Правила (не) приличия

Я уже решила, что сцена закончилась, и начала мысленно составлять отчёт о мероприятии: три пункта нарушения, один пункт выполнения, итог — ужин прошёл. Но Артур стоял рядом и молчал, а молчание у него было не пустым. Оно работало, как работает хорошо выставленный свет, когда всё видно, но никто не понимает, откуда он идёт.

— Если вы сейчас скажете, что я превысила полномочия, — начала я, — я соглашусь заранее. Экономит время.

Он не ответил. Поставил бокал с водой на край стойки, аккуратно, по центру салфетки, и только потом повернул голову к залу. Я проследила за его взглядом. У входа в основной зал стояла Лидия Аркадьевна. Она разговаривала с секретарём фонда, но смотрела поверх его плеча, и смотрела именно на нас. Одна бровь у неё приподнялась на миллиметр, ровно настолько, чтобы я поняла: мне поставлена оценка, и пересдавать её никто не будет.

— Ваша мама, — сказала я шёпотом, — кажется, довольна.

— Она не бывает довольной, — ответил Артур. Это было первое слово за минуту, и он тут же пожалел о нём, я видела это по тому, как поджались губы. Больше ничего не добавил.

Мы пошли к столу. Он шёл на полшага впереди, как ведущий, которому не нужно оглядываться, потому что за ним всегда кто-то идёт. Я, как положено, держалась сбоку и считала шаги. Двенадцать от окна до колонны, четыре до стола. Официант с устрицами снова посторонился, но теперь уже не осторожно, а с тем почтением, которое, видимо, в этом здании заработать труднее, чем квартиру в центре.

На нашем месте лежала карточка. «Беляев А. Г.» — и ниже, мелким шрифтом, «Воробьёва П.», хотя по протоколу мне полагалось место у второго края, рядом с ведомостями. Кто-то переставил карточки. Я не стала спрашивать кто. Вероника не стала бы ставить себя в такое положение, а Лидия Аркадьевна ни о чём не просила. Скорее всего, это сделал сам Артур, и теперь он смотрел на карточку так, будто сам не понимал, зачем.

— Исправлю, — сказала я, потянувшись к ней.

— Не надо.

Он взял карточку первым, перевернул и аккуратно положил обратно, лицом вниз. Потом сделал то, чего я от него совсем не ожидала: отодвинул мой стул. Не широко, ровно настолько, чтобы сесть без неловкости, и отошёл на шаг, пока я устраивалась.

Я села. Сердце колотилось так, будто я только что пробежала от лифта до кухни, и я злилась на него за это. Очень глупо злиться на человека за то, что он вежливо подвинул стул. Но именно эта вежливость и была самой неудобной вещью за весь вечер.

— Вы могли бы хоть что-нибудь сказать, — тихо проговорила я, не поворачиваясь. — Например, что в следующий раз мне надо молчать.

Он сел напротив, поправил приборы, которые и так лежали идеально, и наконец посмотрел на меня. Без иронии, без привычной линейки в глазах. Просто смотрел, как смотрят на цифру, которая не сходится с ожидаемой.

Он так ничего и не сказал.

Вместо этого налил мне воды из графина. Себе не налил. Поставил стакан ровно у моей руки, сдвинул его на сантиметр, потом ещё на один, будто проверял, что стакан стоит там, где ему положено. Его пальцы на секунду задержались на стекле. Совсем недолго, но я заметила.

Рядом Юрий Андреевич уже снова рассказывал про яхту. Кто-то смеялся. Официант поставил перед нами тарелки с рыбой, которой я не хотела, но которую теперь придётся съесть, потому что отказаться значило бы признать, что мне нужна пауза. Я взяла вилку и почувствовала, что руки у меня больше не дрожат, зато дрожь переместилась куда-то под рёбра, где её не видно.

Вероники в зале не было. Её бордовое платье мелькнуло где-то у лифтов, и потом пропало за колонной, и мне показалось, что она оглянулась, но, может, это был просто блик от стекла. Панорамное окно за спиной Артура темнело, и город снаружи зажигал огни один за другим, без всякой очереди, как будто каждому из них тоже кто-то когда-то обещал место.

Я отпила воды. Вода была комнатной температуры, как он любил, и я подумала, что он, наверное, помнит это с первого дня, а я теперь буду помнить, что он помнит.

Артур тоже взял вилку. Посмотрел на свою тарелку, потом на меня, потом снова на тарелку, и сказал наконец, так тихо, что это почти не было словами:

— Пятый пункт. Вы правда помните его наизусть?

— Нет, — ответила я. — Я его придумала по дороге.

Он кивнул, будто подтверждая что-то для протокола, и снова замолчал.

Это было хуже, чем любой выговор. Выговор можно было бы разобрать по пунктам. А этот молчаливый, внимательный взгляд я не могла ни внести в регламент, ни вычеркнуть из памяти, и весь оставшийся ужин, пока к нам подавали десерт и кто-то снова говорил речи, я ловила себя на том, что жду, когда он скажет хоть что-нибудь, и одновременно боюсь, что он скажет.

Глава 4

Условие Лидии Аркадьевны

Меня на том обеде не было, и это, как я теперь понимаю, было единственным справедливым в этой истории. Но через неделю Глеб рассказал мне всё в кофейне на первом этаже «Меридиана», со всеми подробностями, половину которых, по его собственному признанию, придумал. Я записываю то, что совпадает у него с тем, что я знаю об Артуре, и выкидываю остальное.

Обед был назначен на семь. Лидия Аркадьевна не любила, когда приборы стоят не по линейке, и не любила опозданий, поэтому сын приехал без трёх минут семь, что для него было почти вызовом. Горничная открыла дверь, приняла пальто и сказала, что Лидия Аркадьевна в столовой. Артур прошёл через холл, где на стенах висели три пейзажа с одинаковыми берёзами, и подумал, что в этом доме даже деревья выстроены по росту.

Суп уже стоял на столе. Бульон был прозрачный, как решение, которое принимают без обсуждения.

— Садись, — сказала мать. — Остынет.

Он сел. Она налила себе чай из серебряного чайника, а ему не налила ничего, потому что знала, что он будет пить воду. Глеб уверял, что в этом и была вся их семейная психология: никто не спрашивает, никто не предлагает, но все всё знают заранее.

— Совет утвердит председателя в мае, — начала Лидия Аркадьевна, не дожидаясь, пока Артур поднесёт ложку ко рту. — Отец уже согласовал это с Гаевым и Сёминым. Место уходит тому, кто приходит на собрание устойчивым.

— Я устойчив, — ответил Артур.

— Ты холост, — сказала мать. — Для совета это не устойчивость, это незавершённый проект. Сёмин женат двадцать лет, у него трое детей и дача в Барвихе, которую он показывает фотографиями. Совет любит фундамент. Ты приносишь им окна.

— Окна тоже неплохо.

— Окна бьются, Артур.

Он отложил ложку. В голове, как всегда, сработала внутренняя таблица. Первая строка: Вероника. Он произнёс её мысленно и сразу поставил крест. Вероника в роли жены означала бы публичную партию, в которой она будет держать свою роль, как держат микрофон, и кончится всё тем, что через полгода совет получит её интервью о том, как Беляев ушёл к другой. Вторая строка: женщина из другой компании. Выгодно, но тогда придётся объяснять совету, почему холдинг «Меридиан» отдаёт председательское место зятю конкурента. Третья строка: актриса по контракту. Он даже набросал пункты договора, и выглядели они отвратительно, потому что любой юрист увидит в них всё, что там есть. Четвёртая строка: настоящая женитьба. Её он вычеркнул сразу, без всяких мыслей, просто потому, что при одной мысли о ней внутри что-то сжималось до размеров пуговицы.

— Ты перебираешь варианты, — сказала мать, не глядя на него. — Я вижу это по тому, как ты двигаешь ложку. Ты всегда так делаешь, когда не можешь выбрать между двумя неправильными вещами.

— Я перебираю варианты, — ответил он. — Это называется анализ.

— Это называется отговорка. Анализ у тебя заканчивается на втором пункте, потом начинается обида.

Горничная убрала суп и принесла второе: телячью вырезку с гарниром из пюре, которое Лидия Аркадьевна делала сама, потому что никому не доверяла масло. Артур ел медленно. Мать тоже. Она вообще никогда не ела быстро, и Глеб утверждал, что однажды видел, как она полчаса доедала одну маслину, потому что переговоры шли в телефоне.

— Вероника звонила, — сказала Лидия Аркадьевна. — Вчера.

— Я знаю.

— Она спрашивала, правда ли, что у тебя появилась ассистентка, которая всем отвечает. Я сказала, что ассистентка в «Меридиане» отвечает только тем, кто ей интересен.

Артур посмотрел на мать так, как смотрят на документ, в котором нашли опечатку в собственной фамилии.

— Ты не могла этого сказать.

— Могла. И сказала. Воробьёва мне понравилась. — Лидия Аркадьевна промокнула губы салфеткой, сложила её вчетверо и положила у края тарелки. — Это плохо, Артур. Когда мне кто-то нравится, я начинаю считать его полезным. А полезные люди, как ты знаешь, очень быстро становятся обязательствами.

— Я не собираюсь ничего с ней обсуждать.

— Ты уже обсуждаешь. Ты считаешь, сколько она стоит, и не можешь сообразить, почему она не продаётся.

Он промолчал. Это было правдой, и мать это знала, поэтому не стала развивать тему. Она налила себе ещё чаю, сделала глоток и только тогда подняла глаза.

— Я не спрашиваю, нравится ли тебе эта ситуация. Мне неинтересно, что тебе нравится. Я спрашиваю, сколько у тебя времени.

— До мая.

— Четыре месяца, если считать без праздников. — Она поставила чашку. — Совет не будет ждать, пока ты разберёшься в своих чувствах. Совет будет смотреть на кольцо. Или на его отсутствие.

Артур вспомнил, как в детстве отец говорил то же самое про оценку за четверть: не важно, что ты выучил, важно, что написано в журнале. Тогда он верил, что журнал можно исправить. Теперь он был взрослым и понимал, что журнал никто исправлять не станет.

— Ты можешь прийти с Вероникой, — сказала мать спокойно, будто предлагала ему переставить вазу. — Она будет счастлива. Совет получит привычную картину, и никто не станет задавать вопросов.

— Нет.

— Я так и думала. — Лидия Аркадьевна коротко кивнула. — Тогда приходи с кем-то другим. Но предупреждаю: с тем, кого ты не сможешь выставить в конце собрания за дверь, как документ на подпись.

Он вдруг подумал, что мать говорит о Полине, даже не называя её. Подумал и тут же разозлился на себя за эту мысль, потому что в ней не было ни капли регламента, только раздражение и что-то ещё, чему он не хотел давать имени.

— Я подумаю, — сказал он.

— Ты не думаешь, Артур. Ты считаешь. Думать начинают тогда, когда сумма уже не сходится.

Горничная принесла десерт, пирог с яблоками, и поставила его перед ним без единого звука. Он даже не посмотрел на него. Мать тем временем уже рассказывала про благотворительный вечер в прошлом месяце, про то, что жена Гаева перепутала вилки и что это было очень неприлично. Артур слушал вполуха, потом кивнул в нужных местах, потом встал, поблагодарил за ужин, что для его матери было единственной разрешённой формой прощания, и пошёл к выходу.

У двери она всё-таки сказала ему вслед:

— Передай своей ассистентке, что я жду её в следующий понедельник. Посмотрим, насколько она устойчива.

Он не ответил. Вышел на крыльцо, где пахло мокрым снегом и выхлопами, хотя по календарю была только середина февраля. Водитель уже открыл дверь машины. Артур сел на заднее сиденье, достал телефон и открыл список контактов. Пролистал до буквы «В», потом остановился, снова пролистал и посмотрел в окно, где по стеклу медленно сползали капли.

Решения у него не было. Был список из четырёх строк, три из которых он уже вычеркнул, и одна, которую он пока не решался ни вычеркнуть, ни записать.

— Куда, Артур Геннадьевич? — спросил водитель.

— В офис, — сказал Артур и тут же поправил себя: — Нет. Подождите.

Он так и не сформулировал, чего именно ждёт, и это было первое за весь вечер, что он не мог внести ни в один регламент.

* * *

В понедельник кофе ждал меня у двери переговорной, как курьер, которому велели не заходить внутрь. Алина, не поднимая головы от монитора, шевельнула губами: «Серая. Без ноутбука». Я хотела спросить почему, но она уже отвернулась, и вопрос остался при мне, как и чашка.

Серая переговорная стояла в самой середине этажа, между копировальной и кладовкой с канцелярией, и окон в ней не было вовсе. Говорили, что её специально так спроектировали для разговоров, которые не должны ни увидеть, ни услышать. Стены были обиты тёмно-серой тканью, стол один, круглый, на шестерых. Свет шёл сверху ровный, без теней, как в поликлинике или на фотосессии для каталога офисной мебели. Я всегда чувствовала себя там так, будто сейчас из меня достанут что-то важное и положат на сукно.

Артур сидел спиной к двери. Он не обернулся, когда я вошла, только сказал:

— Закройте.

Я закрыла. Щелчок замка прозвучал громче, чем следовало.

— Вы пришли в девять, — сказал он, глядя на часы. — Но вошли после того, как я на них посмотрел. Это разные вещи.

— Я стояла в коридоре и ждала, пока вы досмотрите часы.

— Вы стояли в коридоре, потому что Алина сказала вам «без ноутбука», и вы решили, что это шутка.

— Я решила, что это звучит как начало неприятного разговора.

— Это и есть начало неприятного разговора. Садитесь.

Я села напротив, положила блокнот и ручку и поймала себя на том, что ладонь сама легла на крышку блокнота, будто там могло быть что-то секретное. Артур проследил за этим движением и ничего не сказал, что было хуже любого комментария.

Перед ним не было ни папок, ни распечаток, только карандаш, лежащий строго параллельно краю стола, и чашка с кофе, который уже остыл, потому что он к нему не притронулся. Он смотрел не на меня, а куда-то в стену, в точку, которой не существовало, поскольку в Серой не было ничего, кроме серой ткани.

— В мае состоится весеннее собрание совета директоров, — сказал он. — Вы в курсе.

— Оно стоит в календаре красным.

— Совет выберет председателя. Это место давно обсуждается в моей семье. Мне нужен спутник. Точнее, спутница. На собрании, на ужине после него и на двух-трёх мероприятиях до мая. Официально мы помолвлены. Неофициально вы будете делать то, что я скажу, и не будете делать того, что я не говорил.

Я какое-то время молчала, потому что ждала, когда он засмеётся. Он не смеялся. Он выравнивал карандаш, хотя тот и так лежал идеально.

— Вы серьёзно? — спросила я.

— Я никогда не говорю о серьёзном. Я говорю о договоре.

— Артур Геннадьевич, вы предлагаете мне выйти за вас замуж на бумаге.

— Я предлагаю вам роль. Замужество, если вы хотите его называть, будет не по бумаге, а по регламенту. Разница существенная.

— Для кого?

Он наконец посмотрел на меня. Взгляд у него был такой, каким он смотрит на цифры, которые не сошлись в последней строке.

— Сумма, — сказал он, — за весь период. Назову её, когда вы скажете, что готовы обсуждать условия, а не моё поведение.

— Я готова обсуждать условия.

— Тогда слушайте. Я назову цифру, и вы не будете показывать мне лицо, как будто услышали оскорбление.

Он назвал. Я действительно не смогла сохранить лицо. Цифра была в несколько раз больше, чем мой оклад за полгода, и приписка к ней звучала ещё нелепее.

— Это зарплата за полгода, — сказала я, — плюс премия за неудобство?

— Это компенсация за неудобство. Премия предполагает, что вы что-то сделали хорошо. Вы пока ничего не сделали хорошо, вы просто не сломались на собеседовании и на первой неделе.

— Спасибо. Очень вдохновляюще.

— Я вас не вдохновлял. Я вас нанял.

Он произнёс это спокойно, как сообщают время. Я почувствовала, как внутри что-то дёрнулось, и разозлилась на себя за это.