
Полная версия:
Условия (не) контракта

Алиса Блэк
Условия (не) контракта
Глава 1
Цена вопроса
Счёт пришёл в понедельник, в девять сорок утра, между отчётом по облигациям и напоминанием о корпоративном календаре. Ксения Орлова открыла письмо от клиники, прочитала сумму, потом прочитала её ещё раз, медленнее, как читают чужой диагноз. Цифра не изменилась.
Она сложила в голове то, что знала наизусть. Зарплата аналитика фонда «Громов Капитал» после налогов: двести восемьдесят тысяч. Кредитная карта, закрытая на пределе, которую она третий месяц гасила минимальными платежами. Потребительский кредит на ремонт маминой квартиры, который когда-то казался разумным. Микрозаём, взятый в марте, когда лекарства перестали помещаться в бюджет. Долги росли быстрее зарплаты, и это было не метафорой, а арифметикой, простой и неприятной, как всякая арифметика, в которой знаешь ответ заранее.
Она закрыла почту, открыла таблицу и добавила новую строку. Потом убрала её и просто сидела, глядя на экран, где ровными столбцами стояли числа, которые не имели значения, пока внизу, в клинике на Пироговке, врач ждал подтверждения оплаты.
На экране всплыло сообщение из секретариата. Ксению вызывали наверх, в стеклянную переговорную на сорок втором этаже. Без повестки, без темы. Просто: «Вадим Алексеевич ждёт вас в 10:00».
Она знала Громова так, как знают директора по отчётам: по пресс-релизам, по редким общим собраниям, по тому, как тихо он появляется в коридоре и так же тихо исчезает. Тридцать шесть лет, безупречный костюм, ни одного лишнего слова на совете. Говорили, что он не повышает голоса, потому что ему не нужно. Говорили также, что после истории с бывшей невестой он перестал ходить на светские мероприятия.
В лифте она поправила воротник блузки и посмотрела на своё отражение в тонированном металле. Лицо собранное. Спина прямая. Внутри всё сжималось в тугой узел, который она привыкла не показывать.
Переговорная оказалась пустой, если не считать Громова, который стоял у окна. Город внизу был серым и мокрым, башни Москва-Сити тонули в ноябрьском тумане, и только красные огни на антеннах мигали, как будто кто-то забыл их выключить.
— Ксения Сергеевна, — он обернулся и показал на стул напротив. — Садитесь.
Она не села. Положила телефон на стол экраном вниз и осталась стоять.
— Я предпочитаю знать, зачем меня вызвали, Вадим Алексеевич.
Он чуть склонил голову, словно отметил ответ как корректный.
— Хорошо. Тогда без предисловий. Мне нужна невеста.
Ксения моргнула. Потом ещё раз, потому что в голове возникла нелепая картинка: кто-то из отдела продаж решил оформить розыгрыш на корпоративном вечере.
— Простите?
— Полгода. Публичные мероприятия, приёмы, два-три закрытых ужина в месяц. Мы появляемся вместе, вы держитесь рядом, я говорю о вас с уважением. Никаких поездок за пределы согласованного графика, никаких интервью без моего участия. Вам не нужно ничего играть сверх этого.
— Вы предлагаете мне роль.
— Я предлагаю вам контракт.
Он положил на стол тонкую папку. Ксения не подошла к ней.
— Почему я?
— Потому что вы умеете считать риски быстрее любого аналитика в фонде, и потому что вас не интересует мой кошелёк. Это я проверил.
— Проверили, — повторила она. — То есть вы выяснили, что у меня долги, и решили, что я соглашусь.
Громов не отвёл взгляд. В его глазах не было ни сочувствия, ни смущения, только ровное внимание, как у человека, который смотрит на таблицу и ищет ошибку в формуле.
— Я выяснил, что у вас есть долги, — сказал он. — И что у вашей матери, Тамары Петровны, назначена операция на позвоночнике, которую вы не можете оплатить. Клиника ждёт предоплату до конца недели.
Ксения почувствовала, как холодеют пальцы. Она не говорила об этом никому на работе. Ни разу.
— Откуда вы знаете?
— Это не имеет значения для нашего разговора.
— Для меня имеет.
— Тогда скажу иначе. Я могу закрыть ваши обязательства полностью. Кредиты, карты, займы. И оплатить операцию Тамары Петровны в той клинике, которую вы выберете. Это не подарок. Это оплата за шесть месяцев вашего времени и вашего присутствия рядом со мной.
Она почувствовала, как внутри что-то дёргается, но не от надежды. От злости, которая была честнее надежды.
— Вы думаете, что можете купить меня на полгода, как офисную мебель.
— Я думаю, что вы умнее, чем хотите показать, — ответил он спокойно. — И что вы уже подсчитали, сколько стоит каждый месяц вашей жизни без этих денег.
Она действительно подсчитала. Сегодня утром, за минуту до того, как открыла письмо из клиники. Это было неприятно слышать вслух, особенно от него.
— Вы не знаете меня, — сказала она.
— Пока нет. Поэтому предлагаю контракт, а не брак.
Слово «брак» повисло в воздухе, и Ксения вдруг увидела, как он тут же поморщился, едва заметно, словно сам себя поймал на неточности. Этот краткий сбой почему-то задел её сильнее всего, потому что показал: он тоже не в восторге от происходящего, но делает это, потому что так надо.
— Нет, — сказала она.
Громов кивнул, будто ждал именно этого.
— Вы можете подумать.
— Я уже подумала. Я не продаю себя, Вадим Алексеевич. Ни за деньги, ни за операцию, ни за ваше удобство перед инвесторами. Найдите другого человека, который устроит ваш график.
Он не стал уговаривать. Не двинулся с места. Только чуть сдвинул папку к краю стола, как будто оставлял её на случай, если она передумает.
— Вам не обязательно соглашаться сегодня, — произнёс он. — Но клиника работает до пятницы.
Эта фраза была ударом ниже пояса, и она знала, что он выбрал её намеренно. Ксения почувствовала, как в горле встаёт горячий ком, и не позволила ему выйти наружу.
— Я знаю, когда работает клиника.
Она повернулась к двери. Стекло переговорной дрожало от вентиляции, в коридоре пахло кофе и новым ковровым покрытием. Она прошла мимо секретарской, мимо пустого стола с табличкой «Глеб Старицкий, юрист», и только у лифта позволила себе выдохнуть.
Двери открылись. Она вошла и нажала первый этаж.
Лифт шёл вниз медленно, и в его зеркальной стенке Ксения видела свою прямую спину и руки, которые сжимали телефон так, что побелели костяшки. Она сказала «нет». Это было правильно. Это было единственно достойное слово.
Но цифра из письма клиники никуда не делась, и где-то в глубине головы уже возникла мысль, которую она не хотела думать: полгода. Всего полгода. А потом мать будет ходить без боли, а долги перестанут расти, и никто не спросит, как она за них рассчиталась.
Ксения резко выдохнула и закрыла глаза, пока лифт опускался сквозь туман и огни башни.
Лифт остановился на первом этаже без толчка. Двери разошлись, и Ксения вышла в холл, где мраморный пол отражал свет люстр, а охранник у турникетов кивнул ей так буднично, будто она просто возвращалась с обеда. Она кивнула в ответ. Это простое движение далось неожиданно тяжело.
На улице пахло мокрым асфальтом и табаком от курильщиков у входа. Ноябрьский ветер пробрался под пальто сразу, за несколько шагов до стеклянной карусели. Ксения остановилась на тротуаре, засунула руки в карманы и посмотрела вверх. Башня уходила в туман, и её верхние этажи были почти не видны, только тусклое свечение за стеклом и несколько освещённых окон, в одном из которых, возможно, всё ещё стоял у панорамы человек в тёмном костюме.
Она не стала искать это окно глазами. Достала телефон.
Письмо из клиники висело в почте без ответа. Ниже, в мессенджере, мигнуло сообщение от матери: фотография чайника на плите и подпись: «Жду тебя вечером. Чай заварю сама, не ругайся, я уже научилась держать ручку ложки». Ксения улыбнулась, и улыбка тут же показалась ей фальшивой. Тамара Петровна любила писать коротко и с юмором, даже когда ей было больно. Особенно тогда.
Ксения набрала ответ: «Буду к восьми. Ложку держи обеими руками». Стёрла. Написала снова: «Приеду к восьми». Отправила.
Потом открыла таблицу. Та же цифра, что утром, те же строки: кредитная карта, потребительский займ, договор с банком, который обещал «гибкие условия» и теперь присылал напоминания каждые три дня. Она сложила в уме проценты, перевела их в месяцы и сравнила с зарплатой аналитика. Результат получился честный и неприятный. Зарплата не успевала за долгом. Долг рос быстрее, чем она могла бы его закрыть, даже если бы перестала есть вне дома и взяла бы ещё одну работу по ночам.
Она знала эти расчёты наизусть. Знала, что через полгода долг станет больше, чем сейчас, а операция, которую врачи назвали «необходимой в ближайшие недели», будет стоить ещё дороже, если откладывать её из-за денег. Всё это было правдой. Но правда не делала предложение Громова приемлемым.
Ксения представила, как он сидит в своём кабинете и спокойно перелистывает её личное дело, будто читает прогноз продаж. Сколько раз он смотрел на её фотографию в корпоративной базе? Сколько строк о ней было в отчётах, которые он подписывал, не глядя на фамилии? Эта мысль вызвала у неё злость, но злость была слабым щитом. Она чувствовала себя голой.
Мимо прошёл курьер с термосумкой, потом двое мужчин в одинаковых пальто обсуждали график поставок. Город жил ровно, без единого сбоя, и от этого становилось ещё тише внутри.
Она вспомнила, как в девятнадцать лет впервые открыла счёт в банке и думала, что деньги сами собираются там, как листья в углу двора. Потом поняла, что их нужно собирать руками. Мать тогда работала на две ставки в школе и на курсах, а вечерами проверяла сочинения и смеялась над орфографией одноклассников. Ксения никогда не просила ни у кого помощи. Так было проще. Так было честнее.
И вот теперь честность вдруг потребовала от неё сказать «нет» и закрыть глаза на счёт, который уже не стоял за дверью, а давил прямо сюда, на грудь.
Она сделала шаг к краю тротуара и остановилась. Машины проносились по эстакаде, фары скользили по мокрому стеклу башен. Где-то за этим стеклом сидел человек, который ничего не сказал ей о любви, зато назвал точную сумму и точный срок. Человек, который не повысил голоса, но пригвоздил её к стулу одной фразой про клинику.
Ксения вдохнула холодный воздух, и он обжёг горло.
Она не вернётся. Она уже сказала «нет», и это было её решение, её слово, её правильный выбор. Но телефон в руке снова дрогнул: новое уведомление из банка, короткое и вежливое, с напоминанием о дате платежа.
Ксения смотрела на экран, пока буквы не расплылись перед глазами, и не убирала телефон в карман.
Она перечитала уведомление ещё раз, теперь уже внимательно, как читают чужие счета. Сумма, дата, пени за просрочку. Ничего нового. Ксения убрала телефон в карман пальто и подняла голову. Туман съел верхние этажи башни, и только несколько окон светились там, где, наверное, всё ещё работали люди, которым не нужно было ничего доказывать.
Она вернулась к стеклянной двери через вход для сотрудников. Охранник у турникетов посмотрел на неё с лёгким удивлением, но пропустил без вопросов. В лифте она стояла одна и считала этажи на табло. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать. Зеркальная стенка показывала ей тот же человек, что и час назад, только теперь с красными от ветра щеками и без прежней уверенности в спине.
Двери открылись на сорок втором. Коридор был пуст. Ковровое покрытие глушило шаги, и только где-то далеко звякнула чашка на кухне для руководства.
Громов всё ещё стоял у панорамного окна. Пиджак он не снял, галстук был затянут ровно, как утром. Перед ним на столе лежал один лист бумаги, ручка и стакан с водой, к которому никто не прикасался. Он обернулся, когда она вошла, и ничего не сказал, только чуть наклонил голову, будто подтверждая, что ждал именно этого.
— Я вернулась, — сказала Ксения.
— Вижу.
— Не обольщайтесь. Я вернулась не за тем, чтобы сказать «да».
— Понимаю. Вы хотите выдвинуть условия.
Она села на стул напротив, не спрашивая разрешения, и положила ладони на стол. Так она всегда садилась перед тем, как защищать бюджет: спина прямая, руки видны, никакого пространства для сомнений.
— Первое. Я читаю каждый пункт. Не резюме, не выжимку от вашего юриста и не «основные положения». Текст целиком, слово за словом. Если я что-то не понимаю, мы разбираем это до подписи, а не после.
— Хорошо.
Он ответил так же быстро, как отвечал на вопросы совета директоров: без паузы, без попытки смягчить. Ксения ожидала торга и почувствовала, что готовые аргументы повисли в воздухе без применения.
— Второе, — продолжила она. — Любой пункт, который я считаю несправедливым, можно изменить. Не обсудить и забыть, а переписать. В документе, с датой и подписью.
— Если это не меняет суть сделки.
— Суть сделки вы определяете сами. Формулировки буду определять я. Иначе это не договор, а ваша инструкция с моим именем внизу.
Громов посмотрел на неё чуть дольше, чем требовалось. В этом взгляде не было раздражения, скорее оценка, как у покупателя, который внезапно понял, что товар стоит дороже ценника.
— Согласен, — сказал он.
Ксения не ожидала, что это прозвучит так просто. Внутри неё что-то натянулось и тут же ослабло, но она не позволила себе этого показать.
— Третье. Деньги не должны проходить через мои руки. Ни одной копейки. Клиника получает оплату напрямую, банки закрывают мои долги по реквизитам, которые я сама проверю.
— Так и предполагалось.
— Предполагалось, что вы скажете это вслух, — возразила она. — Я хочу, чтобы это было записано.
Он взял ручку, но не стал писать, просто повертел её между пальцами, будто проверял вес.
— Клиника получит оплату в течение двух рабочих дней после подписания, — сказал он. — Банки — после получения ваших реквизитов и подтверждения сумм. Вы сами будете сверять каждую цифру.
— Каждую.
— Каждую.
Ксения кивнула и почувствовала, как в груди что-то стало на место. Не облегчение, нет. Скорее ощущение, что стены комнаты перестали давить. Она подумала о матери, о чайнике на плите, о том, как Тамара Петровна держит ложку обеими руками, хотя сказала, что уже научилась. Мысль была тёплой и болезненной одновременно, и Ксения отвела взгляд к окну.
За стеклом город дрожал в тумане. Огни Москвы-Сити размывались, как акварель под дождём, и каждая башня казалась ниже, чем была утром.
— Есть ещё одно, — сказала она, не глядя на него. — Я не буду лгать о том, кто я, перед людьми, которым это важно. Если кто-то спросит прямо о моей работе или о семье, я отвечу правду. Всё, что касается фонда, остаётся вашим делом. Всё, что касается меня, остаётся моим.
— Это не входит в условия сделки.
— Тогда внесите.
Он помолчал. Потом подвинул к себе лист, быстро сделал две строки ручкой и развернул бумагу к ней.
Ксения прочитала. Почерк был ровный, без лишних завитков, как у людей, которые привыкли подписывать документы, не перечитывая. Первая строка: «Пункт о разглашении личных данных сторон ограничивается сведениями, не относящимися к деятельности фонда». Вторая: «Сторона Б вправе отказаться от публичного сопровождения в случае, если его условия противоречат её личным принципам». Подпись под каждой строкой стояла не его, а её будущая, пустая.
— Правки внесены, — сказал Громов. — Текст будет готов к завтрашнему утру. Юрист проверит формулировки, но суть не изменится.
— Суть меняется, когда её читают два человека, — ответила Ксения. — Один — тот, кто её придумал.
Он чуть заметно усмехнулся, и эта улыбка была такой короткой, что её легко было принять за игру света на стекле.
— Тогда читайте, — сказал он.
Ксения придвинула лист к себе. Вода в стакане казалась чёрной на фоне стола. Ручка лежала ближе к ней, чем к нему, и она поняла, что он не просто положил её туда. Он дал ей возможность взять её самой.
Она взяла ручку. Пластик был холодным, почти как стекло за спиной. Она открыла колпачок, и звук вышел резким, неожиданно громким в пустой переговорной.
Первый пункт начинался словами «Стороны договариваются о следующем». Она провела по строке пальцем, как учила мать проверять сочинения: медленно, не пропуская запятых. Дальше шёл второй пункт, третий. Цифры, даты, юридические формулировки, за которыми стояли её мать, клиника, банк, ночи без сна и расчёты в таблице.
Ксения дошла до конца первой страницы и поняла, что уже не ищет повода отказаться. Не потому, что договор был хорош. Потому что она сама только что назвала условия, и он их принял, и теперь эти условия были её собственными, а не его.
Она перевернула лист. Пальцы не дрожали. Ручка оставила первую черту на полях, тонкую и уверенную, и Ксения поняла, что уже не сможет вернуться к тому «нет», которое сказала у лифта.
Первый пункт о сумме долга она сверила с таблицей, которую взяла из дома. Цифры совпали до последнего знака, и это было неприятно: она ожидала найти ошибку, пусть даже мелкую, чтобы было за что зацепиться.
Второй пункт описывал оплату операции. Третий касался срока действия договора: ровно шесть месяцев, с даты подписания. Ксения перечитала его дважды, потом подняла глаза.
— Шесть месяцев, — сказала она. — Почему не четыре и не восемь?
— Совет собирается в марте. К этому времени сделка должна быть закрыта, а отношения должны выглядеть устойчивыми.
— То есть срок выбран под ваш календарь.
— Срок выбран под ваш календарь тоже. Операция и реабилитация вашей матери занимают около четырёх месяцев. Я заложил запас.
Она хмыкнула. Он ответил точно, без попытки обойти вопрос, и от этого спорить стало труднее.
— Оставим срок, — сказала Ксения. — Что с публичными мероприятиями?
Четвёртый пункт гласил: «Сторона Б обязуется участвовать в публичных мероприятиях по выбору Стороны А в количестве не менее двадцати в течение срока действия договора».
— Двадцать, — повторила она. — Вы говорили про несколько приёмов в месяц.
— Двадцать за полгода — это три-четыре выхода в месяц. Из них два-три корпоративных ужина, остальное благотворительность и открытие выставок.
— Я аналитик, Вадим Альбертович, а не манекен на витрине. Если мне придётся улыбаться на фотографиях двадцать раз, я хочу знать, кто будет оплачивать мою работу в эти вечера.
Он приподнял бровь. Это было первое за весь разговор движение, которое выдавало удивление.
— Вы хотите оплату за время?
— Я хочу, чтобы этот пункт был честным. Если я теряю вечер, я теряю его не бесплатно. Пусть будет написано, что расходы на наряды и косметику оплачивает Сторона А, а время сверх двенадцати выходов компенсируется отдельно. Или сократим до двенадцати.
— Двенадцать устроит совет?
— Совет устроит то, что вы им покажете. Двенадцать устроит меня.
Громов молчал секунду, может быть, две. Потом кивнул.
— Двенадцать. Наряды и косметика за мой счёт. Компенсация сверх двенадцати не нужна, потому что сверх двенадцати не будет.
Ксения взяла ручку, зачеркнула двадцать, написала двенадцать и рядом, на полях, короткую пометку: «Сторона А несёт расходы на наряды». Почерк вышел неровным, ей пришлось поставить вторую инициалы, чтобы убедиться, что это действительно её пометка, а не случайная клякса.
Он наблюдал за ней молча. Она чувствовала его взгляд на своих пальцах и заставила себя смотреть только на строку.
— Пятый пункт, — сказала она. — Здесь написано, что вы вправе вносить изменения в график мероприятий с уведомлением за сутки. Я хочу тридцать шесть часов.
— Почему тридцать шесть?
— Потому что за сутки я не успею ни подготовить документы по работе, ни нормально себя показать. Это не капризы. Это расчёт.
— Тридцать шесть часов, — согласился он.
Она поставила галочку на полях, и только потом поняла, что рука у неё не дрожит, хотя внутри всё было натянуто, как струна. Это новое чувство: не страх проиграть, а странная лёгкость, когда тебя слушают и не перебивают.
Она дочитала пункт до конца, до подписи в последней строке. Чужое имя, её собственное имя, ещё ничего не значащие буквы. Ксения положила ручку поперёк листа и посмотрела на неё, как на инструмент, который вдруг стал тяжелее.
Громов тоже смотрел на ручку, потом на неё.
— Дальше? — спросил он.
— Дальше, — ответила Ксения и снова взяла ручку в пальцы.
Глава 2
Двадцать четыре пункта
Кабинет на сорок втором этаже в это время суток напоминал аквариум, из которого выключили свет. Внизу, за стеклом, Москва-Сити подсвечивала себя сама: красные ленты на фасадах, белые точки машин на эстакадах, редкие окна в башнях, где ещё работали люди. Глеб Старицкий давно перестал замечать этот вид. Он смотрел на экран ноутбука, где в третьем столбце таблицы мигал курсор.
Громов стоял у стола и диктовал, не садясь. Пиджак он снял и повесил на спинку кресла, рукава рубашки были закатаны на два оборота. Ни одного лишнего движения, ни одной паузы, которую нельзя было бы объяснить.
— Пункт седьмой, — сказал он. — Стороны не вступают в физический контакт вне присутствия свидетелей.
Глеб набрал текст, потом поднял глаза.
— Перечитайте, пожалуйста, без слова «физический».
— Зачем?
— Затем, что юристы швейцарской стороны будут читать это по-английски, и в переводе «физический контакт» превратится в «контакт», а «контакт» может означать что угодно. Пожатие руки на приёме, поправленный воротник, рука на спине при входе в лифт.
— Это и есть физический контакт.
— Это и есть то, что вы хотите запретить, — кивнул Глеб. — Но вы хотите запретить его при посторонних, а не вообще. Сейчас написано иначе.
Громов взял со стола стакан с водой, сделал глоток и поставил обратно ровно на тот же кружок влаги.
— Формулировка остаётся.
Глеб не стал спорить сразу. Он знал этот тон: тон человека, который уже всё решил и теперь ждёт, пока собеседник закончит свою часть разговора. Пять лет назад Громов точно так же отклонил пункт об ответственности за утечку данных, и через год именно этот пункт спас фонд от иска на сорок миллионов.
— Тогда скажу иначе, — произнёс Глеб. — Пункт написан так, что любое прикосновение, которое не увидел свидетель, становится нарушением. Нарушением становится и то, что случится у вас дома, где есть домработница, охранник и консьерж. Если кто-то из них зайдёт в кухню, в тот момент, когда вы поправите ей прядь волос, вам придётся либо вызывать свидетеля, либо признавать, что договор нарушен. Это не защита, Вадим. Это ловушка, которую вы сами себе строите.
Громов посмотрел на него. Взгляд был спокойный, почти скучающий, но Глеб знал, что за этим спокойствием идёт анализ.
— Вы предлагаете, чтобы я разрешил себе прикосновения в доме.
— Я предлагаю написать, что прикосновения вне публичных мероприятий не являются предметом договора. Или прямо указать, что допускаются прикосновения, необходимые для соблюдения образа в присутствии третьих лиц. Тогда у вас будет то, что вы хотите: никаких сюрпризов на фотографиях и никаких претензий со стороны Орловой.
Громов помолчал. За его спиной в стекле отражалось собственное лицо, наложенное на башни и огни. Глеб видел, как тот смотрит в это отражение, и не мог понять, о чём он думает.
— Нет, — сказал Громов.
— Почему?
— Потому что договор написан для того, чтобы никто не мог сказать, что здесь есть что-то, кроме условий. Если пункт будет размыт, у неё появится право думать, что границы можно двигать. Если он жёсткий, границы понятны обоим.
— Жёсткость тоже может обернуться против вас, — сказал Глеб, но уже тише.
— Значит, я буду внимательнее, — ответил Громов. — Не меняйте ни слова.
Глеб посмотрел на текст. Седьмой пункт стоял на экране: короткий, сухой, без единого «возможно» или «как правило». Ничего лишнего. Так мог написать человек, который давно решил не допускать в своей жизни неопределённости, даже там, где неопределённость была бы полезна.
Он отодвинул ноутбук и потянулся к бумажной версии, которую утром распечатала секретарь. Пометки на полях были его собственные, карандашные, аккуратные. Рядом с седьмым пунктом он поставил вопросительный знак, потом стёр его и написал слово «ловушка» так мелко, что его вряд ли заметил бы кто-то, кроме него самого.
— Восьмой пункт, — сказал Громов. — Расходы на медицинское сопровождение оплачиваются Стороной А в течение срока договора. Счёт передаётся напрямую в клинику, минуя Сторону Б.
— Она просила, чтобы деньги не проходили через её руки, — напомнил Глеб.
— Она просила, и я согласился. Пишите.
Глеб набрал текст. Клавиши щёлкали в тишине, и этот звук почему-то казался громче, чем гул вентиляции под потолком. Он вдруг подумал, что за последние два часа Громов ни разу не назвал её по имени. Ни «Орлова», ни «Ксения», ни «Сторона Б». Только пункты, цифры, сроки. Это было ровно то, что Громов умел лучше всего, и то, чем он прятался от всего остального.

