя младшей сестры. Не подпись взрослого — корявые буквы, похожие на Лизины школьные упражнения. Ниже красными чернилами была сделана пометка: «Несовершеннолетняя сторона. Договор недействителен до повторного подтверждения».
— Вот почему она остаётся девятилетней, — тихо сказал он. — Нерея удерживает тот миг, когда ребёнок не мог дать согласие. Морозову нужен кто-то, кто подтвердит сделку за неё.
Марта ощутила дурноту, но не отвела глаз.
— Он хочет, чтобы это сделала я.
— Или твоя мать. Или любой, кого Лиза любила настолько, что тот согласится на условия, не прочитав их.
Тихий звук воды за стеной прекратился. Снаружи послышался скрип колёс. К столу подъехала тележка, хотя в комнате никто не открывал дверь. На ней стояли два стакана воды и тарелка с тонко нарезанными яблоками.
— Он помнит, — сказала Марта.
— Что?
— Лиза боялась больничных палат. Когда она лежала с температурой, мама резала яблоки вот такими ломтиками. Это было единственное, что Лиза соглашалась есть.
Даниэль забрал тарелку с тележки, но не взял ни кусочка. Он поставил её на пол у стены.
— Не ешь то, что здесь предлагают.
— Я и не собиралась. — Марта присела перед тележкой. На нижней полке лежала ещё одна карточка. — Посмотри.
На карточке были две колонки: «Возвращение сестры» и «Срок обязательства». Во второй колонке вместо числа стояло одно слово: «Всегда».
Марта рассмеялась. Смех вышел чужим и резким.
— Вот и цена. Не годы, не память, не чужое детство. Он хочет, чтобы я осталась здесь вместо неё навсегда.
— Если подпишешь, — сказал Даниэль.
— А если не подпишу, Лиза останется.
— Возможно. Мы ещё не видели саму Лизу. Мы знаем только то, что хочет показать нам Морозов.
Она поднялась. Даниэль стоял так близко, что мог бы коснуться её плеча, но не делал этого. Несколько часов назад Марта восприняла бы его сдержанность как холодность. Теперь понимала: он оставлял решение за ней даже тогда, когда сам боялся его последствий.
— Ты ведь знаешь, что я не смогу уйти, пока не пойму, жива ли она, — сказала Марта.
— Знаю.
— И всё равно идёшь со мной.
— Да.
— Почему?
Он посмотрел на собственную руку, где под кожей проступала тёмная полоса старой клятвы.
— Потому что однажды я решил за брата. Сказал себе, что знаю, чего он хочет. И потерял его. Я больше не собираюсь называть любовью решение, которое принял вместо другого человека.
Марта помолчала, затем осторожно взяла его за руку. Она не просила его обещать, что всё закончится хорошо. Такое обещание в Нерее стоило бы слишком дорого.
— Тогда не решай за меня, — сказала она. — Но когда я начну делать глупости, спорь со мной.
— Это я умею.
— Уже заметила.
Они улыбнулись почти одновременно, и на короткую секунду комната перестала быть ловушкой. Даниэль провёл большим пальцем по костяшке её пальца. Марта почувствовала, насколько холодна его кожа. Не только от сырости: словно часть тепла всё время оставалась по другую сторону невидимой двери.
Между ними было всего несколько сантиметров. Марта могла бы сделать шаг. Ей хотелось это сделать. Но именно тогда на столе щёлкнули часы.
Секундная стрелка пошла вперёд.
Под белой скатертью появился новый лист. На нём было написано: «Л. Ветрова может говорить от своего имени в комнате наблюдения. Срок действия свидетельства — до первого прилива».
— Значит, у нас есть способ услышать её, — сказала Марта.
— И очень мало времени.
Они не взяли предложенные стаканы и не сели на приготовленные стулья. Марта сложила копии листов в сумку, оставив на столе оригинал с пустой строкой для подписи. На пороге она ещё раз оглянулась.
Вода в стаканах поднялась почти до краёв, хотя их никто не касался. На гладкой поверхности проступило лицо девятилетней девочки. Лиза беззвучно шевельнула губами.
Марта не ответила. Вместо этого достала карандаш и написала на обороте своей ладони три слова: «Проверить. Услышать. Спросить».
Даниэль прочитал их и кивнул.
В конце коридора загорелась зелёная лампа. Под ней открылась дверь в узкую лестничную клетку. Где-то наверху слышался гул моря, а внизу — ровное дыхание человека, который ещё не знал, что к нему идут.
Они выбрали лестницу вниз.
⁂
Аркадий Морозов встретил их в пустой операционной. Он выглядел не старше сорока, хотя на плёнках девятнадцатилетней давности уже был седым. Вокруг стояли часы, механизмы которых заменяли хирургические инструменты.
«Людям не нужен другой мир, — сказал он. — Им нужен второй шанс». Морозов начинал как врач, пытавшийся спасать детей, которых медицина не могла спасти. Он научился переносить неслучившиеся исходы из Нереи в реальность, но каждый спасённый год должен был быть взят из другой жизни.
— Вы крадёте будущее, — сказала Марта.
— А вы не украли бы его ради сестры?
Он предложил вернуть Лизу ребёнком, прямо в ночь исчезновения. Марта увидела перед собой девочку с корабликом и шагнула вперёд. Но девочка отбрасывала две тени. Настоящая Лиза отбрасывала одну. Марта отвернулась. Морозов улыбнулся: «Вы уже научились говорить нет. Посмотрим, надолго ли».
Даниэль рассказал, что ещё ребёнком едва не умер от болезни. Его мать заключила с Морозовым первую сделку: отдала часть собственных непрожитых лет, чтобы сын выжил. Однако спасение не освободило его от Нереи. Много лет спустя, уже после исчезновения Лизы, Сергей Ветров пытался найти младшую дочь и помог Даниэлю выбраться из города. За право провести его через закрытую дверь Сергей отдал часть воспоминаний о Лизе. Это была другая сделка — не та, с которой началось дело о болезни Марты и в которой Морозов позднее подделал подпись девятилетней поручительницы.
— Значит, отец помог тебе вернуться, — тихо сказала Марта.
— Да. Он дал мне возможность уйти. А я слишком долго думал, что обязан расплатиться за это чужими судьбами.
Он показал шрам на запястье: красная нить легла точно поверх тонкой белой полосы. Такой же нитью Сергей вывел его из Нереи много лет назад. Марта не знала, как относиться к человеку, которому помог её отец, но понимала: чужая помощь не делает спасённого вечным должником. — Долг не даёт тебе права решать за меня, — сказала она. Даниэль кивнул и отпустил её руку.
По рельсам, уходившим к затонувшей станции, прошёл поезд без машиниста. Вагоны были освещены, за окнами сидели люди, которых Марта узнавала по семейным альбомам. В последнем вагоне стоял отец. Он был старше, чем в день смерти, и держал в руках пустую фоторамку.
Марта бросилась к двери, но отец отрицательно покачал головой. Через стекло она прочла по губам: «Я не здесь». Поезд ушёл в темноту, оставив на платформе запах горячего железа и страницу из дневника Сергея.
На странице отец признавался, что Нерея умеет подделывать не только лица, но и утешение. «Если увидишь меня, — писал он, — вспомни: любящий человек не просит живых умереть ради встречи». Марта сложила лист и поняла, что впервые за годы смогла вспомнить отца без обиды. Даниэль, стоявший рядом, ничего не сказал; его молчание оказалось бережнее любых слов.
Они нашли двойник родительского дома на улице, которой не существовало на карте. За второй дверью Марта услышала собственный смех — счастливый, лёгкий. Там, за порогом, шестнадцатилетняя Марта не отпустила Лизу в ночь шторма. Сёстры выросли вместе. Но каждое зеркало в том доме отражало пустую кровать взрослой Марты.
Лиза из альтернативной жизни подошла к двери. Ей было двадцать восемь, она носила очки и говорила уверенно. «Я настоящая настолько, насколько ты в меня веришь», — произнесла она. Марта увидела на её руке отсутствие маленького шрама, который у сестры остался после падения с велосипеда.
Она закрыла дверь. Изнутри раздался удар, затем второй, третий. В этот раз Марта не обернулась. «Ты ищешь живую сестру, а не возможность перестать жалеть себя», — сказал Даниэль. Марта ответила, что эти вещи труднее разделить, чем он думает.
⁂
Они вышли из дома, который мог бы стать их настоящим, через дверь чёрного хода. В Нерее эта дверь выходила не во двор, а на узкую улицу с молочными окнами. Ни в одном окне не было отражения. Марта оглянулась и увидела, что дом исчез. На его месте стояла глухая кирпичная стена, влажная от морского тумана.
— Ты знал, что так будет? — спросила она.
— Знал, что дом попытается тебя удержать. Не знал, что он покажет.
— Ты говоришь так, будто у города есть собственные желания.
Даниэль достал из кармана часы. Стрелки двигались против часовой стрелки, хотя секунды на циферблате прибавлялись. Он закрыл крышку.

