
Полная версия:
Условия (не) контракта
— Девятый пункт, — продолжил Громов. — Личные вопросы не задаются. Никакой информации о прошлом, семье, отношениях, если это не касается публичного образа.
— Она уже внесла правку в эту часть, — сказал Глеб. — Сторона Б вправе говорить правду, если её спрашивают прямо о работе или родных.
— Я видел.
— И?
— И это уравнивает условия.
Глеб усмехнулся.
— Вы никогда не уравнивали условия, когда речь шла о вас.
Громов не ответил. Он прошёлся до окна, остановился у самого стекла, так близко, что его дыхание, наверное, оставило бы на нём пятно, если бы стекло не было таким холодным. Внизу проползла машина, и её фары на мгновение осветили его лицо снизу, резко, почти незнакомо.
— Тринадцатый пункт, — сказал он, не оборачиваясь. — Срок уведомления о изменениях графика. Тридцать шесть часов.
— Это её пункт.
— Да. Оставьте.
Глеб записал. Потом ещё раз посмотрел на седьмой, на слово «вне», которое стояло в тексте так просто, будто ничего не весило. Он подумал, что через месяц, может быть через два, кто-то из них вспомнит эту формулировку. И, скорее всего, не с благодарностью.
Он отложил ручку на край стола, выровнял её параллельно краю листа, как это делал Громов, и посмотрел на спину друга в тёмном стекле. Ни слова не сказал вслух. Просто запомнил седьмой пункт слово в слово, с его «вне», с «физическим» и с вопросом, которого так и не задал.
— Пункт двадцатый, — сказал Громов, когда Глеб уже потянулся, чтобы сохранить файл. — Стороны обязуются не раскрывать условия договора. Исключения: налоговые органы, совет директоров фонда и близкие родственники Стороны Б, если она даст на это письменное согласие.
— Близкие родственники, — повторил Глеб. — Она попросила включить мать?
— Она попросила. Я согласился.
Глеб кивнул и напечатал. В тексте не появилось ни имени, ни слова «мать», только сухое «близкие родственники». Он подумал, что и это формулировка, которая многое выбирает за человека, даже если выбирал её юрист.
— Двадцать первый, — продолжил Громов. — Публичные мероприятия, совместные выходы и фотосессии в количестве не более двенадцати за срок действия договора. Каждое мероприятие согласовывается не позднее чем за неделю.
— Это её цифра?
— Это цифра, которую она назвала. Я предлагал шестнадцать.
— И вы уступили четыре выхода.
— Я уступил её точности. Двенадцать — это один выход в месяц и один в запасе. Она считала, сколько часов займёт каждый приём, и сравнивала с рабочим графиком. Я не стал спорить с расчётами.
Глеб на секунду поднял глаза. Громов говорил ровно, без иронии, но в последней фразе прозвучало что-то, чего Глеб раньше у него не слышал. Не уважение, нет. Скорее признание того, что с этим человеком придётся считаться.
— Двадцать второй, — сказал Громов. — Наряды, украшения и транспорт оплачиваются фондом. Возврату не подлежат.
— А если она сама захочет что-то купить?
— Тогда пусть покупает. Пункт не запрещает.
— Он и не разрешает.
— Пишите так, как есть.
Глеб написал. Потом, помедлив, добавил в скобках на полях: «проверить, кто будет утверждать чеки». Громов, видимо, заметил движение его руки, но ничего не сказал.
— Двадцать третий, — продолжил он. — Срок действия договора шесть месяцев. Пролонгация возможна только по взаимному согласию сторон, оформленному в письменном виде.
— То есть без её подписи ничего не продлится.
— Именно.
— И без вашей тоже.
— Разумеется.
Глеб кивнул, но не сразу начал печатать. Он смотрел на последнюю фразу и думал о том, что шесть месяцев — это много для сделки и мало для всего остального. Двадцать три пункта были безупречны. Каждый закрывал дыру, которую можно было бы использовать против фонда. Но между строк всё равно оставалось место, и место это не занимал никто из них.
— Двадцать четвёртый, — сказал Громов. — Права и обязанности по договору не передаются третьим лицам. Договор вступает в силу с момента подписания обеими сторонами.
Глеб набрал последние слова и откинулся на спинку стула. Часы на стене показывали начало двенадцатого. За окном кто-то в соседней башне погасил свет, и на фасаде осталась только одна полоса, тонкая и неподвижная.
— Двадцать четыре пункта, — сказал он. — Формально готово.
— Формально, — отозвался Громов. Он подошёл к столу, взял бумажную версию и пролистал её, не читая, как листают документы, которые уже знают наизусть. Остановился на седьмом. Глеб видел, как палец задержался на строке, ровно на одно мгновение, и пошёл дальше.
— Завтра в десять, — сказал Громов. — Она придёт с правками.
— Вы уверены, что она их не предложит прямо сейчас?
— Она предложит. Просто не сегодня.
Глеб не стал уточнять, откуда такая уверенность. Он взял ручку, которой писал пометки, и положил её на край стола. Выровнял параллельно краю листа, ровно так, как делал Громов, и только потом понял, что повторил чужой жест. Он посмотрел на его спину, на тёмное стекло, в котором отражались огни Москвы-Сити и два силуэта в пустом кабинете.
Ничего не сказал вслух. Про себя повторил седьмой пункт, слово за словом: «стороны не вступают в физический контакт вне присутствия свидетелей». И рядом с этим «вне», которое так легко было бы убрать и которое никто убирать не собирался.
* * *Ксения пришла в переговорную ровно в десять, за две минуты до назначенного времени, и на секунду задержалась у стеклянной двери, чтобы проверить, не мнётся ли папка в руках. Папка была тонкой, но собранной аккуратно: двадцать четыре страницы договора с её пометками, цветные стикеры по краю и отдельный лист, где каждая правка была пронумерована и сверена с исходным пунктом. Вчера она просидела над этим до часу ночи. Утром перечитала ещё раз, потому что привыкла: если ошибка в расчёте, её найдут чужие люди, а не она сама.
Громов уже сидел в торце стола. Пиджак висел на спинке стула, рукава рубашки были чуть закатаны, и в этом было что-то непривычно домашнее, хотя в комнате ничего домашнего не было. Перед ним стояла чашка кофе. Ксения заметила, что плёнка на поверхности уже успела затянуться, и подумала, что он, скорее всего, не замечает, сколько времени прошло.
— Доброе утро, — сказала она и села напротив, не дожидаясь приглашения. — Я принесла правки.
— Вижу. — Он кивнул на папку. — Глеб сказал, что вы придёте сегодня.
— Глеб был прав. Он редко ошибается в людях, которых видит второй раз.
Громов взглянул на неё поверх очков, которые надевал только для чтения, и Ксения мысленно отметила этот жест: не скрывает, что ему нужны очки. Для человека, который держит в руках полторы сотни миллионов чужих денег, это было странно честно.
— Начинайте, — сказал он.
Она положила перед ним первый лист.
— Двадцать пятый пункт. Любая из сторон вправе расторгнуть договор в одностороннем порядке, если сочтёт условия нарушенными. Уведомление за тридцать шесть часов. Штраф не взимается ни с одной стороны.
Он не стал перечитывать. Просто смотрел на строку.
— Штраф предусмотрен в двадцатом пункте, — сказал он. — Обе стороны несут ответственность за разглашение.
— Это про разглашение. Я говорю про выход.
— Выход предусмотрен договором. Срок — шесть месяцев.
— Выход предусмотрен только для вас, — спокойно сказала Ксения. — Посмотрите на восемнадцатый. Если я уйду раньше срока, я возвращаю всё: долги, которые вы закрываете, и стоимость операции. Это примерно четыре миллиона восемьсот. Если вы считаете, что я нарушила условия, вы сообщаете мне об этом, и я возвращаю эти деньги. Если я считаю, что нарушили вы, я не получаю ничего. Ни компенсации, ни права на выход. Это не договор. Это лотерея, в которой у меня один билет.
Громов молчал. Потом снял очки и положил их на край стола, ровно параллельно кромке, и Ксения подумала, что он делает это автоматически, как дышит.
— Вы считаете, что я буду придираться, — сказал он.
— Я считаю, что через четыре месяца вы будете уставшим человеком, которому нужно доложить совету, что семейная история в порядке. И любой мой выход в ресторан покажется вам нарушением графика. Двенадцать выходов — это не проблема. Проблема в том, что вы будете помнить каждый из них как отдельный риск.
— Это ваши выводы.
— Это расчёт. — Она перевернула лист и положила перед ним второй, испещрённый цифрами. — Я оценила вероятность того, что я нарушу условия, в ноль целых две десятых процента. Это по моим данным, по тому, как я работаю, и по тому, что я уже подписала в своей жизни. Вероятность того, что вы сочтёте нарушенным что-то, что я сочту нормой, значительно выше. Оценить её сложнее, но разница между этими двумя цифрами и есть та цена, которую я буду платить, если пункта не будет.
Громов взял лист. Ксения смотрела, как он читает: не спеша, слева направо, дважды возвращаясь к одной и той же строке. Она знала эту строку наизусть. Знала, что он будет искать в ней слабое место: допущение, которое можно оспорить, пропущенный коэффициент, ошибку в процентах. Она сама искала такие ошибки всю ночь и нашла одну, в третьей колонке, и исправила её до утра.
— Допущение о сроке уведомления, — сказал он наконец, не поднимая глаз. — Вы закладываете в расчёт тридцать шесть часов, но не учитываете, что за это время может прийти письмо от швейцарской стороны.
— Учитываю. Это строка четырнадцать. Если письмо придёт после уведомления, оно не считается основанием для выхода.
Он перевернул страницу и нашёл строку. Потом посмотрел на неё с выражением, которое трудно было назвать удивлением, но и назвать недовольством было нельзя.
— Ваш расчёт верен, — сказал он.
— Я знаю.
— Вы не можете его опровергнуть, — продолжила она, не дождавшись ответа. — Вы пытаетесь, но не можете. Поэтому вы сейчас думаете, как сказать «нет» так, чтобы это не выглядело, будто вы проиграли.
Громов усмехнулся, едва заметно, одним уголком рта. Ксения впервые увидела у него эту улыбку и почему-то не знала, как к ней относиться.
— Пункт двадцать пять, — сказал он. — Принимается. Глеб внесёт правку сегодня.
Она не сразу поверила, что это всё. Ожидала длинного торга, отказа в трёх формулировках, долгой паузы, в которой он будет подбирать слова, как подбирает цифры. Вместо этого он просто взял ручку и поставил рядом с её пометкой короткую галочку.
— Я думала, вы будете спорить дольше, — сказала она.
— Я спорил. Вы выиграли. — Он посмотрел на часы. — Подписание завтра в десять. Глеб подготовит две версии, одну с вашими правками, другую с его.
— Одну версию, — поправила Ксения. — Вторую не нужно. Мы же не будем подписывать две разные сделки.
— Одну, — согласился Громов.
Она собрала листы, аккуратно выровняв их по краю. На секунду задержала взгляд на седьмом пункте. Рядом с «вне» осталась её пометка, мелкий карандашный знак вопроса, который она поставила ещё вчера и не стала стирать. Ксения подумала, что, если Громов заметит его, он может спросить. Но он не спросил. Он просто смотрел на неё, пока она вставала, и взгляд этот был внимательным, прямым и каким-то неуверенным, словно он сам не понимал, зачем задерживает её.
— До завтра, — сказала она.
— Завтра в десять, — ответил он.
Дверь закрылась без звука.
Громов остался один. Кофе давно остыл, пленка на поверхности стала матовой, и он не стал её трогать. Он смотрел на место, где она сидела, на отодвинутый стул, на чистую полосу стола, на которой не осталось ничего, кроме его очков. Потом взял их, но не надел.
Завтра в десять. Он сам вписал эту встречу в календарь вчера вечером, ещё до того, как Глеб дописал последний пункт. Вписал, не задумываясь, как вписывал всё, что требовало подготовки. Сегодня утром, в первые полчаса, он не вспомнил о ней ни разу. Потом вспомнил. Потом поймал себя на том, что уже три раза посмотрел на часы и вычислил, сколько часов осталось до десяти.
Он встал, подошёл к окну. Внизу, на Пресненской набережной, машины шли медленно, одна за другой, и их фары сливались в тонкие светлые нити. Громов смотрел на них и думал не о договоре, а о том, что человек, который считает риски быстрее любого коллеги, оставил в его документах знак вопроса там, где он сам поставил бы точку.
Он не стал его стирать. Это тоже было странно.
Глава 3
Вид с сорок второго
Лифт поднимался без единого звука. Ксения стояла посреди кабины, прижимая к груди папку, и смотрела, как на табло медленно сменяются цифры: тридцать второй, тридцать третий, тридцать четвёртый. Зеркальная стенка отражала её в сером пальто, с сумкой на плече. Она выглядела как человек, который приехал на собеседование и уже знает результат.
Сумка была одна. Ксения пересчитала вещи вечером, укладывая их на кровати в съёмной однушке в Марьиной Роще, и получилось немного: два свитера, зарядка, ноутбук, косметичка и старое издание Чехова с мамиными карандашными пометками на полях. Книгу она взяла в последний момент и теперь ощущала её тяжесть отдельно от остального, как ощущают в кармане случайный камешек.
В папке лежало другое. Подписанный экземпляр договора на двадцать четыре пункта, копия счёта из клиники на Пироговке, график платежей, который она составила ночью, и ещё один лист, с её собственными цифрами, выведенными мелким почерком на полях. Всё это Ксения держала так, будто от аккуратности зависело, выдержит ли бумага то, что на ней написано.
Табло остановилось на сорок втором. Двери открылись бесшумно, и Ксения на секунду задержалась, прежде чем выйти, словно проверяла, можно ли ещё вернуться в кабину и нажать первую кнопку.
Коридор был коротким и светлым. Пол из тёмного камня, гладкий, без единой царапины. Справа, за стеклянной перегородкой, угадывалось пространство, уходящее вверх и вдаль. Слева — дверь без ручки, с панелью для кода. Ксения помнила цифры, которые Громов прислал ей вчера одним сообщением, без приветствия и без подписи, и набрала их, не ошибившись ни разу.
Замок тихо щёлкнул.
Квартира встретила её тишиной, которая была не пустой, а очень плотной, как воздух в хорошо закрытом сейфе. Ксения сделала шаг и остановилась. Стены в гостиной не было вовсе. Вместо неё стекло, от пола до потолка, и за ним, на высоте сорока двух этажей, лежал город.
Ксения не сразу поняла, где кончается комната и начинается воздух. Внизу тянулась река, чёрная и неподвижная, с редкими бликами от фонарей набережной. Дальше, за мостом, светились башни Москва-Сити, которые она каждый день видела снизу, из-под козырька проходной, и никогда не видела вот так, сверху, где они казались не зданиями, а расчётами, выведенными светом. Окна отражали друг друга. Огни в одной башне дрожали в стекле соседней, и от этого весь район выглядел живым и одновременно безразличным, как график, который сам себя перерисовывает.
Она подошла ближе. Стекло было прохладным, даже на расстоянии ладони от него. В отражении возникла её фигура, маленькая и тёмная на фоне огней, и Ксения невольно выпрямила спину, как делала всегда, когда входила в переговорную, где её не ждали.
Кухня была отделена от гостиной длинным островом из светлого камня. Ни крошки, ни кружки, ни магнита на холодильнике. Ксения провела ладонью по поверхности и не почувствовала ничего, кроме гладкости и холода. Она вдруг подумала, что этот остров не использовали для еды. На нём проводили совещания и подписывали бумаги, а кофе пили стоя, между звонками.
На острове лежала одна вещь: плотная карточка с кодом от лифта и ключ, тяжёлый, матовый, без брелока. Рядом листок, сложенный вдвое. Ксения развернула его.
«Ключи. Кофе в шкафу слева. Я буду в девять. В.Г.»
Почерк был ровным, без нажима, с буквами, стоящими строго на одной линии. Она невольно сравнила его с подписью на договоре, которую видела вчера, и не нашла различий: тот же наклон, та же аккуратность, как будто он писал не слова, а таблицы.
Телефон в кармане пальто дрогнул. Ксения достала его и прочитала сообщение от матери. «Доехала? Не суетись. Я тут Бунина читаю, представляешь, и ещё сочинение проверяю на старости лет. Ни одного живого человека в тексте, одни прилагательные».
Ксения улыбнулась, впервые за день, и быстро набрала ответ: «Доехала. Квартира как аквариум. Вечером позвоню. Не читай Бунина ночью, опять будешь плакать». Отправила и почувствовала, как внутри что-то чуть отпускает. Мама всегда умела говорить о чём угодно так, чтобы разговор не становился жалостью.
Она положила телефон на остров. Экран погас.
В голове крутились цифры, как всегда в такие минуты. Четыре миллиона восемьсот. Операция назначена на декабрь. Предоплата уже ушла в клинику, и это было первое, что она увидела утром в банковском приложении: строчка, которой не должно было быть, и сумма, которой никогда не было в её жизни. Деньги пришли не через неё. Громов настоял на этом, и она согласилась, потому что так было правильнее: её руки не должны были касаться этого перевода, иначе каждый день она считала бы, сколько у неё осталось до конца.
Она подошла к обеденному столу, который стоял у стены, рядом с шкафом, и выглядел так же безупречно, как всё остальное. Дерево было светлым, без единой метки. Ксения огляделась, словно ждала, что кто-нибудь сейчас выйдет из соседней комнаты и скажет, что ей здесь не место.
Никто не вышел. Слышно было только, как где-то далеко, внизу, проходит трамвай по эстакаде, и тихий гул вентиляции, который не давал тишине стать абсолютной.
Ксения сняла пальто, повесила его на спинку стула и положила сумку у ножки. Потом взяла папку, раскрыла её на секунду, увидела свою подпись на последней странице, рядом с его, и закрыла обратно.
Папка легла на стол с сухим, негромким звуком. Ключ лежал у неё в кармане, номер квартиры был в её телефоне, а её имя стояло под договором рядом с его. Назад дороги не было, и Ксения стояла и смотрела на город за стеклом, пока огни внизу не стали казаться ей частью этой комнаты.
Первой мыслью было разложить вещи, пока руки заняты. Ксения открыла сумку, достала свитеры и на секунду задержалась над книгой Чехова. Ставить её на полку в чужой квартире казалось почти вызовом, будто она заявляет права на угол, который ей не выделяли. Она положила книгу обратно, на самое дно.
Потом прошла по гостиной. Ковров не было, картин тоже. Ни одной фотографии на стенах или на полках, ни вазы, ни цветка. Только низкий диван тёмно-серого цвета, два кресла, стеклянный журнальный столик и тонкий торшер в углу, который ещё не был включён. Всё стояло так точно, что Ксения поймала себя на желании проверить, не лежит ли где-нибудь линейка.
Она подумала о том, как выглядел бы этот дом, если бы в нём жила её мама. Тамара Петровна первым делом повесила бы на окно занавеску с выцветшими маками, поставила бы на подоконник герань в банке из-под кабачковой икры и выложила бы на стол стопку книг, которые читает одновременно. Здесь не было ни одной вещи, которая могла бы рассказать о хозяине. Ксения не знала, пугает ли её это или, наоборот, успокаивает. Пустота не требует объяснений, а объяснений она боялась больше всего.
Она вернулась к стеклу. Город внизу не менялся. Огни на мосту тянулись тонкой цепочкой, машины двигались медленно, как капли по окну, и отражения в соседних башнях дробились на тысячи мелких точек. Где-то там, в одном из этих прямоугольников, сидели люди, которые ещё работали, и люди, которые уже ужинали. Ксения вдруг подумала, что из этого окна не видно ни одного лица. Только свет.
Она достала из кармана телефон и открыла заметки. Список был короткий, в три строки, написанный ещё ночью. Четыре миллиона восемьсот тысяч. Декабрь. Первый транш. Под каждой строкой она оставила место для цифр, которых пока не знала. Ксения перечитала список и машинально пересчитала сумму, хотя уже делала это сто раз. Ничего не изменилось. Цифры всегда оставались теми же, когда на них смотришь, и менялись только после того, как перестаёшь на них смотреть.
Лифт за стеной вздохнул и снова затих. Ксения вздрогнула, хотя знала, что Громов придёт не раньше девяти. Она посмотрела на часы над кухней. Без десяти восемь. Значит, у неё был час, чтобы привыкнуть к квартире, и она потратила его на то, чтобы считать чужие стены.
Ксения села за обеденный стол, прямо, как сидела на собеседованиях, когда знала, что каждое слово будет записано. Положила ладони на светлое дерево. Оно было прохладным. Она вспомнила пункт седьмой, тот самый, с вопросом, который она поставила карандашом на полях. Вне присутствия свидетелей. Ей казалось, что даже в этой квартире слово «вне» значит больше, чем написано. Здесь не было свидетелей. Здесь вообще никого не было, кроме неё и тишины, которая слушала слишком внимательно.
Она подумала, что через месяц не сможет вспомнить, как выглядела эта комната в первый вечер. Ей станет казаться, что здесь всегда стояли эти кресла и горели эти огни. Так бывало со всем, что становилось привычным. Сначала ты замечаешь каждую деталь, потом перестаёшь её видеть, и тогда уже поздно что-либо менять.
Папка лежала перед ней, закрытая. Ксения потрогала её пальцем, потом убрала руку. Ничего не нужно было перечитывать. Всё, что она могла выторговать, было выторговано, и всё, что она могла проверить, уже проверено. Остальное зависело не от бумаги.
За стеклом мигнул красный огонь на крыше соседней башни, и через секунду погас. Ксения смотрела туда, пока глаза не начали слезиться от усталости. Она не встала, не пошла к двери и не нажала на кнопку лифта. Она просто сидела и понимала, что путь назад существует только на бумаге, а в этой комнате его уже нет.
* * *Громов появился ровно в девять. Ксения услышала, как открылась дверь лифта, потом короткий щелчок замка, и поняла, что сидит за столом в той же позе, в какой её оставила, с ладонями на светлом дереве. Она выпрямила спину и встала до того, как он вошёл в комнату.
Он был в тёмном пальто, без галстука, с папкой под мышкой. На секунду он замер у входа, посмотрел на её пальто, повешенное на спинку стула, на сумку у ножки, на книгу, которую она не стала ставить на полку, и ничего не сказал. Потом положил папку на остров и снял пальто.
— Вы устроились, — сказал он.
— Пока только посидела.
— Это тоже устройство. — Он подошёл к шкафу, открыл дверцу, достал чашку и поставил её под кофемашину. — Пойдёмте, покажу вашу половину.
Ксения ожидала коридора, двери и комнаты. Громов провёл её через гостиную к лестнице, которую она не заметила в первый раз. Лестница вела вниз, на нижний уровень, где пол был темнее, а воздух тише. Здесь тоже было стекло, но меньше, и оно выходило не на город, а на узкую террасу с низкими светильниками.
— Гостевая часть, — сказал Громов, открывая первую дверь. — Спальня, санузел, гардеробная. Вход отдельный, через коридор. Ключ от вашей двери у вас есть.
Комната была светлой. Кровать застелена серым покрывалом, на тумбе стояла лампа с матовым абажуром. У окна висело кресло, которое никто, судя по виду, не трогал. Гардеробная оказалась больше, чем её прежняя квартира на Кожевнической, если считать по метрам, и Ксения поймала себя на том, что прикидывает стоимость квадратного метра в этом районе и тут же одёргивает себя.
— Здесь хорошо, — сказала она.
— Вы сказали это тоном человека, который ищет подвох.
— Я аналитик. Я всегда ищу подвох.
Громов взглянул на неё и впервые за вечер чуть заметно кивнул, будто отметил строку в отчёте.
— Ванная, — продолжил он. — Ваша, отдельная. Моя — по другую сторону коридора.
Ванная была выложена тёмным камнем, с большой ванной и стеклянной перегородкой. Ксения провела пальцами по полотенцу, сложенному в аккуратный прямоугольник. Оно было новым, без запаха стирального порошка, и она подумала, что его, вероятно, купили вчера вместе со всем остальным, чтобы в квартире ничего не напоминало о прошлом.
Они вернулись в гостиную. На обеденном столе, рядом с папкой, лежали листы, скреплённые металлической скрепкой. Громов положил на них ладонь и подвинул к ней.
— Правила совместного проживания, — сказал он. — Прочитайте, пожалуйста, перед тем как лечь. Если что-то не подходит, скажите сейчас. Так будет проще, чем через месяц.
Ксения взяла листы. Шрифт был мелкий, строчки ровные, поля одинаковые, как у документа для регулятора. Она пробежала глазами по заголовкам. «Ванная». «Кухня». «Часы тишины». «Порядок встреч в общих помещениях».
— Вы распечатали это заранее, — сказала она.
— Я предпочитаю знать, что будет написано, до того, как это произойдёт.
— Это похоже на вас.
Он не ответил, только отошёл к окну и остался стоять там, спиной к ней, засунув руки в карманы.
Ксения села и начала читать. Ванная: утренние часы с семи до восьми закреплены за Громовым, после девяти — за ней, в промежутке — по согласованию. Кухня: две полки в холодильнике, верхняя и нижняя, посуда мыется сразу после использования, продукты подписываются. Ей понравилось последнее, это было разумно и почти смешно, и она решила не улыбаться.

