
Полная версия:
"Когда море отступит"
Женщина улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз.
— У тебя в голове сестра всё ещё девятилетняя. У меня она стала взрослой. Иногда она уезжает и месяцами не звонит. Иногда лжёт. Иногда говорит вещи, которые нельзя простить за один вечер. И я всё равно люблю её. Только в моей жизни любовь не может исправить остального.
— Чего остального?
— Идём. Покажу.
Женщина протянула руку. На её запястье краснел тонкий след от верёвки. Марта вспомнила лопнувшую нить, обернулась к Даниэлю. Он стоял у края площади, не приближаясь. Когда их взгляды встретились, он отрицательно покачал головой.
— Не ходите с ней за арку, — сказал он. — Внутри воспоминания начинаются с того, что человек считает самым желанным, а заканчиваются тем, что он согласился не замечать.
— Это она? — спросила Марта.
— Она — настоящая возможность. Но не настоящее прошлое. Разница здесь стоит очень дорого.
Двойница рассмеялась — коротко, почти нежно.
— Он говорит так, будто ты обязана понять. Спроси, сколько раз он сам открывал дверь, зная цену.
Даниэль побледнел. Марта заметила это и поняла, что женщина ударила точно. Его пальцы машинально коснулись серебряного кольца.
— Сколько? — спросила Марта.
— Один раз, — ответил он. — Этого хватило.
— Для чего?
— Чтобы я перестал считать себя человеком, которому можно доверять без доказательств.
На мгновение Марте показалось, что это первый честный ответ, который он дал ей за весь день. Но двойница уже повернулась и пошла к арке.
Марта последовала за ней.
За проходом оказалась узкая улочка с мокрыми булыжниками. В окнах горел тёплый свет. Из одного дома доносилась музыка, в другом спорили о том, сколько соли положить в суп. Воздух пах дрожжевым тестом и табаком. Всё здесь было до такой боли обыкновенным, что Марта захотела заплакать.
В конце улицы висела вывеска: «Мастерская Ветровой». В витрине стояли старые фотографии. На одной из них мать была молодой, а отец — живым. Возле них смеялась взрослая Лиза, высокая, с короткими волосами.
Марта приблизилась к стеклу. На соседнем снимке та же Лиза держала за руку маленького мальчика. Под фотографией была написана дата, относящаяся к будущему. Чуть ниже стояла другая рамка — с портретом самой Марты и чёрной лентой в углу.
— Почему здесь моё фото? — спросила Марта.
Двойница остановилась у витрины. Её плечи опустились.
— Ты хотела знать, счастлива ли я. В первое утро после той ночи я была счастлива. Потом наступил следующий день. Потом следующий. Мы росли, ссорились, любили, ошибались. Я берегла Лизу так яростно, что перестала слышать, чего она хочет. Мне казалось, если хоть раз не отвечу на её звонок, море вернётся за ней.
Она приложила ладонь к стеклу. В отражении на секунду появились не две женщины, а одна: Марта в тёмном пальто, стоящая перед собственной фотографией в траурной раме.
— И что случилось? — тихо спросила Марта.
— Когда пришло время платить, я попыталась заплатить сама. Но у этого города нет счёта, на котором можно поставить только свою подпись. Он берёт то, чего коснётся твой выбор. Я хотела удержать сестру. Вместо этого сделала её должницей.
Из-за поворота донеслись быстрые шаги. По улице бежала девочка лет десяти с двумя косами. Двойница резко схватила Марту за локоть и увела в тень. Ребёнок пробежал мимо, не заметив их. У неё было лицо Лизы.
— Почему она маленькая? — прошептала Марта. — Ты сказала, что она выросла.
— Потому что этот город показывает не то, что случилось, а то, что тебе сейчас нужнее увидеть. Если ты начнёшь верить каждому окну, он получит право решить за тебя, какой из дней оставить.
Двойница разжала пальцы. На рукаве Марты остались четыре мокрых пятна.
— Я пришла не затем, чтобы забрать твою жизнь, — сказала она. — Я пришла предупредить: здесь можно выбрать счастливое воспоминание вместо настоящего человека. И выбор будет казаться милосердным.
— Тогда помоги мне найти Лизу.
— Я могу привести тебя к месту, где хранятся имена. Но дальше пойдёшь сама. Меня туда не впустят второй раз.
Они вернулись на площадь другой дорогой. Пока шли, Марта пыталась выстроить в голове сказанное: существовала жизнь, где сестра осталась с ней, но её цена не была выплачена до конца; существовал Даниэль, который уже однажды выбрал за другого; существовал город, где желание могло выглядеть как доказательство. Всё это не давало ни одного ответа на самый простой вопрос: где сейчас её Лиза?
Даниэль ждал у дверей каменного здания. Он не спросил, что показала двойница. Вместо этого достал из кармана узкий платок и протянул Марте. Только тогда она заметила, что сильно расцарапала ладонь, вцепившись в металлическую ограду у витрины.
— Вы могли пойти за нами, — сказала она.
— Мог. Но тогда вы подумали бы, что я выбираю, чему вам верить.
— А вы не выбираете?
— Постоянно. Поэтому и стараюсь хотя бы иногда останавливаться.
Марта взяла платок. На ткани пахло дождём и старой бумагой. Даниэль осторожно придержал её руку, пока она обматывала ладонь, и отпустил прежде, чем прикосновение стало похожим на обещание. Неожиданно это тронуло сильнее любых заверений.
Двойница стояла в нескольких шагах. Белизна её пальто тускнела вместе с возвращавшимся светом фонарей.
— Не ищи жизнь, где ты никогда не ошибалась, — сказала она Марте. — Такой жизни не было ни у одной из нас.
— Как мне тебя называть?
Женщина задумалась.
— Никак. Я не хочу отнимать у тебя имя.
Она отступила под арку. Ветер прошёл по площади и унёс последние капли с её рукавов. Когда Марта моргнула, женщина исчезла. На мокрой брусчатке остались следы, ведущие к стене и обрывающиеся перед ней.
На ступенях каменного здания сидел мальчик в ботинках не по размеру. Он пытался завязать шнурок, но пальцы не слушались. Нос у него был красным от холода, а на мокрой рубашке виднелась вышитая синяя птица.
Марта остановилась. Даниэль уже взялся за ручку двери, но, заметив мальчика, убрал руку.
— Ты чей? — спросил он.
— Мамин, — ответил мальчик и посмотрел на Марту с той деловитой серьёзностью, какой дети прикрывают страх. — А вы умеете считать назад?
— Смотря откуда.
— От двенадцати. Мне велели, пока досчитаю, не вставать.
— Кто велел?
Мальчик пожал плечами. По дорожке тянулась мокрая нитка; она выходила из рукава его рубашки и уходила под тяжёлую дверь. На каждом ударе невидимых часов нитка вздрагивала.
— Мы пойдём, — негромко сказал Даниэль.
— Он останется здесь? — Марта не узнала собственный голос.
— Если мы сейчас войдём, да.
Она присела рядом. Камень оказался холоднее ноябрьского ветра. На внутренней стороне запястья мальчика были написаны чернилами две строчки: «Двенадцать минут тишины. За одно утро без боли».
— Как тебя зовут?
— Тим. Только мама зовёт Тимошей, когда не сердится. Она долго болела. А сегодня улыбалась и сказала, что мы поедем к морю. Потом пришёл мужчина с чемоданом и сказал, что за хорошее утро надо расплатиться. Я сперва подумал, у нас нет денег.
Марта осторожно коснулась надписи. Чернила не размазывались.
— И что ты ему сказал?
— Что могу отдать свой день рождения. Я всё равно не люблю, когда все смотрят. Но он сказал, что день рождения не подойдёт. Ему нужно, чтобы мама забыла мой голос.
У Марты пересохло во рту.
Даниэль опустился на корточки по другую сторону мальчика.
— Тим, посмотри на меня. Если ты сейчас услышишь маму за дверью, не открывай. Она не там.
— Но мне сказали, что там она перестанет плакать.
— Возможно, — ответил Даниэль. — Только потом она не узнает, почему ей больше не больно. И тебя не узнает.
Мальчик стал расправлять шнурок, хотя тот уже лежал ровно.
— А можно, чтобы она не болела и помнила меня?
Вопрос повис между ними, как звук, которому не давали затихнуть. Марта вспомнила, сколько раз в юности просила о точно таком же чуде: вернуть Лизу и оставить всё остальное нетронутым. Ей никогда не приходило в голову, что для чуда могут потребовать чужую память.
Из-за двери послышалось пение. Женский голос пел колыбельную очень тихо, сбиваясь на последних словах. Тим рванулся к ручке.
— Мама!
Даниэль не удержал его силой. Он подставил ладонь между детской рукой и железом — и нитка, шедшая из рукава, мгновенно обвилась вокруг его пальцев. Мужчина резко побледнел. На секунду показалось, будто у него на лице прибавилось десять лет.
— Прекрати! — Марта схватила его за плечо.
— Уведи мальчика. К часовой лавке. Там не умеют отказывать в помощи детям.
— А ты?
Он попытался улыбнуться.
— У меня есть запас времени.
Марта впервые увидела, насколько бессмысленной была эта фраза в городе, где время превращали в товар. Нитка потемнела, а на его запястье выступил узкий след, словно от туго затянутой проволоки.
— Нет, — сказала она. — Мы не будем платить за чужую жестокость тем же способом.
Она вспомнила слова двойницы: город показывает не случившееся, а то, что человеку сейчас нужнее увидеть. Значит, песня за дверью могла быть приманкой. Но надпись на руке Тима была настоящей — и её смысл тоже.
— Тим, — спросила Марта, — когда мама пела тебе эту песню в последний раз?
— Вчера. Она забыла второй куплет и рассердилась.
— А голос за дверью его помнит?
Мальчик прислушался. Пение стало громче. Женщина за дверью безошибочно пропела второй куплет, которого мать не могла вспомнить уже несколько лет.
— Это не мама, — прошептал Тим.
Нитка дёрнулась. Даниэль пошатнулся, но удержался на ногах.
Марта вытащила из сумки карандаш, которым обычно помечала повреждения на старых фотографиях, и на свободной части запястья мальчика написала: «Тим помнит маму. Мама помнит Тима». Буквы вышли неровными.
— Здесь ничего не дают просто так, — произнесла она в сторону двери. — Но и вы не можете забрать то, на что вам не дали согласия. Он ребёнок. Он не заключал сделку.
Пение оборвалось. За дверью что-то тяжело передвинули.
Нитка с пальцев Даниэля сползла на камень и превратилась в узкую полоску морской травы. Чернильная надпись на руке Тима потускнела. Мальчик заплакал не сразу — сначала посмотрел на них недоверчиво, потом вдруг уткнулся Марте в плечо и затрясся.
Даниэль прислонился к стене. Он дышал медленно, будто учился делать это заново.
— Почему ты не сказал, что так можно? — спросила Марта.
— Потому что не знал. — Он посмотрел на её карандаш. — Я слишком долго привыкал выбирать, какой долг выплатить первым. И перестал спрашивать, был ли долг вообще.
Марта подняла Тима за руку. Они отвели его к лавке часовщика на соседней улице. Там женщина в толстом вязаном жилете узнала вышитую птицу на его рубашке, крепко обняла мальчика и обещала найти его мать до следующего удара колокола. Тим, уже уходя, обернулся и попросил Марту записать ему первый куплет колыбельной — на всякий случай.
Когда они вернулись к библиотеке, дверь стояла приоткрытой. Внутри не было слышно ни пения, ни шагов.
— Ты мог остаться без своих лет, — сказала Марта.
— Мог.
— И всё равно подставил руку.
Даниэль не ответил сразу. На коже у него осталась тонкая красная борозда.
— Девятнадцать лет назад я стоял перед другой девочкой, — сказал он. — Тогда мне казалось, что если я просто выполню правила, всё обойдётся. Не обошлось.
Марта не стала говорить, что прощает его. Она ещё не знала, за что именно должна была бы простить. Но когда он открыл дверь, она вошла рядом с ним, а не вслед за ним.
⁂
Внутри пахло сырой кожей переплётов, железом и чем-то сладким, напоминающим яблоки, забытые на зиму в закрытом погребе. Марта ожидала увидеть большой читальный зал, но сначала они попали в тесную прихожую. Вдоль стен стояли стойки для мокрых зонтов. С одного из крючков свисало детское пальто, зелёное, с отпоротой пуговицей. Под ним темнела лужица, хотя капель с ткани не падало.
— Здесь тоже принимают плату? — спросила Марта.
— Здесь её записывают, — ответил Даниэль. — И иногда переписывают задним числом.
В глубине прихожей висело зеркало. Марта увидела в нём себя — измученную, с мокрыми волосами и красной полоской на запястье. Но за её плечом не отражался Даниэль. Там стоял мальчик лет десяти, с прядью светлых волос на лбу. Он смотрел прямо в зеркало, а когда Марта обернулась, за спиной никого не оказалось.
— Ты его видел?
Даниэль не стал делать вид, что не понял вопроса.
— Это мой брат, — сказал он. — Только не смотри больше туда. Нерея показывает то, за что человек согласился бы заплатить прежде, чем успел подумать.
Марта вновь повернулась к зеркалу — и заставила себя отвернуться прежде, чем успела найти в нём Лизу.
За второй дверью находился настоящий зал. Под тяжёлым стеклянным потолком тянулись ряды столов, каждый с лампой под зелёным абажуром. Свет шёл не от ламп, а из самой воды за стеклом: над ними медленно проплывали большие тёмные тени. Впервые Марта остро почувствовала, что находится не в городе, построенном на дне после отлива, а в городе, который всё ещё оставался под морем. Вода снаружи не исчезла. Она лишь дала им коридор.
У стола выдачи лежал журнал. На первой странице аккуратным почерком было выведено: «Книги выдаются живым. Возврат — по истечении возможности». Следом шли десятки фамилий. Некоторые были перечёркнуты, некоторые окружены тонкой чернильной рамкой.
— Не открывай ничего, на чём нет даты, — сказал Даниэль.
— Ты умеешь разговаривать иначе, чем запретами?
— Умею. Когда мы выйдем, попробую.
Она хотела съязвить в ответ, но заметила, как он держится за край стола. Красная борозда, оставшаяся после спасения Тима, уже не выглядела царапиной. Кожа вокруг неё была серой, будто старая бумага.
— Покажи руку.
— Времени мало.
— Поэтому покажи сейчас.
Он послушался. Полоса шла от запястья к локтю. Под кожей словно проступили бледные цифры: три, затем два, затем опять три. Марта осторожно коснулась его предплечья.
— Это годы?
— Возможно. Нерея не слишком аккуратна в расчётах.
— Ты мог сказать мне раньше.
— И ты остановила бы меня?
— Я хотя бы знала бы, что происходит.
Даниэль наконец посмотрел на неё, и в его лице впервые не было привычной сдержанности.
— Ты права. Я слишком часто называю молчание защитой, когда на самом деле боюсь услышать ответ.
Из дальнего угла раздалось шуршание страниц. За библиотечным столом сидела женщина в строгом платье. Лицо у неё казалось совершенно обыкновенным, пока Марта не попыталась запомнить его: глаза расплывались в памяти, нос менял форму, а рот оставался только красноватой линией.
— Читатели Ветрова и Вейл, — произнесла женщина, не поднимаясь. — Вход разрешён. Одна запись на каждого. Книги не выносят из зала.
— Нам нужен архив последнего прилива, — сказал Даниэль.
— Обычный читатель ищет ответ. Вы ищете разрешение изменить вопрос.
Женщина провела длинным пальцем по каталожной карточке, которая сама выскользнула из ящика. На ней стояло имя: «ВЕТРОВ СЕРГЕЙ АНДРЕЕВИЧ». Марта шагнула вперёд.
— Мой отец умер четыре года назад.
— Здесь это не возражение, — ответила библиотекарь.
Карточка раскрылась, как сложенная гармошкой бумага. На внутренней стороне проступили две строки. Первая: «Просьба: сохранить жизнь старшей дочери». Вторая: «Предложенная плата: не определена».
Марта почувствовала, будто воздух выбили из лёгких. Она прочла ещё раз, медленно, по слогам.
— Нет. Отец не мог.
— Просьба подана, — сказала женщина. — Сделка не завершена. Поручительство принято третьим лицом.
Палец библиотекаря переместился к следующей строке. Там значилось: «ВЕЙЛ ДАНИЭЛЬ. СРОК — ДЕВЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ».
Марта обернулась к нему.
— Ты знал.
— Я знал, что он обратился к городу, — ответил Даниэль. — Не знал, на чьё имя составлена запись, пока не увидел тебя на лестнице.
— И ты взял долг на себя?
— Я попытался остановить обмен. Нерея согласилась отсрочить его, если кто-то останется сторожить дверь. Тогда мне казалось, что девятнадцати лет хватит, чтобы найти выход.
— А Лиза?
Слова дались с трудом. Марта смотрела в одну точку, на крошечную чернильную звёздочку возле имени отца.
— Она услышала наш разговор, — сказал Даниэль. — Она узнала, что город придёт за тобой. И пришла к лестнице раньше назначенного часа.
— Девятилетний ребёнок сам решил заменить меня?
— Я не просил её. Никто не должен был просить. Она принесла игрушечный кораблик и сказала, что если город умеет менять будущее, пусть возьмёт её будущее, а твоё оставит тебе.
Марта опёрлась ладонью о стол. Вспомнились последние слова сестры: одну из нас они обязаны отпустить. Девочка не повторяла чужую страшилку. Она знала, какую сделку предлагает.
— Почему ты не рассказал мне этого у маяка?
Даниэль выдохнул.
— Потому что ты бы решила, что должна немедленно отдать себя взамен. Я видел это уже однажды. Я думал, что сумею удержать тебя от той же ошибки.
— А вместо этого снова выбрал за меня.
Он опустил голову.
— Да.
Библиотекарь терпеливо ждала. Затем раскрыла новую карточку.
— Запись о младшей дочери не является договором купли-продажи, — произнесла она. — Девочка предложила себя добровольно, но сделка о сохранении старшей дочери была отменена до принятия платы. Нерея удержала предложенное будущее как невостребованный вклад. Срок хранения истекает с последним приливом.
— Значит, она не была должна городу? — спросила Марта.
— Долг и власть над заложенным — разные вещи, — сказала женщина. — Жители наверху постоянно их путают.
Даниэль шагнул ближе.
— Если договор отменён, верните Лизу.
Библиотекарь подняла взгляд. Лампы на столах мигнули.
— Библиотека хранит записи. Решения выносит Архивариус. Его волю нельзя заменить моей. И помните: вернуть человека — не то же самое, что вернуть ему годы, которые он не прожил.
Марта вспомнила фотографию, на которой сестра оставалась девятилетней. Она представила взрослую Лизу, которая никогда не ходила в школу после третьего класса, не выбирала друзей, не переживала первой любви, не училась быть собой. Ей стало страшно не от возможности потерять сестру ещё раз, а от мысли, что она может встретить человека, совершенно непохожего на свои воспоминания.
— Я хочу увидеть её такой, какой она стала, — сказала Марта. — Не такой, какой мне удобно её помнить.
Впервые на лице библиотекаря проступило определённое выражение. Почти улыбка.
— Тогда вы задали первый правильный вопрос.
В дальнем конце зала зажёгся свет. Между книжными шкафами возник узкий проход. Слева на табличке было написано: «ТО, ЧТО СЛУЧИЛОСЬ». Справа: «ТО, ЧТО МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ».
— У каждой фамилии две страницы, — сказала женщина. — На одной прожитое. На другой возможное. Не путайте их. Ничто на второй странице не становится правдой только потому, что вы этого захотели.
Марта сделала шаг, но остановилась и протянула руку Даниэлю.
Он удивлённо посмотрел на неё.
— Ты не обязана…
— Я знаю. — Она кивнула на его повреждённое запястье. — И ты не обязан делать вид, что тебе не больно. Пока мы здесь, никаких новых долгов без моего ведома. Никаких решений вместо меня. Договорились?
— Договорились.
Он взял её руку не сразу. Пальцы его были холодными, зато прикосновение — удивительно осторожным. Марта вдруг поняла, что за последнюю ночь они оба несколько раз выбирали не доверять друг другу и всё-таки оставались рядом. Доверие, вероятно, и начиналось не с уверенности, что тебя никогда не обманут, а с возможности потребовать правду и услышать её.
Они пошли между шкафами вместе. За стеклянным потолком прошла огромная тень, и на мгновение весь зал затих, словно кто-то снаружи накрыл его ладонью. Марта сжала руку Даниэля крепче. В ответ он не пообещал, что всё будет хорошо. Лишь замедлил шаг, чтобы они вошли в темноту одновременно.
⁂
За дальними столами стояли шкафы с книгами, тонкими, как тетради. На корешках вместо названий значились имена. Марта нашла свою фамилию среди сотен других. В книге «Марта Ветрова» было две страницы: первая рассказывала о её настоящей жизни, вторая — о той, где Лиза никогда не исчезала.
На второй странице Марта умерла в двадцать семь. Она закрыла книгу прежде, чем прочитала причину. Даниэль нашёл собственный том, но все листы были вырваны. «Кто-то уже выбрал мою судьбу», — сказал он без удивления.
В каталоге имён Лиза числилась не пленницей, а «архивариусом последнего прилива». Рядом красными чернилами был указан срок: до рассвета. Марта сорвала лист каталога, но тот превратился в мокрую соль. За библиотечным столом возникла женщина без лица и произнесла: «Хранительницу нельзя вывести. Её можно только заменить».
⁂
Марта поставила свою книгу обратно на полку, но не сразу разжала пальцы. На обложке остался влажный отпечаток её ладони. Она подумала о второй странице, о собственной смерти в двадцать семь лет, и удивилась не страху, а тому, как быстро в ней проснулось желание узнать причину. Стоило увидеть чужую версию своей жизни — и настоящая уже казалась черновиком.
— Покажи мне, где твоя книга, — сказала она.
Даниэль стоял у соседнего стеллажа. В руках он держал тонкий том с неровно обрезанными листами. На корешке было его имя, однако половина букв потускнела, словно кто-то долго тёр их мокрой тряпкой.
— Ты всё равно ничего не прочтёшь.
— Тогда посмотрим вместе.
Он положил книгу на стол между двумя зелёными лампами. Марта ожидала увидеть вырванные страницы. Вместо этого обнаружила аккуратные прямоугольные прорези там, где должны были быть слова. Сквозь них просматривалась поверхность стола. Казалось, из его жизни вырезали не годы, а саму возможность рассказать о них.
— Кто это сделал?
— Я позволил, — ответил Даниэль. — Считал, что это разумная цена.
Марта подняла взгляд. Он не смотрел на неё, следя за слабой пульсацией света внутри лампы.
— За что?
— За надежду услышать голос Михаила ещё раз.
Имя прозвучало непривычно мягко. Марта вспомнила мальчика в зеркале: светлую прядь, серьёзное лицо, зелёное пальто на крючке в прихожей.
— Твой брат?
Даниэль кивнул.
— Он был младше меня на семь лет. Когда я болел, мать не подпускала его к постели. Ей казалось, что я могу заразить его даже своим страхом. Михаил всё равно приходил ночью, садился по другую сторону двери и рассказывал, что происходило за день. Про голубя со сломанным крылом. Про соседскую собаку. Про то, как он украл у пекаря две булки и вернул одну, потому что почувствовал себя преступником.
Даниэль улыбнулся едва заметно. Марта впервые увидела, как ему идёт эта улыбка, когда в ней нет ни защиты, ни усталой иронии.
— Он рассказывал до тех пор, пока я не засыпал. Говорил, что если не сможет меня вылечить, то хотя бы не даст мне умереть от скуки.
Марта молчала, боясь, что одно лишнее слово разрушит эту хрупкую минуту.
— После сделки матери я поправился, — продолжил он. — Но дома больше ничто не стало прежним. Мама быстро старела. Иногда утром она не помнила вчерашнего дня, а к вечеру вспоминала события, которых ещё не было. Михаил решил, что это из-за меня. Что город взял слишком много и всё можно вернуть, если найти правильную дверь.
— Сколько ему было?
— Десять, когда он впервые попытался спуститься. Одиннадцать, когда ему это удалось.
Марта представила мальчика, которому не объяснили цену чудес, но позволили увидеть, как расплачивается его мать. Она почувствовала знакомый укол: Лизе тоже было девять, когда взрослые оставили её одну перед страшным выбором.
— Что с ним случилось?
— Я не знаю. Это и есть самое тяжёлое. В первый раз я искал его неделями. Потом годами. Однажды Архивариус предложил мне условие: я отдам страницы о собственном будущем, а мне покажут брата. Не вернут. Только покажут.
— И ты согласился.
— Конечно. — Даниэль произнёс это без гордости. — Я считал себя старшим братом. Это было последнее, что я ещё умел делать.
Марта перевела взгляд на вырезанные страницы. Ей хотелось спросить, видел ли он Михаила, но ответ угадывался в том, как он сжимал край стола.
— Тебе показали зеркало, — сказала она.
— Комнату с зеркалами. В каждом он был другого возраста. В одном — ребёнком. В другом — стариком. В третьем у него была дочь. Я провёл там ночь, пытаясь понять, какой из них настоящий. Когда вышел, не смог вспомнить лицо матери.
Марта ощутила холод под рёбрами.
— И всё же ты остался смотрителем.
— Не ради того, чтобы отдать городу ещё кого-нибудь. Я думал, если буду знать его правила, то сумею остановить следующую сделку. А потом пришёл твой отец. И я убедил себя, что ещё одна отсрочка — уже победа.

