
Полная версия:
"Когда море отступит"

Алиса Вернер
"Когда море отступит"
Когда море отступит
Алиса Вернер
В тот день, когда Марта получила письмо от мёртвой сестры, в квартире сломались часы.
Это выяснилось не сразу. Сначала был будильник, который не прозвенел, — точнее, прозвенел, наверное, но Марта его не услышала. Потом был солнечный луч на полу спальни, тёплый и совершенно неуместный в ноябрьское утро. И только когда она пришла на кухню, налила воду в чайник и подняла глаза на настенные часы, оказалось, что стрелки остановились на семи минутах восьмого.
На телефоне было 8:12.
Марта переставила чашку на сухое место, куда не доставал свет, и некоторое время смотрела на часы. Ничего необычного: батарейка могла сесть в любую ночь. И всё же за девятнадцать лет она научилась бояться именно обыкновенных объяснений. Они слишком часто оказывались последним, что человек успевал придумать перед тем, как происходило невозможное.
Она сняла часы со стены, вынула батарейку, покрутила её между пальцами и положила рядом с сахарницей. Часы тикнули один раз — без батарейки. Марта так резко отдёрнула руку, что задела чашку. Чай ещё не был заварен, но вода расплескалась по столу.
— Замечательно, — сказала она пустой кухне.
У неё была работа. К полудню следовало закончить реставрацию свадебной фотографии: три пятна плесени, надрыв у плеча жениха, лицо невесты, почти исчезнувшее под выцветшей эмульсией. На мониторе в кабинете ждали чужие люди, которым она обещала вернуть их прошлое в пригодном для семейного альбома виде. Иногда Марте казалось, что эта профессия была не выбором, а издевательством судьбы.
На холодильнике висел снимок двух девочек на каменном пляже. Марта давно перестала замечать его, но сегодня взгляд сам нашёл жёлтую игрушечную лодку в руках младшей. У лодки не было паруса.
Это неправильно, подумала она.
И тут же разозлилась на себя. Отец приделал парус позже. Конечно. В семье осталось так мало фотографий того лета, что любую подробность можно было перепутать. Воспоминания вообще не были надёжным материалом. Именно поэтому она никогда не дорисовывала на старых снимках того, чего не могла доказать.
Звонок в дверь прозвучал в восемь тридцать.
Курьер, промокший под мелким дождём, вручил плотный конверт кремового цвета. Ни обратного адреса, ни названия отправителя. Только её имя: Марта Сергеевна Ветрова. Буква «М» начиналась с петли, похожей на сердечко, поставленное вверх ногами.
Марта узнала почерк раньше, чем успела осознать, что узнавать его невозможно.
— Кто отправил? — спросила она.
— Не указано. Подпишите здесь.
— А откуда он пришёл?
Курьер посмотрел в телефон. Его усталое лицо не выражало ни интереса, ни раздражения, и это почему-то успокоило её.
— Отметка сортировки есть, адреса нет. Бывает, если печатают старую наклейку. Всё в порядке?
— Да.
Она расписалась. Курьер ушёл, прихватив с собой запах влажной ткани и уличного воздуха. Марта заперла дверь на оба замка, потом на цепочку, хотя уже много лет не пользовалась ею днём.
На столе письмо выглядело маленьким и беззащитным. Ей хотелось немедленно разорвать его — и одновременно накрыть ладонью, будто оно могло исчезнуть. Она достала нож для бумаги, провела им под клапаном и вынула фотографию.
Бухта Семи Ветров. Каменная набережная. Маяк на мысе. Мужчина в тёмном пальто возле железных ворот. На снимке всё было мокрым, словно дождь только что прошёл или ещё не начался. В углу стояли дата и время: 18 ноября 2026 года, 17:43.
Завтра.
Марта перевернула карточку. На обороте было написано: «Не доверяй человеку у маяка. Но без него ты меня не найдёшь».
Ей пришлось присесть. Кухонный стул скрипнул под ней, и она с неожиданной ясностью вспомнила, как Лиза в детстве раскачивалась на таком же стуле, пока мать не стукала ложкой по столу. Лиза всегда обещала перестать, затем забывала обещание через пять минут. Ей было девять — возраст, в котором человек ещё может позволить себе не быть последовательным.
Письмо лежало сложенным вчетверо. Марта развернула его. Внутри оказалось всего несколько строк.
«Ты помнишь, сколько было ступеней. Они снова станут длиннее. Приезжай до заката. Не привози нашу фотографию. И, Марта, если мама скажет, что я умерла, спроси, когда она видела моё тело».
Подписи не было. Но точка после последнего слова была продавлена так сильно, что на обратной стороне листа образовалась маленькая впадина. Лиза нажимала ручкой именно так, когда боялась, что её не поймут.
Марта поднялась к раковине и открыла холодную воду. Бумага в её руке пахла морем. Она не хотела проверять, не оставит ли этот запах следов на пальцах. Ей было достаточно того, что она всё ещё помнила, как выглядела девочка в белой ночной рубашке на двадцать третьей ступени.
Телефон зазвонил.
На экране высветилось «Мама».
Марта не сразу ответила. В их последнем разговоре мать сказала, что горе стало для неё привычкой, и попросила найти другую тему для жизни. После этого они молчали полгода.
— Ты получила? — спросила мать без приветствия.
Марта обхватила локтем спинку стула.
— Что именно?
— Не заставляй меня произносить это вслух.
— Тогда скажи, кто отправил.
За стеной сосед уронил что-то тяжёлое. Марта услышала, как мать в трубке открывает и закрывает окно. Она всегда так делала, когда пыталась не заплакать.
— Сожги письмо, — сказала мать. — И фотографию. Не оставляй ни клочка.
— Почему?
— Потому что однажды мы уже допустили ошибку.
— Мы? Мне было шестнадцать. Ты велела мне говорить полиции, что Лиза утонула. Я даже не видела, как она вошла в воду.
— Марта…
— Ты видела её тело?
Тишина длилась так долго, что Марта проверила экран. Вызов продолжался.
— Нет, — наконец сказала мать.
Один короткий слог. Девятнадцать лет, которые стояли за ним, невозможно было измерить ничем.
— Почему ты никогда не говорила этого прямо?
— Потому что не найти тело и не найти ребёнка — не одно и то же.
Марта закрыла глаза. Где-то на лестничной площадке смеялись двое детей, бегущих в школу. В любой другой день она не заметила бы этого смеха.
— Я приеду, — произнесла она.
— Нет. Послушай: ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, но не приезжай к морю завтра.
— Кто этот мужчина на фотографии?
Мать шумно выдохнула.
— Если он всё ещё там, значит, у нас осталось меньше времени, чем я думала.
Связь оборвалась. Марта перезвонила — сначала один раз, потом ещё три. Телефон матери был выключен.
Она поставила фотографию к банке с кофе и вернулась в кабинет. На мониторе молодая невеста ждала, когда её лицо перестанет быть пятном света. Марта открыла файл, подвела курсор к разрушенному краю снимка и вдруг поняла, что не сможет восстановить ни одного пикселя. Она выключила компьютер.
До Семи Ветров ходил один вечерний автобус. На поезде можно было добраться быстрее, но от станции пришлось бы ехать по старой прибрежной дороге, на которой зимой часто сходили оползни. Марта забронировала билет на поезд, не раздумывая. Страх не исчезал от разумных маршрутов.
Она собрала маленькую сумку: свитер, сменную рубашку, документы, лекарства, зарядку. На дне шкафа обнаружилась коробка, которую она не открывала после переезда. Внутри лежали школьные грамоты, выцветшие записки и железный ключ с синей ниткой на кольце — ключ от дома над бухтой. Мать утверждала, что замки давно поменяли. Марта всё равно положила его в карман пальто.
Перед выходом она подошла к холодильнику.
«Не привози нашу фотографию».
На снимке Лиза смеялась. Её рука лежала на плече старшей сестры, а жёлтый кораблик был прижат к груди. Марта сняла рамку и достала фотографию из-под стекла. Она уже хотела разорвать её, когда заметила на заднем плане чёрный силуэт возле старого волнореза.
Вчера там никого не было.
Она знала это не потому, что помнила каждую подробность снимка. Она знала это профессионально: неделю назад Марта сканировала фотографию, чтобы убрать царапину на небе. В исходном файле волнорез был пуст.
Марта открыла ноутбук, нашла папку «Семья» и дважды щёлкнула по нужному изображению.
На электронном снимке, сделанном со старого отпечатка, мужчина тоже стоял возле волнореза.
Серо-чёрный, неподвижный, с серебряной точкой на безымянном пальце.
Марта всмотрелась, пока глаза не заслезились. Потом отодвинула ноутбук и впервые за много лет сказала вслух то, чего боялась больше любого ответа:
— Лиза, где ты?
В квартире никто не ответил.
Но настенные часы, лежавшие на кухонном столе без батарейки, снова пошли.
Их стрелки показывали 7:08.
⁂
На следующий день к вечеру дождь почти прекратился. Поезд шёл вдоль берега, иногда ныряя в тоннели, и каждый раз, когда за стеклом снова возникало море, Марта ловила себя на том, что считает секунды до появления маяка. Она не бывала здесь девятнадцать лет. За это время успели построить новый вокзал, снести рыбный рынок и заменить старые столбы освещения. Но линия воды оставалась такой же — по крайней мере, пока она смотрела издалека.
На платформе пахло дизелем, мокрым камнем и жареными каштанами. В такси водитель узнал фамилию Ветрова. Спросил, не родственница ли она Сергею, который когда-то работал в гавани. Марта сказала, что дочь. Водитель замолчал и больше не спрашивал о семье.
Город встречал её не враждебно, а равнодушно. От этого было хуже. Вывески сменились, магазин игрушек закрылся, вместо него открыли аптеку. У школьных ворот стояла новая ограда. Даже их дом казался меньше: серый фасад, узкий балкон, крыша, которую мать так и не покрасила.
Марта вышла из такси раньше, чем водитель успел предложить подвезти к двери.
На телефоне было 17:21. До времени на фотографии оставалось двадцать две минуты.
Она не стала входить домой. Повернула к набережной, где ступени спускались к чёрной воде, и пошла быстрым шагом. Ветер тащил по камням клочки водорослей. Чайки кружили низко и молча. Из гавани раздавался металлический стук, привычный и бесконечно чужой.
У маяка стоял человек в тёмном пальто.
Он был выше, чем казалось на фотографии, и держал руки без перчаток, хотя ветер пробирал до костей. Волосы у него были тёмные, с серебром у висков. На вид — чуть больше тридцати пяти. Не призрак и не чудовище; просто усталый мужчина, который слишком долго не спал.
Марта остановилась в нескольких шагах.
— Даниэль Вейл? — спросила она, прочитав имя на табличке у ворот маяка.
Он повернулся, и она увидела кольцо. Тонкое, серебряное, на безымянном пальце правой руки.
— Марта Ветрова, — сказал он. Не вопросительно.
— Вы меня ждали?
— Я надеялся, что вы не придёте.
— Странный способ встречать человека.
— Я давно разучился встречать людей правильно.
Она достала из кармана фотографию завтрашнего — теперь уже сегодняшнего — дня и показала ему. Даниэль побледнел. Не от того, что увидел себя, а от даты под изображением.
— Кто вам это дал?
— Лучше спросите, кто сделал снимок.
— Марта, сейчас не время спорить.
— Тогда отвечайте: вы знаете, где моя сестра?
Он посмотрел за её плечо, туда, где за набережной начиналась лестница. В этот миг далеко внизу что-то зазвенело, словно стеклянная посуда в пустом доме. Марта обернулась. По поверхности моря пошла тонкая светлая полоса. Вода отступала — не волной, не приливом, а будто её медленно оттягивали невидимой рукой.
— Не смотрите на огни, — сказал Даниэль.
— Какие огни?
За линией отступающего моря один за другим зажглись окна.
Даниэль схватил её за запястье, но почти сразу отпустил.
— Простите. Я не должен был вас касаться. Вы можете уйти. Пока ещё можете.
Марта посмотрела на него. На кольцо. На лестницу, у которой снова появлялись лишние ступени.
— Девятнадцать лет мне говорили уходить, — произнесла она. — Сегодня я остаюсь.
На часах телефона сменились цифры.
17:43.
И из города под водой донёсся детский смех.
Детский смех прозвучал так близко, будто кто-то прятался под каменными ступенями. Марта сделала шаг к парапету. Даниэль встал на её пути, заслонив лестницу.
— Если это Лиза, — сказала она, — вы не удержите меня здесь.
— Если это Лиза, вам тем более не следует идти на голос.
Ему было на вид около сорока, хотя лицо казалось моложе, чем взгляд. Ветер трепал воротник его пальто. На правой скуле белел тонкий старый шрам. Он смотрел не на Марту, а на мокрые камни у её ног.
— Вы знали её? — спросила она.
— Да.
Одно короткое слово разозлило сильнее любых оправданий.
— Тогда почему молчали девятнадцать лет?
— Потому что ваш отец велел мне молчать.
Марта отшатнулась. Отец умер четыре года назад, и всё это время она думала, что последнюю правду о Лизе унесло в могилу его молчание. Она видела, как он старел после шторма, как начинал говорить и обрывал фразу, едва мать появлялась в дверях. Но никогда не слышала от него имени Даниэля Вейла.
За спиной смотрителя маяка море продолжало отступать. На песке проступала булыжная мостовая. Вода стекала между камнями, уходила в канавы, которых секунду назад не было, и над затопленной площадью поднимался туман. Дальше возникали фасады домов, ни один из которых не отражался в оставшейся воде.
— Отец знал, где она? — спросила Марта.
Даниэль не ответил сразу.
— Он знал, почему она ушла.
Это было хуже, чем признание. Марта представила отца за кухонным столом, его тяжёлые руки, чашку с остывшим чаем; представила, сколько раз он мог сказать ей правду и не сказал.
— Вы проводите меня туда, — произнесла она.
— Я не могу проводить вас дальше рыночной площади.
— Значит, проводите до площади.
Он достал из кармана часы на цепочке. Стрелки стояли на одиннадцати минутах шестого. Марта показала экран телефона: 17:44.
— Ваши часы сломаны.
— Здесь они всегда показывают одно и то же время. Это мне полезнее, чем вам кажется.
Он протянул ей тонкий моток красной нити.
— Обвяжите запястье. Идти будем вместе. Отвечайте только на вопросы, которые я задам вам сам. Если кто-нибудь назовёт вас по имени, не оборачивайтесь.
— Вы слышите себя? Зачем этот спектакль?
— Потому что здесь можно потерять не только жизнь.
Он сказал это тихо, не стараясь испугать. Именно поэтому Марта взяла нить. Она обвязала её вокруг левого запястья. Даниэль затянул узел, оставив между ниткой и кожей ширину пальца.
— Не слишком туго, — пояснил он. — Иначе потом не снимете.
— А потом я смогу снять?
Он опустил глаза.
— Постараюсь сделать так, чтобы смогли.
Они начали спускаться. На семнадцатой ступени Марта остановилась, как у края крыши. Ниже был восемнадцатый камень, гладкий и сухой. В девятнадцать лет она не верила в сказки. В тридцать пять уже знала, что люди могут многое назвать сказкой, если это помогает им не отвечать за свои поступки.
Она поставила ногу на восемнадцатую ступень.
Ничего не произошло.
— Видите? — сказала она, почти с вызовом.
— Я вижу.
Но когда Марта оглянулась, набережная оказалась дальше, чем должна была. Фонари наверху горели размытыми кружками; силуэт маяка выглядел нарисованным на стекле. Оттуда донёсся телефонный звонок. Марта машинально потянулась в карман, однако её телефон молчал.
— Это не ваш звонок, — сказал Даниэль.
На двадцать третьей ступени Марта остановилась вновь. Здесь стояла Лиза в ту страшную ночь. Марта опустилась на корточки. Между камнями застрял голубой осколок стекла, округлый, будто обточенный десятками лет приливов. Она подняла его.
Осколок был тёплым.
— Не берите ничего с лестницы.
— Это просто стекло.
— Здесь нет просто стекла.
Она хотела возразить, но в голубой глубине осколка увидела кухню их старого дома. Мать стояла возле раковины, молодая, в том платье, которое Марта помнила по дню рождения Лизы. За столом сидели две девочки — сама Марта и сестра. Лиза смеялась, размахивая ложкой. Потом взрослая Марта в осколке повернула голову и посмотрела прямо на неё.
Марта уронила стекло. Оно ударилось о ступень, но не разбилось.
— Что это было?
— Возможность, которая не случилась, — сказал Даниэль. — Или которую кто-то отменил. Не пытайтесь выяснить разницу сейчас.
Снизу потянуло свежим хлебом и мокрой известью. На краю города зажглись фонари. Они были разной высоты: длинные железные столбы рядом с деревянными шестами, на которых висели стеклянные банки со свечами. Марта увидела вывеску булочной, затем небольшую аптеку и мокрую стену театра с афишей без букв.
На площади, куда выходила лестница, стояла женщина в сером плаще. Она прижимала к груди корзину, накрытую полотенцем. Когда Марта подошла ближе, женщина улыбнулась.
— Наконец-то, Марточка. Я думала, ты не успеешь к ужину.
Голос принадлежал бабушке. Бабушка умерла, когда Марте было двенадцать.
Марта судорожно втянула воздух.
— Бабушка?
Рука Даниэля легла ей на локоть.
— Смотрите на меня.
Но женщина уже поднимала полотенце. В корзине лежали круглые булочки с маком, те самые, что бабушка пекла по воскресеньям. Марта вспомнила запах тёплого теста, жёлтые кухонные занавески, осторожные руки, вплетавшие ей в волосы красную ленту. Воспоминание оказалось таким ясным, что боль от потери вдруг сделалась новой.
— Она настоящая? — прошептала Марта.
— Настоящее здесь не означает того же, что наверху.
Бабушка перестала улыбаться. Её лицо осталось прежним, добрым, но глаза потемнели.
— Марта, ты же обещала приходить чаще, — сказала она. — Почему не пришла в больницу в тот последний день?
Марта почувствовала, будто ступень ушла из-под ноги. Об этом никто не знал. В последний день бабушкиной жизни она испугалась больничного запаха, солгала матери, что у неё болит горло, и осталась дома. Потом годами объясняла себе, что была ребёнком.
— Я не могла, — выговорила она.
— Могла, — ответила женщина. — Но не пришла.
Даниэль резко потянул красную нить. Узел обжёг запястье, и воспоминание рассыпалось на простые вещи: мокрый камень, солёный ветер, шорох плаща. Женщина с корзиной исчезла. На её месте осталась лужа, по которой расходились круги.
— Она знала то, о чём я никому не рассказывала.
— Нерея умеет задавать вопросы голосами тех, кому вы не смогли ответить при жизни.
— Нерея?
— Так называется город.
Марта произнесла имя про себя. Оно будто отзывалось в зубах лёгкой болью.
— Он был построен здесь раньше нашего города?
— Нет. И да. Не задавайте пока вопросов, на которые нельзя ответить одним временем.
В противоположном конце площади стояли часы на башне. У них было три циферблата. На одном стрелки двигались вперёд, на другом — назад. Третий оставался пустым, без стрелок. Под ним кто-то мелом написал: «ЧУЖОЕ ЗАВТРА НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ ТЕБЕ».
Марта остановилась у надписи.
— Это предупреждение?
— Для большинства — да.
— А для остальных?
— Для остальных это цена.
Из двери бывшей аптеки вышел мальчик лет восьми. На нём была школьная форма, какая давно вышла из моды. Он нёс в ладонях деревянную птицу с обломанным крылом. Увидев Даниэля, мальчик побледнел и шагнул обратно, но не успел: дверь за ним закрылась и исчезла вместе с вывеской.
— Господин Вейл, — сказал он, — я не хотел брать её снова.
— Ступай домой, Оскар.
— У меня больше нет дома.
Мальчик показал птицу. В воздухе вокруг неё дрожала тонкая золотая пыль. Даниэль опустился перед ним на одно колено.
— Тогда иди к колодцу у западной стены. Скажи госпоже Эде, что я разрешил переночевать в её мастерской. И не открывай птице второе крыло.
Мальчик кивнул и побежал через площадь. Марта проследила за ним взглядом.
— Что это значит — «второе крыло»?
— Он уже однажды купил себе утро, которого у него не было. Если попробует ещё раз, лишится того, кто его помнит.
— Вы говорите так, словно утро можно купить в магазине.
— В Нерее покупают не время, а чужие возможности.
— Чьи?
— Иногда тех, кто об этом не узнает. Иногда тех, кто слишком поздно поймёт, что потерял.
Марта подумала о письме. О том, как дата завтрашнего дня оказалась на фотографии вчера. О матери, которая знала об опасности. О Лизе, исчезнувшей на двадцать третьей ступени.
— Значит, сестра могла купить себе жизнь?
Даниэль выпрямился.
— Не здесь. Не так. И не в девять лет.
— Вы опять отвечаете половиной правды.
— Полная правда может привести вас к месту, из которого я уже не выведу.
— А ваша полуправда привела Лизу сюда девятнадцать лет назад?
Он принял удар без возражений. Только провёл пальцем по серебряному кольцу, будто проверяя, на месте ли оно.
— Да, — сказал он.
Марта ожидала объяснений, но услышанное «да» оказалось тяжелее рассказа. Она отошла на несколько шагов, прежде чем поняла, что нить между ними натянулась. Даниэль не удерживал её рукой; другой конец был привязан к его запястью. Он позволил ей уйти на всю длину нити.
— Зачем вы её взяли? — спросила Марта.
— Я не брал Лизу.
— Я видела вас на лестнице.
— Я пытался её остановить.
— Она протянула вам руку.
— Потому что боялась того, кто стоял за мной.
Марта невольно посмотрела ему за плечо. Площадь оставалась пуста, но из окон соседних домов один за другим начали выглядывать люди. Их лица были неподвижны. Они смотрели на Марту так, как зрители смотрят на актрису, забывшую свой выход.
— Кто стоял за вами?
— Ответ вы уже однажды слышали, — сказал Даниэль. — Просто тогда вам было шестнадцать, и вы не поняли.
Над площадью прокатился звон. Сначала один удар. Затем второй, третий. Все три циферблата башенных часов потемнели.
Даниэль оглянулся на лестницу.
— Нам надо уходить.
— Куда?
— К маяку. Там ещё действует старый договор.
— Я только что пришла.
— Именно поэтому вы ещё можете уйти живой.
В окне верхнего этажа зажёгся свет. За стеклом стояла девочка с тёмными волосами. Она держала маленький жёлтый кораблик, белый парус которого был испачкан красным.
Марта увидела её прежде, чем Даниэль успел повернуть голову.
— Лиза!
Девочка подняла свободную ладонь и приложила палец к губам. Потом медленно написала на запотевшем стекле три слова.
«НЕ ВЕРЬ ЕМУ».
Марта рванулась через площадь. Красная нить натянулась и лопнула.
В тот же миг город перестал шуметь. Погасли фонари. Замолчал колокол. Даже ветер исчез, оставив после себя такую тишину, что Марта услышала собственный пульс.
Даниэль не двинулся следом. Он стоял там, где остался оборванный конец нити, и смотрел на пустое запястье Марты с выражением человека, который слишком поздно заметил открытую дверь.
— Марта, — произнёс он, почти беззвучно. — Теперь вы должны решить, чьё имя назовёте первым.
С той стороны площади ответил второй голос, женский и очень спокойный:
— Она уже решила. Иначе город не впустил бы её.
Из темноты под аркой вышла женщина в белом пальто. Её волосы были заплетены в косу, лицо казалось удивительно знакомым.
Марта узнала эти глаза сразу.
Она видела их каждое утро в зеркале.
— Здравствуй, — сказала женщина. — Я та Марта, которая не позволила Лизе уйти.
⁂
— Не позволила? — переспросила Марта.
Женщина в белом пальто кивнула. Она стояла под аркой так неподвижно, что дождевые капли, сорвавшиеся с её воротника, казались единственным движением на всей площади.
— Я схватила её за руку на двадцать третьей ступени. Не отпустила, даже когда поднималась вода. Потом проснулась в собственной постели. Лиза спала за стеной, мама готовила завтрак, отец сердился, что мы обе пропустим школу. Всё было так, как ты потом представляла тысячу раз.
У Марты свело горло. Она слышала слова, которые сама повторяла бессонными ночами: если бы я удержала её. Иногда она произносила их вслух, иногда записывала на листке и рвала бумагу, пока пальцы не начинали болеть.
— Значит, ты счастлива? — спросила она, прежде чем успела подумать, насколько странно задавать такой вопрос самой себе.
Двойница не ответила. При тусклом свете фонаря стало заметно, что её белое пальто застёгнуто неправильно: третья пуговица проходила в четвёртую петлю. Марта делала так в детстве, когда торопилась. Взрослой она всегда возвращалась и исправляла ошибку.
— Ты умеешь готовить? — вдруг спросила двойница.
— Что?
— Лиза терпеть не может пережаренный лук. Сначала ты это помнишь. Потом однажды забываешь, и она молча отодвигает тарелку. Ты обижаешься, потому что устала после работы. Она говорит, что ты стала похожа на мать. Вы ругаетесь из-за лука, хотя на самом деле обе боитесь совсем другого.

