Любовь ручной лепки

– Давай же, – Аня уперлась руками в бока коробки и, смешно отклячив попу, попыталась протащить её дальше, к своему столу.

До него было метров семь. Семь метров позора. Она сделала еще один рывок.

Аня пыхтела, краснела и толкала свою ношу, чувствуя себя муравьём, который украл у людей кусок сахара, но не рассчитал свои силы. И именно в этот момент, когда она, растрёпанная, красная и согнутая в три погибели, пихала коробку между столами бухгалтерии, дверь распахнулась.

На пороге стоял Максим. В одной руке стаканчик кофе, в другой – телефон. Он поднял глаза, увидел Аню в этой нелепой позе и замер. Остановился в дверях, оценивая мизансцену.

Аня замерла в позе краба, вцепившись в картонные бока коробки. Выбившаяся прядь волос лезла в глаза, лицо пылало. Она приготовилась к худшему. Сейчас он созовет тех двоих в наушниках, достанет телефон, начнёт снимать сторис: «Смотрите, офисный муравей тащит добычу!».

Но Максим молчал. Зрители отсутствовали, а значит, и шоу устраивать не для кого. Он медленно сделал глоток кофе, не сводя с неё спокойного, чуть насмешливого взгляда. Затем поставил стаканчик на ближайший стол и подошёл к ней.

– Тяжело ведь, – сказал он просто.

Не спросил, а констатировал факт. Голос звучал неожиданно нормально, без привычных интонаций ведущего корпоратива. Аня выпрямилась, одергивая свитер. Сердце колотилось где-то в горле.

– Я… я сама. Это тут… недалеко.

Максим проигнорировал её лепет. Окинул взглядом коробку, потом посмотрел на тонкие запястья Ани.

– Ага, вижу, как ты сама. Полметра за пять минут. Хороший темп. К пятнице дотащишь.

Он наклонился. От него пахло дорогим одеколоном – чем-то древесным и холодным, и совсем немного – кофе. Максим легко, одним движением подхватил коробку, которую Аня только что пыталась сдвинуть с риском для позвоночника.

«Конечно. Он же ходит в зал. Лена говорила, он жмёт от груди сто килограмм. Или сто пятьдесят? А я жму только кнопку лифта».

– Куда нести? – спросил он, глядя на неё поверх коробки.

– Туда, – Аня махнула рукой в сторону своего угла, заваленного папками. – К окну, пожалуйста.

Максим кивнул и пошел вперед. Аня семенила следом, чувствуя себя странно. Он не шутил, не кривлялся. Просто нес тяжесть.

Он с грохотом опустил коробку возле её тумбочки.

– Фух. Кирпичи, что ли? – он отряхнул руки.

Его взгляд упал на белеющую на боку этикетку: «Глина скульптурная».

Аня задержала дыхание. «Всё. Сейчас начнется».

Максим прочитал надпись. Одна бровь удивлённо поползла вверх. Он перевел взгляд на Аню, потом снова на коробку. В его глазах мелькнул неподдельный интерес. Не насмешка, а именно любопытство.

– Глина? – переспросил он.

Аня втянула голову в плечи, прячась в воротник свитера.

– Это… антистресс.

Максим хмыкнул. Уголок рта дрогнул в ухмылке – не злой, скорее понимающей.

– Десять килограммов антистресса? – он покачал головой. – Видимо, серьезно тебя тут достали, Аня.

Он назвал её по имени. Не «Золушка», не «Эй», а Аня. Она удивлённо моргнула.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– Обращайся, – бросил он уже на ходу, возвращаясь к своему образу.

Он снова подхватил кофе, расправил плечи и, насвистывая какой-то мотив, направился к выходу, даже не оглянувшись.

Аня осталась стоять у своего стола. Коробка здесь, в безопасности. И Максим… он её не сдал. И не высмеял. Она опустилась на стул, чувствуя, как дрожат колени. Взгляд упал на белую картонную крышку. Теперь назад пути не было. Улика на месте преступления, и единственный способ от неё избавиться – это уничтожить её. Превратить в искусство.

Аня открыла ящик стола, достала канцелярский нож, и решительно полоснула по скотчу.

Глава 3. Рождение Чучундры

В коробке лежали плотные, запаянные в прозрачный полиэтилен брикеты. Белые, гладкие. Аня оглянулась по сторонам. Слева – пустое кресло Людочки. Справа – выключенный монитор Кристины. В дальнем углу айтишники что-то бурно обсуждали в наушниках, не глядя в её сторону.

«Только посмотреть. Я просто потрогаю. Проверю качество товара. Я же материально ответственное лицо».

Рука сама потянулась вниз. Она вытащила один брикет – тяжёлый и прохладный. Аня ногтем подцепила край упаковки. Полиэтилен поддался с тихим шуршанием. В нос ударил запах. Запах мела, влажной земли и… школы? Нет, скорее ремонта. Странный, специфический, но почему-то приятный запах чистоты.

Аня отщипнула небольшой кусочек. Глина была тугой, почти враждебной. Пришлось приложить усилие, навалиться всем весом, чтобы оторвать комок. Она начала мять его в пальцах. Сначала материал сопротивлялся, оставаясь холодным и твёрдым, как камень из-под фундамента, но от лихорадочного тепла рук начал податливо таять, превращаясь в послушную массу.

И тут реальность прорвалась.

Запах. Этот специфический запах сырой земли, пыли и застоявшейся воды ударил в нос, вышибая воздух из лёгких. Мир качнулся. Офис с его гулом кондиционеров и писком принтеров исчез. Исчезла взрослая Аня в отглаженной блузке. Остался только этот аромат… и холод, пробирающий до костей.

17 лет назад. Школа №3.

В классе скульптуры всегда пахло мокрой ветошью, которой накрывали работы, чтобы те не треснули. Окна, заклеенные пожелтевшими бумажными лентами, бессильно дрожали, пропуская ледяной сквозняк. Двенадцатилетняя Аня стояла у своего высокого деревянного станка, покрытого слоями засохшей, окаменевшей грязи. На ней был фартук в бурых пятнах и нарукавники, которые мама сшила из старого халата. Мама верила в Аню. Аня верила в чудо.

Сегодня был «Просмотр». Слово, которое пахло валерьянкой в учительской и предвещало публичный позор. Итоговая работа: «Академическая розетка».

Аня вылепила ее. Лепесток к лепестку, холодная геометрия, мёртвый гипс в пластилиновом исполнении. Розетка была безупречной. И совершенно неживой.

Аниным пальцам было тесно. Глина – живая плоть земли – требовала чего-то другого. Пока Эмма Владиславовна – женщина с лицом, высеченным из серого гранита, и пучком волос, затянутым так туго, что её глаза всегда казались удивлённо-злыми, – вышла в коридор, Аня схватила остатки материала.

Руки зажили своей жизнью. Без эскизов, без правил золотого сечения. Под пальцами забилось сердце. Это был не цветок. Это был Зверь. Грушевидное тело, похожее на перезревшую грушу, короткие лапки-тумбочки и длинный, любопытный нос, который, казалось, принюхивался к запаху свободы. Уши висели унылыми тряпочками, но в больших глазах, которые Аня выдавила обратной стороной стека, светилась нелепая, отчаянная надежда.

– Ты мой, – прошептала Аня, чувствуя, как кончики пальцев вибрируют от восторга. – Тебя никто не обидит. Ты будешь жить здесь.

Она успела нанести последние штрихи – мелкую шёрстку-насечку, – когда дверь распахнулась с грохотом судейского молотка. Вошла Эмма. За ней – комиссия: завуч в скрипучих туфлях и директор, пахнущий дешёвым табаком.

Они шли вдоль рядов.

– Пропорции нарушены. Слишком дробно, – чеканила Эмма. – Здесь объем не добран. Плоско.

Очередь дошла до Ани. Девочка выпрямилась, зажав стек в кулаке. Она не боялась за розетку – та была мертвой, а значит, правильной. Взгляд Эммы скользнул по лепесткам. Кивок. И вдруг – резкая остановка. Сердце Ани оборвалось и упало куда-то в район ботинок.

Взгляд учительницы упал на край станка. На Зверя.

Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Даже муха, бившаяся о стекло, затихла, словно боясь привлечь внимание. Эмма Владиславовна медленно, с какой-то театральной брезгливостью, протянула руку. Ее длинные, сухие пальцы сомкнулись на горле Зверя. Она подняла его, поворачивая на свету.

– А это… – голос был тихим, вкрадчивым, как шипение змеи в траве. – …что за физиологическая ошибка, Белова?

Аня почувствовала, как кровь приливает к лицу. Уши горели так, будто их опалили огнём.

– Это… просто так. Из остатков.

– Просто так? – Эмма повернулась к комиссии, и на ее губах змеилась улыбка. – Посмотрите, коллеги. Мы прививаем им чувство прекрасного. Мы учим их гармонии античности. А Белова лепит… Чучундру.

В классе кто-то противно хихикнул. Катя, отличница с первой парты, прикрыла рот ладошкой.

– Это не уродец, – голос Ани сорвался на писк. – Он добрый. Он живой!

– Живой? – Эмма Владиславовна приблизила свое лицо к Ане. От неё пахло мелом и старым чаем. – Это пошлость, Белова. Это безвкусица. Грязь, облеченная в форму. Знаешь, у Киплинга была такая крыса – Чучундра. Которая вечно ныла и боялась выйти на середину комнаты. Потому что знала – она мусор. Никчёмное существо под плинтусом.

Класс взорвался хохотом. Слово «Чучундра» вошло в Аню, как ржавый гвоздь. Она стояла, парализованная стыдом, глядя на свои испачканные ладони.

– Искусство – это дисциплина, – отчеканила Эмма. – А это…

Она просто разжала пальцы.

Шмяк.

Тяжёлый, влажный звук удара глины о грязный пол. Зверь не разбился – пластилин не бьётся. Он сдался. Его длинный нос превратился в лепёшку, уши впечатались в пол, тело стало серым блином, собравшим всю пыль и ворс с досок.

– Убери этот мусор, – бросила Эмма, вытирая руки белоснежным платком. – И вымой станок. Чтобы я больше не видела этой дури. Твой потолок, Белова – копировать чужие цветы. На большее у тебя нет ни фантазии, ни права.

Аня опустилась на корточки. Перед глазами стояла пелена слез. Она собирала с пола остатки своего друга. Пальцы чувствовали песчинки грязи, впившиеся в серую массу. Она начала сминать его, превращая в бесформенный ком, – сама, своими руками, убивая то, что любила. Потому что ей сказали: «Стыдно». Потому что «Нельзя».

В тот день, оттирая ледяной водой серый налёт с кожи в школьном туалете, Аня дала себе клятву. Больше никаких зверей. Никаких чувств. Она станет идеальной розеткой. Серой, незаметной, правильной. Той самой Чучундрой под плинтусом, которую нельзя раздавить, потому что её не видно.

Аня резко выдохнула, словно вынырнула из ледяной проруби. Воздух офиса показался ей душным, пахнущим пластиком. Сердце колотилось в горле.

– Дура ты была, Эмма Владиславовна, – прошептала она в тишину кабинета. Голос дрожал, но в нем прорезался металл. – И фантазия у меня есть. И право.

Она посмотрела на белый комок в руках. Страх, сжавшийся внутри за семнадцать лет, никуда не исчез, но теперь у него не было власти.

Аня начала катать шарик. Круговыми движениями, чувствуя, как микрочастицы глины заполняют поры кожи. Это было похоже на медитацию. Ритм движений убаюкивал тревогу. Мысли о Максиме, о нехватке денег, о Лёше и его Маше – всё отступило. Осталась только точка контакта: кожа и глина.

«Кто ты?» – подумала она.

Пальцы сами вытянули ушки. Одно получилось чуть длиннее, другое – с заломом. Аня не стала исправлять. Она прищипнула нос – он вышел дерзким, вздернутым вверх. Она не лепила «правильно». Она выпускала наружу ту девочку в фартуке.

Взяв скрепку, она выдавила два глубоких глаза и кривую, скептическую ухмылку.

Зверь смотрел на неё. Он был нелепым, кривобоким, совершенно анти-академическим. Но в нем была сила.

«Ну что, мать, – прозвучал в голове наглый, хрипловатый голос. – Наконец-то ты вылезла из-под плинтуса. Пора бы уже».

Аня вздрогнула. Это был её голос, только вот интонация не её.

– Привет, Чучундра.

Она поставила фигурку на чёрную подставку монитора. На фоне строгой офисной техники белый кривобокий зверь смотрелся вызывающе нелепо. Аня улыбнулась. Она чувствовала, как ушло напряжение из плеч. Влажные ладони были испачканы белым налётом, но это не раздражало. Наоборот. Это доказывало, что она что-то создала. Не отчёт, который исчезнет в архиве, а вот эту маленькую, осязаемую вещь.

Вдруг пиликнул телефон. Пришло уведомление в рабочий чат: «Марина Викторовна: Коллеги, через 10 минут жду сводку по продажам».

Магия разрушилась. Реальность вернулась. Аня в панике схватила Чучундру. Куда её деть? Глина же засохнет! Она быстро сунула фигурку вглубь ящика стола, задвинув её коробкой со скобами. Пакет с глиной плотно завернула, заклеив край скотчем, и спрятала обратно в большую коробку под ногами.

В туалет, мыть руки. Быстрее, пока никто не увидел белые разводы на пальцах! Она бежала по коридору, на ходу оттирая глину влажной салфеткой, но внутри, где-то в районе солнечного сплетения, горел маленький тёплый огонёк.

У неё появилась тайна.

Вечер опустился на город привычной серой пеленой, но для Ани он ощущался иначе. На кончиках пальцев, казалось, остался фантомный белый налёт.

Она вышла из метро и по инерции свернула к пекарне.

– Вам как обычно? Улитку? – улыбнулась продавщица.

Аня на секунду задумалась.

– Нет. Давайте сегодня… багет. Хрустящий.

Она вышла на улицу, сжимая теплый хлеб. Обычно в это время она открывала приложение доставки и лениво листала раздел «Готовая еда»: холодные роллы, остывшая пицца или пластмассовый контейнер с цезарем. Еда, которая просто заполняла желудок. Но сегодня организм требовал другого. Он хотел запахов. Он хотел участия.

Аня достала телефон, открыла приложение и, удивляясь сама себе, накидала в корзину продукты: шампиньоны, сливки, куриное филе, лук.

«Ты с ума сошла? Ты же устала. Ты же будешь жалеть, когда придется мыть сковородку», – проворчал внутренний голос.

«Замолчи, – ответила ему Аня. – Я хочу сделать что-то сама».

Дома она впервые за месяц не пошла сразу на подоконник. Она включила ещё одну гирлянду, но не для того, чтобы грустить в полумраке, а чтобы подсветить свой кухонный закуток.

Аня достала доску. Нож привычно лёг в ладонь. Тюк-тюк-тюк. Звук ножа, ударяющего о дерево, задавал ритм и успокаивал. Она резала грибы пластинками. Упругие, бархатистые на ощупь шампиньоны легко поддавались лезвию. Потом лук. Глаза защипало, но даже это было приятно – живая, острая эмоция, не то что сухие цифры в отчёте.

Когда на сковородке зашипело масло и по квартире поплыл этот невероятный, самый уютный в мире запах жареного лука, Аня замерла с лопаткой в руке. Этот запах превращал съёмную бетонную коробку в Настоящий Дом.

Она стояла у плиты, помешивая шкворчащую курицу, и думала о том, как это странно. Весь день она двигала миллионы рублей в таблицах Excel. Виртуальные деньги, виртуальные товары. От этого не оставалось ничего, кроме головной боли. А сейчас она потратила полчаса – и вот результат. Горячий, ароматный, настоящий. Как та кривая Чучундра в ящике стола.

– Готово, – сказала она вслух.

Аня положила себе полную тарелку, посыпала сверху зеленью (эстет внутри неё проснулся и требовал красоты), отломила кусок багета и перебралась на свой любимый подоконник. За окном всё так же гудели машины и спешили люди. Но теперь Аня не чувстовала себя одиноким наблюдателем за стеклом. Она ела обжигающе горячую, вкусную еду, которую приготовила своими руками. Она макала хлеб в сливочный соус и жмурилась от удовольствия.

Где-то там, на двадцать втором этаже тёмного, пустого офиса, в ящике стола спала её маленькая глиняная Чучундра.

«Не бойся, – мысленно сказала ей Аня. – Завтра я вернусь. И, может быть, слеплю тебе друга. А то одной в офисе ночью страшно».

Она доела ужин, вымыла тарелку (сразу! неслыханно!) и легла спать. В эту ночь ей впервые за долгое время не снились таблицы.

Глава 4. Диор для Чучундры

Аня проснулась в хорошем настроении. Едва прозвенел будильник, она потянулась и отправилась в ванную. Энергично работая зубной щёткой, она вдруг почувствовала прилив сил.

Во рту пенилась мята. Отражение в зеркале смотрело на Аню. Аня на отражение. Обычно это время она посвящала оценке и критике: «Синяки под глазами? Есть. Морщинка на лбу? На месте. Вид лихой и придурковатый? В наличии». Но сегодня ей захотелось… подмигнуть.

Отражение подмигнуло в ответ, но как-то криво, с набитым пеной ртом. Аня вытаращила глаза и раздула щеки, изображая рыбу-фугу. Потом пальцами растянула уголки губ в жутковатой улыбке Джокера. Затем сплюнула пасту и рассмеялась. Смех отразился от кафельной плитки звонким эхом.

«Мне двадцать девять лет. Я начальник группы отчётности. Я корчу рожи в зеркало».

Она вытерла лицо полотенцем, глядя на себя уже серьезнее.

«А когда я вообще перестала это делать? Когда решила, что взрослая жизнь – обязательно кислое лицо и постоянная тревога? Кажется, где-то между получением диплома и первым кредитом на стиральную машину я просто выпала из детства. Выпала, ударилась головой и заработала амнезию на радость».

Внезапно стало легко. Как будто она нашла потерянный пазл.

– Ну что, Фугу, – сказала она отражению. – Иди работай.

В офисе Аня еле дождалась обеденного перерыва. В 13:05, когда оупен-спейс опустел, она с замиранием сердца выдвинула ящик стола.

Чучундра изменилась. Влажный серый цвет ушёл. Глина высохла, стала белоснежной и неожиданно лёгкой, почти невесомой. Аня потрогала фигурку. Твердая. Настоящая. Но чего-то не хватало.

На фоне белых офисных бумаг белый зверь терялся. Он выглядел бледным, как сама Аня до отпуска, то есть большую часть года.

– Тебе бы румянца, подруга, – прошептала Аня.

Красок у неё не было. Фломастеры, конечно, имелись в наличии, но только кислотных цветов – жёлтый, зелёный, едко-розовый. Для нежного зверя слишком агрессивно.

Аня порылась в косметичке. Тушь? Нет. Помада? Слишком жирная, впитается пятном. Рука нащупала маленький тюбик. Блеск для губ. Полупрозрачный, персиково-розовый, с легким шиммером.

– Дорогая, это люкс, – торжественно заявила Аня, откручивая крышечку. – Ты будешь самой гламурной Чучундрой в этом бизнес-центре.

Она аккуратно, самым кончиком аппликатора, коснулась щек фигурки. Глина впитала влагу, и на белой мордочке расцвели два нежных, чуть сияющих розовых пятнышка. Зверь сразу ожил. Он перестал быть куском материала и превратился в персонажа. Стеснительного, милого, смущённого – точь-в-точь как его создательница.

– Идеально, – Аня довольно закусила губу.

Она заметила, что одно ухо у фигурки получилось с зазубриной – видимо, ноготь соскочил при лепке. Надо исправить. Аня достала пилочку для ногтей. Абразивная сторона мягко прошла по сухой глине, спиливая лишнее. Вжик-вжик. Белая пыль осыпалась на дно ящика.

«Ого. Так это работает? Пилочка вместо наждачки, блеск вместо акрила. Я гений инженерной мысли».

Она сдула пылинки с фигурки. Теперь Чучундра сидела в глубине ящика, среди коробок со скрепками, румяная и довольная. Аня смотрела на неё и чувствовала, как внутри разливается тепло. Ей нестерпимо захотелось сделать еще кого-нибудь. Рука сама потянулась к пакету с глиной внизу.

Но тут краем глаза она заметила движение.

Мимо её стола, сгорбившись, как вопросительный знак, шёл Лёша-сисадмин. Он всегда выглядел очень спокойным и уравновешенным. Но сейчас казалось, будто у него не сервер упал, а рухнуло небо на землю. Он даже не смотрел по сторонам, невидящим взглядом уставившись в пол.

Аня замерла, прикрыв ящик стола. Чучундра из темноты смотрела на неё своими блестящими розовыми щёчками, словно подсказывая: «Ну? Ты же видишь. Ему нужнее».

Аня решительно закрыла ящик с Чучундрой. Сейчас требовались не слова утешения, а глюкоза. Она порылась в сумке. Там лежал «Марс» – её стратегический запас на случай внезапной депрессии.

«Давай, Марс. Ты нужен родине. Точнее, Леше».

Она встала и направилась в «берлогу» айтишников – тёмный угол оупен-спейса, отгороженный шкафами и джунглями из фикусов, которые сюда приносили умирать из всех отделов (и которые тут чудесным образом оживали).

Леша сидел, уткнувшись лбом в сложенные на клавиатуре руки. Рядом гудел разобранный ноутбук.

– Кхм, – Аня деликатно кашлянула.

Леша не пошевелился.

– Уйди, – глухо донеслось из-под рук. – Если ты пришла сказать, что у тебя не печатает принтер, то знай: я его проклял. Он больше никогда не будет печатать.

– Нет, – тихо сказала Аня. – Я пришла с миром. И с шоколадкой.

Леша поднял голову. Под глазами залегли тени, очки съехали на нос. Видок тот еще. Его как будто побили. Аня молча положила батончик на стол, рядом с кучей винтиков.

– Спасибо, – вздохнул он, разворачивая обертку без особого энтузиазма. – Хоть кто-то сегодня меня не ненавидит.

– А кто ненавидит? – Аня присела на край соседнего свободного стола.

– Бухгалтерия, – Леша с остервенением откусил шоколад. – Главбух пролила кофе на сетевой фильтр. Вырубило пол-этажа. А виноват кто? Леша. Потому что «провода не там лежат». А где им лежать?! В астрале?!

Он махнул рукой и чуть не сбил чашку.

– Я полдня восстанавливал им базу. Ни «спасибо», ни «здрасьте». Только: «Алексей, почему так долго? У нас платежки!»

Лёша явно кого-то передразнивал. И Аня даже знала кого. Она вдруг почувствовала укол совести за всех офисных работников мира. Чего уж тут, и сама иногда забывала сказать спасибо, воспринимая работающий интернет как данность, как воздух.

– Ты наш герой невидимого фронта, Леш, – искренне сказала она. – Серьёзно. Без тебя мы бы тут уже костры из папок жгли и голубиной почтой обменивались.

Леша криво усмехнулся, дожёвывая батончик.

– Голубиной… Скажешь тоже. Ладно, иди, Ань. Мне ещё этот ноут реанимировать.

Вернувшись на место, Аня поняла: шоколадки мало. Шоколадка съедена и забыта. Леше нужно что-то, что будет его охранять. Защищать от злых бухгалтеров и глупых пользователей.

Ей нужен Дракон.

Но времени было в обрез – обед заканчивался через 20 минут. И глина сохнет долго. Если слепить большого, он развалится. Нужен совсем крошечный. Карманный дракон.

Аня нырнула под стол, отщипнула кусок глины размером с грецкий орех. Руки действовали быстро, повинуясь какому-то новому, уверенному импульсу. Раскатать колбаску – это тело. Свернуть её колечком. Маленький шарик – голова. Прищипнуть – мордочка.

Инструментов не было, но взгляд упал на скрепку. Аня разогнула её. Острым концом начала наносить на спину дракона чешуйки. Тык-тык-тык. Мелкая, кропотливая работа успокаивала. Из крошечных комочков сделала крылья. Они были не для полета, слишком маленькие, но для вида.

Аня скатала крошечное крыло, похожее на лепесток. Приложила его к спинe дракона, придавила… и оно тут же грустно отвалилось, скатившись по боку фигурки. Попробовала ещё раз. Результат тот же. Глина подсохла и отказывалась принимать новые детали.

«Ну конечно. Это тебе не пластилин, дорогуша. Это химия. Без воды ты получишь не дракона, а набор запчастей».

Бежать к кулеру было опасно – кто-нибудь заметит. В туалет – далеко. Взгляд упал на кружку. Там оставалось немного воды (она старалась пить два литра в день, но обычно выпивала два литра кофе, а вода стояла для совести).

Аня окунула указательный палец в кружку. Вода была холодной. Затем растёрла мокрым пальцем кусочек глины на бумажке. Получилась белая сметанообразная кашица – шликер, хотя Аня этого слова ещё не знала. Для неё это был «глиняный клей».

Она старалась быть очень аккуратной, даже затаила дыхание. Смазала этим «клеем» спину дракона. Приложила крыло. Примазала стык мокрым мизинцем (самым маленьким инструментом, который у неё был). Крыло держалось!

«Есть контакт. Хьюстон, стыковка прошла успешно».

Затем повторила операцию со вторым крылом и гребнем на спине. Вода делала глину скользкой, податливой. Руки были перепачканы белесой жижей, но Аня чувствовала себя великим скульптором.

Дракон получился размером с монету. Может, чуть больше. Он спал, свернувшись клубком и укрыв нос хвостом. Он вышел похожим на Лешу – такой же колючий снаружи (чешуйки топорщились), но мягкий внутри.

– Тебе нужно высохнуть до вечера, – прошептала Аня. – Миссия особой важности.

Она наклонилась под стол. Системный блок её компьютера тихо гудел и выдувал тёплый, сухой воздух. Это была идеальная сушильная камера. Аня аккуратно, стараясь не помять крылья, положила дракончика на решётку вентиляции системника, там, где выходил самый горячий поток.

– Грейся, – скомандовала она.

Вторую половину дня Аня работала с удвоенной энергией, периодически опуская руку под стол и проверяя температуру. Системник грел ей ноги и сушил маленькое творение. Казалось, что под столом зреет настоящее волшебство.

Часы показывали 17:45. Конец рабочего дня. В офисе началось движение: люди выключали компьютеры, хлопали дверцами шкафов. Аня нырнула под стол.

Дракон высох.

Он стал твёрдым, белоснежным и тёплым от работы процессора. Но он был… слишком белым. Стерильным. Леша был парнем суровым, ему этот белый фарфор не пойдёт. Красок не было. Маркеры не подходили.

Аня покрутила в руках простой карандаш с мягкостью 2В.

«А что если?..»

Она густо заштриховала клочок бумаги – получилось пятно графитовой пыли. Потом потерла пальцем это пятно и перенесла графит на дракона. Глина сразу впитала серую пудру. Аня прошлась по чешуйкам. Потом грифелем, прямо по глине, выделила глаза и когти. Затем растушевала пальцем крылья.