Читать книгу Условия (не) контракта (Алиса Блэк) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Условия (не) контракта
Условия (не) контракта
Оценить:

5

Полная версия:

Условия (не) контракта

Пункт о часах тишины занимал половину страницы. С двадцати трёх до семи в общих помещениях запрещались громкие разговоры, телефонные звонки без наушников и работа с техникой, создающей шум. Ксения перечитала пункт дважды.

— Здесь написано, что с одиннадцати вечера нельзя говорить по телефону в гостиной, — сказала она, не поднимая головы.

— В общих помещениях.

— Я работаю с двух рынков. Швейцарские коллеги выходят на связь после одиннадцати, потому что у них обед затягивается. Мне придётся говорить с ними, и я не буду сидеть в спальне с гарнитурой, как будто меня запирают.

Громов повернулся от окна.

— Вы предлагаете внести изменение.

— Я предлагаю уточнить. Звонки по рабочим вопросам разрешаются в любой части квартиры при условии, что я закрываю дверь. Если вы не работаете ночью, вы не услышите ни слова.

Он помолчал. Ксения видела, как он мысленно раскладывает её формулировку, проверяет на ошибки, ищет место, где можно за неё зацепиться.

— Пункт звучит как уступка, — сказал он наконец. — Значит, вы хотите, чтобы он звучал как условие.

— Я хочу, чтобы он звучал точно. Если там будет написано «по согласованию», мы через неделю будем спорить, что значит «согласовано».

— Хорошо. Добавьте, — сказал он. — Формулировку напишете сами.

Ксения достала карандаш из сумки, которую он не взял в руки, и вписала три строчки на полях. Почерк у неё был мелкий, с наклоном вправо. Она пододвинула лист к нему.

— Вот.

Громов прочитал и кивнул.

— Принято.

Она перевернула страницу. Пункт шесть назывался «Приглашение посторонних». Визиты гостей на территорию квартиры допускались только по предварительному согласованию за сутки. Ксения перечитала его несколько раз и почувствовала, как внутри что-то сжимается, не от злости, а от мысли, которая пришла сразу.

— Здесь нужно исключение, — сказала она.

— Какое?

— Моя мать. Тамара Петровна. Она может приехать в любое время, без предупреждения, и ночевать здесь, если понадобится. Ей не нужно будет разрешение.

Громов опустил взгляд на её руку, которая лежала на листе.

— Она не посторонняя, — сказал он.

— Она не посторонняя. Но если написать «родственники», это будет звучать слишком расплывчато. Я хочу, чтобы было написано её имя.

Он не сразу ответил. Ксения ждала, что он скажет что-то сухое про юридические риски или про то, что пункт нарушит баланс. Но Громов просто подошёл к столу, взял ручку из нагрудного кармана пальто, которое висело на стуле, и приписал внизу страницы одну строку.

«Т. П. Орлова — допуск без ограничений, в любое время суток».

Подпись под строкой он не ставил. Просто поставил точку и положил ручку рядом с листами.

— Вы умеете читать мелкий шрифт, — сказал он.

— Я аналитик.

— Это я уже слышал.

Ксения посмотрела на строку. Она была короче, чем могла бы быть, и написана тем же ровным почерком, что и записка на кухне. Ей стало неловко, хотя она не могла объяснить почему. Словно он увидел что-то, что она не собиралась показывать.

— Спасибо, — сказала она.

Громов кивнул, без улыбки, и собрал листы. Скрепка звякнула.

— Завтра в восемь у меня звонок с Цюрихом. Вам нужно будет быть на связи с шести, если хотите вникнуть в график. Я пришлю расписание.

— Пришлите, я посмотрю.

— Спокойной ночи, Ксения.

Он произнёс её имя ровно, без паузы, как произносил цифры на совещаниях. Потом ушёл к лестнице, и через минуту она услышала, как закрылась дверь его спальни.

Ксения осталась за столом. Она отнесла свою чашку, так и не выпитую, к раковине, вымыла её и поставила на полку слева, как велели правила. Потом спустилась вниз, в свою половину, включила лампу над кроватью и долго смотрела на серое покрывало, не решаясь лечь.

Из окна была видна терраса, светильники на полу и кусок неба над соседней башней, на котором не было ни звёзд, ни луны, только рассеянное зарево. Ксения задёрнула штору и села на кровать. Снова открыла заметки в телефоне, посмотрела на список. Четыре миллиона восемьсот. Декабрь. Первый транш. Она дописала: «Т.П. — без ограничений». Потом стёрла и написала снова, другими словами.

Около двух ночи она проснулась от звука, которого не могла сразу узнать. Это были шаги. Мягкие, размеренные, без спешки. Они шли по коридору наверху, доходили до конца, поворачивали и возвращались. Потом снова. Ксения лежала, не двигаясь, и считала. Десять шагов туда, десять обратно. Пауза у двери, которая вела на нижний уровень. Ещё пауза, длиннее первой.

Она подумала, что он может спуститься. Что сейчас он постучит, и она не знает, что ответит. Но шаги снова ушли вглубь квартиры, и через минуту всё затихло.

Тишина вернулась, но уже другая. Ксения слушала её и понимала, что она не пустая. В ней было что-то плотное, будто воздух стал гуще, и каждый звук, который она могла бы издать, сразу терялся и возвращался к ней обратно. Она повернулась на бок, потом на спину, потом снова на бок, и так и не смогла заснуть до самого рассвета.

Глава 4

Первый выход

Фотографы стояли за чёрной рамкой с логотипом фонда, в три ряда, и вспышки били ровно, без перерыва, как пульс у прибора. Ксения шла рядом с Громовым по красной дорожке и считала про себя: шаг, вспышка, шаг, вспышка. Платье было не её. Его выбрала стилист фонда, молодая женщина с тихим голосом и сантиметровой лентой на шее, и оно стоило больше, чем Ксения зарабатывала за два месяца до ноября. Тёмно-синий шёлк, открытая спина, ткань, которая на ходу тянулась за телом и не мешала. Ксения ни разу не надевала ничего подобного и теперь чувствовала себя так, будто на ней чужая кожа.

Громов остановился у рамки и повернулся к ней. Не спеша, как будто это было предусмотрено регламентом. Его ладонь легла ей на талию, сверху вниз, через шёлк, и замерла.

Ксения не вздрогнула. Она заранее решила, что не будет, и выполнила это решение, хотя тепло его руки прошло через ткань быстрее, чем она успела о нём подумать.

— Улыбайтесь, — сказал он, не поворачивая головы. — Они ждут именно этого.

— Я улыбаюсь.

— Вы улыбаетесь, как на защите отчёта.

— Это моя обычная улыбка.

Вспышки сменились одна за другой. Кто-то из фотографов крикнул её имя, потом его, потом фамилию фонда, и Громов чуть наклонил голову, отвечая на вопрос, которого она не расслышала. Ксения поняла, что он говорит о сборе средств, о детской онкологии, о трёх отделениях, которые фонд решил поддержать до конца года. Говорил он коротко и точно, без пауз, как умеют люди, которые привыкли, что их слушают до конца.

Его рука оставалась на её талии. Ксения знала, что это правильно. В пункте четвёртом значилось: публичное поведение пары должно быть естественным и соответствовать статусу совместных мероприятий. Слово «естественным» они с Глебом обсуждали полчаса. Глеб тогда сказал, что естественность в договорах никогда не бывает естественной, и Громов не стал спорить.

— Тамара Петровна звонила вам сегодня? — спросил он вполголоса.

Вопрос застал её врасплох. Не потому, что он был неуместен, а потому что он задал его в этот момент, у рамки, при свете вспышек, как будто между делом.

— Утром, — ответила она. — Она спрашивала, какой наряд мне выдали. Я сказала, что синий. Она сказала, что синий мне пойдёт, но просила не слишком стараться.

— Почему?

— Потому что ей кажется, что я стараюсь слишком сильно. Так она говорит, когда хочет сказать, что волнуется.

Громов не ответил, но ладонь на её талии чуть сместилась, точнее, устойчивее, будто он проверял, насколько ей удобно.

Они прошли внутрь. Зал был высоким, с белыми колоннами и люстрами, которые висели так низко, что Ксения видела, как в хрустале дрожит отражение свечей. Столы стояли полукругом, у сцены, на каждом табличка с именем и маленькая карточка с суммой, которую обещал внести гость. Ксения мысленно прочитала несколько цифр и сбилась на третьей. Ей было неловко считать чужие пожертвования, но она считала. Привычка.

Официант предложил шампанское. Громов взял один бокал, Ксения другой, и она сделала глоток, не почувствовав вкуса.

— Вам нужно отойти от колонны, — сказал он. — Там хуже всего видно.

— Видно что?

— Что вы не смотрите на сцену.

— Я смотрю на сцену.

— Вы смотрите на люстру.

Ксения хотела ответить, что люстра тоже часть мероприятия, но не успела. Со стороны выхода к ним шёл мужчина, и она узнала его раньше, чем разглядела лицо. Так узнают шаг, который слышишь в коридоре и понимаешь, что он не случаен.

Лев Немирович двигался легко, не обходя людей, а словно чуть сдвигая пространство, чтобы оно уступало. Тёмный костюм, без галстука, воротник рубашки открыт ровно на одну пуговицу. Ему было сорок, может, чуть больше, и возраст ему шёл, как бывает у людей, которые следят за собой без видимого усилия. Улыбка была безупречной. Ксения подумала, что её, наверное, тренировали перед зеркалом, и тут же одёрнула себя: это была несправедливая мысль, и она не имела к делу никакого отношения.

— Вадим, — сказал Немирович, протягивая руку. — Рад видеть тебя в хорошей форме. Швейцарская команда в восторге от твоих цифр, хотя они, конечно, сделают вид, что ничего не заметили.

— Лев, — ровно ответил Громов и пожал руку. — Ты приехал раньше, чем мы договаривались.

— Я приехал вовремя. Это ты всё время раньше.

Немирович перевёл взгляд на Ксению. Медленно, без спешки, так, что она почувствовала это почти физически, как прикосновение, которого не было.

— А это, конечно, Ксения Орлова, — сказал он. — Вы в тот вечер не пришли на ужин, и я до сих пор думаю, не обиделся ли на меня ваш аналитический отдел.

— Аналитический отдел не обижается, — сказала Ксения. — Он считает.

— И что он насчитал?

— Что вы приехали за два дня до ужина, чтобы посмотреть, кто будет на нём сидеть.

Немирович рассмеялся. Смех у него был низкий, настоящий, и это было самое неприятное в нём: он не играл, по крайней мере сейчас.

— Вы правы, — сказал он. — Но я приехал не за ужином. Я приехал посмотреть на женщину, о которой все говорят в кулуарах Цюриха. Говорят, что она лучше всех в фонде понимает швейцарский рынок. И что она одевается так, будто ей всё равно, что о ней подумают.

— Мне не всё равно.

— Вот как?

— Мне всё равно, что подумают вы.

Немирович перевёл взгляд на Громова, потом обратно.

— Редкая честность для вашего окружения.

— Она у нас в договоре не прописана, — сказал Громов.

Он произнёс это спокойно, почти сухо, без улыбки, но Ксения почувствовала, как пальцы на её талии сжались. Не резко, не демонстративно. Просто сильнее, чем минуту назад, как будто он решил, что держать её надо крепче.

Немирович заметил это. Ксения увидела, как его взгляд на долю секунды задержался на руке Громова, потом поднялся к её лицу.

— Вы очень удачно выбрали момент для знакомства с фондом, Ксения, — сказал он. — Мне кажется, вам не нужен человек, который будет решать за вас. Вы из тех, кто сам выбирает, куда смотреть.

Это был комплимент. Ксения поняла это сразу, и поняла также, что он рассчитан. Немирович не просто говорил приятное. Он смотрел, как она на него отреагирует: вздрогнет, покраснеет, улыбнётся, спросит, что он имеет в виду. Он проверял, где у неё стоит предохранитель.

— Я выбираю то, что мне нужно для работы, — сказала она. — Остальное меня не интересует.

— Жаль. Я надеялся, что в вас больше любопытства.

— Любопытство дорого стоит, господин Немирович. Я предпочитаю считать.

Громов чуть наклонил голову, и в этом движении было что-то очень спокойное и очень опасное. Ксения не могла бы объяснить, что именно. Он не изменил выражения лица, не повысил голоса, не сделал ничего, что можно было бы назвать ответом. Но Немирович, кажется, это почувствовал, потому что сказал уже другим тоном:

— Вадим, ты, как всегда, держишь её близко.

— Я держу её там, где нужно, — ответил Громов. — Это условие нашего совместного мероприятия.

— Условие?

— Публичная часть. Ты видел фотографов у входа.

— Видел. И видел, как они смотрят на твою руку.

Громов не ответил. Вместо этого он взял Ксению за локоть, легко, почти не касаясь, и сказал:

— Нам пора к столу. Лев, поговорим после ужина. Я пришлю тебе расписание на завтра.

Немирович улыбнулся, слегка поклонился, и Ксения поймала в этой улыбке что-то, чего не ожидала: не досаду, не злость, а interest, живой и холодный, как у человека, который только что нашёл недостающую деталь в чужой схеме.

— Ксения, — сказал он, уже отступая. — Было приятно познакомиться. Надеюсь, в следующий раз вы не будете смотреть на люстру.

Он ушёл, и толпа сомкнулась за его спиной.

Ксения вдохнула, поняв только сейчас, что почти не дышала. Пальцы Громова всё ещё лежали на её локте. Она чувствовала их через ткань, тяжёлые и ровные, но не расслабленные.

— Вы его не любите, — сказала она тихо.

— Я его знаю.

— Это не одно и то же.

— Для деловых отношений — одно и то же.

— Для меня нет.

Громов посмотрел на неё сверху вниз. В зале играла музыка, кто-то смеялся у сцены, кто-то просил официанта принести ещё шампанского. Вспышки за дверью продолжали бить, но здесь, у колонны, их почти не было видно.

— Он сказал, что вы одеваетесь так, будто вам всё равно, — произнёс Громов. — Это неправда.

— Я знаю.

— Тогда зачем вы ему это позволили?

— Он не спрашивал моего разрешения.

Громов помолчал. Потом убрал руку с её локтя, медленно, и Ксения почувствовала, как холод вернулся туда, где было тепло.

— Идёмте, — сказал он. — Нас ждут за столом номер четыре. Там будет Глеб, и он наверняка уже заметил, что вы смотрите на люстру.

Ксения пошла рядом с ним. Она не смотрела на люстру. Она смотрела на его профиль, на линию челюсти, на то, как он поворачивает голову, когда кто-то окликает его по имени, и думала, что Немирович прав в одном: она действительно не понимает, куда смотреть.

* * *

Машина ждала у бокового выхода. Чёрный седан с затемнёнными стёклами, водитель Игорь распахнул заднюю дверь так быстро, будто боялся, что они передумают. Ксения села первой и подвинулась к окну. Громов опустился рядом, не слишком близко, ровно на той дистанции, которую задавал четырнадцатый пункт договора: «в транспорте стороны занимают места по своему усмотрению». Глеб писал этот пункт с таким удовольствием, что Ксения однажды спросила, не получает ли он процент от каждого пробела в тексте.

Перегородка поднялась. За стеклом Игорь включил радио, но сделал звук почти неслышным, так, что в салоне остался только шорох шин по мокрому асфальту.

Машина вырулила на набережную. Справа поплыли башни Москвы-Сити, одна за другой, и в каждой окна горели по-разному: где-то ровно, где-то рваными квадратами, как в недостроенном доме. Ксения смотрела на них и считала. Так было проще. Двенадцать выходов по договору, из них этот второй. Один пункт о публичной демонстрации, девятый, и одна фраза в нём, которую она перечитала за вечер раз пять: «Близкие отношения должны выглядеть убедительными для третьих лиц».

— Вы держали меня так, будто я чемодан, — сказала она, не оборачиваясь.

Громов не сразу ответил.

— Вот как.

— Именно так. Вы держали меня за талию, как держат что-то хрупкое и дорогое, что могут уронить. Любой фотограф видит это за три метра.

— Фотограф видит, что я держу свою невесту.

— Фотограф видит, что вы боитесь её уронить.

— Я ничего не боюсь.

— Вы боялись, когда Немирович подошёл.

Он повернул голову. В полумраке салона его лицо было почти непроницаемым, но Ксения знала эту неподвижность. Так он выглядел на совете директоров, когда кто-то из инвесторов задавал вопрос, на который у него не было готового ответа.

— Я держал вас крепче, потому что Лев смотрел на мою руку, — сказал он. — Это тактика. Он проверяет, есть ли у нас что-то, что можно сломать.

— А если и есть?

— Тогда он это узнает не от меня.

— Вот именно. Поэтому вы должны выглядеть так, будто это не сделка. Иначе никто не поверит.

— Поверят, если мы будем держаться естественно.

— Вы держитесь неестественно, Вадим Алексеевич. Поэтому естественно у вас получается только говорить «пункт».

Громов чуть прищурился. Игорь в переднем ряду перестроился, и огни встречных машин скользнули по салону, по его руке на коленях, по её ладони, лежавшей на сумочке.

— Вы хотите, чтобы я вас обнимал у колонны на глазах у половины совета директоров, — сказал он ровно. — Это вас устроит?

— Я хочу, чтобы вы не смотрели на меня так, будто проверяете условия договора.

— Я не смотрю на вас как на договор.

— А как?

Вопрос вырвался раньше, чем она успела его обдумать. Ксения почувствовала, как вспыхнули щёки, и разозлилась на себя ещё сильнее. Громов тоже молчал дольше, чем следовало бы. Потом сказал:

— Так, как смотрит любой человек, которому нужно, чтобы эта сделка не развалилась.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который можно внести в протокол.

— Тогда внесите в протокол, что на фотографиях мы должны выглядеть парой, которая не притворяется. Пункт девять этого не требует, но и не запрещает.

— Пункт девять требует убедительности. Убедительно для публики. Публика хочет видеть спокойствие, уверенность, а не судорогу.

— Судорогу?

— Вы сейчас сжимаете сумку так, будто там гранаты.

Ксения посмотрела на свои пальцы. Действительно, побелели костяшки. Она разжала руку и положила ладонь на колено, демонстративно и без всякой надежды, что он это заметит.

— Вы сами сжали мою руку, когда Немирович сказал про ужин, — произнесла она. — Это тоже было убедительно?

— Это было не по сценарию.

— Значит, сценарий у нас есть, а убедительность нет?

— Сценарий есть у фотографов. Не у нас.

— У нас есть договор, в котором сказано, что мы не имеем права чувствовать ничего лишнего. Вы его писали.

— Я его писал, чтобы вы не попали в ситуацию, где кто-то решит за вас, что вы чувствуете.

— Никто ничего не решал. Вы решили за меня, когда взяли меня за руку у колонны.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Вы ознакомились с фрагментом книги.

Для бесплатного чтения открыта только часть текста.

Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:


Полная версия книги

Всего 10 форматов

bannerbanner