Правила (не) приличия

Алиса Блэк

Правила (не) приличия

Глава 1

Срочно, без подписи

Охранники на турникетах в «Меридиане» боятся моего будущего начальника сильнее, чем пожарной сигнализации, и это первое, что я узнала о новой работе, даже не добравшись до лифтов.

Пропуск мне выписали в понедельник. На фотографии я вышла похожей на человека, которого только что вызвали на допрос в связи с пропажей ложки. Рыжие волосы в пучок, мокрое пальто, глаза после бессонной ночи. Я приложила пластиковый прямоугольник к считывателю, и турникет загорелся зелёным без единого звука, что в моём опыте было редкостью.

— Воробьёва? — спросил охранник, мужчина лет пятидесяти с аккуратными усами и бейджем «Пётр Фомич». — Ассистент к Беляеву?

— Да. Первый день.

— Вижу. — Он посмотрел на часы над стойкой, потом на меня. — Восемь сорок девять. Вовремя. Это хорошо.

— Спасибо. Я рассчитывала на вежливое «добро пожаловать».

— Добро пожаловать, — кивнул он без тени улыбки. — Только вы учтите, у нас тут не опоздания, у нас тут отдельный жанр. Вот в прошлом году курьер с документами приехал на три минуты позже. Три минуты, понимаете? Так его Артур Игоревич сначала выслушал, потом попросил вернуть папку назад через этот турникет, потом велел охране записать время в журнал. Курьер до сих пор у нас не работает, но вроде бы нормально живёт, на Тверской.

— Жуткая история.

— Зато поучительная, — Пётр Фомич сдвинул фуражку на затылок. — Сорок второй этаж, лифт налево, там зеркала. Смотреть в них можно, но недолго. Он не любит, когда в лифте кто-то поправляет причёску.

Я хотела спросить, кто и каким образом отслеживает причёски в лифтах башни на Москва-Сити, но двери уже закрывались, и я осталась наедине с собственным отражением. Зеркала здесь стояли с двух сторон, поэтому я видела себя бесконечное количество раз, и каждая копия выглядела чуть менее уверенной в жизни, чем предыдущая. Полина, ты подписала контракт. Ты сама назвала испытательный срок “весёлым”. Ты будешь работать.

Лифт тронулся, и в животе что-то оборвалось, как на американских горках в парке, где я когда-то организовывала детский праздник и однажды потеряла клоуна.

Раньше я работала event-менеджером. Громкие презентации, банкеты на триста человек, фуршеты с ледяными скульптурами, которые тают быстрее, чем гости успевают сказать тост. Одно мероприятие, которое я вела для девелоперской компании, закончилось так эффектно, что о нём до сих пор шутят в узких кругах. Потом было три месяца, когда я почти не выходила из квартиры, кроме как за хлебом и кефиром, и разговаривала в основном с роутером. Место в «Меридиане» мне дали, когда я уже перестала на него рассчитывать. Тогда я решила, что любая работа лучше, чем ещё один вечер перед ноутбуком с вопросом, как жить дальше.

Приёмная на сорок втором этаже была белой, стеклянной и такой тихой, что я слышала, как на улице за панорамным окном ветер сдувает с карниза талый снег. Февраль в Москве в этом году притворялся весной: сверху капало, снизу хлюпало, и все прохожие внизу выглядели так, будто их только что выпустили из бани без полотенца.

За столом сидела женщина лет тридцати в наушниках с микрофоном. Она кивнула мне, показала пальцем на стул и продолжила говорить в микрофон что-то о согласовании графика с Цюрихом. Я села и стала ждать. Ждать в приёмной, где всё разложено по линейке, неловко: руки непонятно куда девать, а взгляд цепляется за каждую мелочь. Здесь ручки лежали параллельно краю стола, цветок в кадке стоял строго по центру, а папки на полке были подписаны ровными белыми наклейками.

— Вы Полина, — наконец сказала женщина, сняв наушники. — Я Алина. Я здесь вместо Марины, которая ушла в декрет. Или в монастырь. Версии расходятся.

— А что она сказала на прощание?

— Попросила никогда не спрашивать её, как прошла первая неделя. — Алина провела пальцем по экрану планшета. — Ладно. Слушайте внимательно, я повторять не буду. Кофе приносите в восемь сорок пять. Чёрный, без сахара, в белой чашке, не в той, которая с котиком. Он не говорит «спасибо», он говорит «принято». Если он говорит «минуту», это значит, что минуты не будет, а будет четыре. Если он молчит, он думает, и вам не надо в этот момент спрашивать, нужно ли ему что-то. Любое письмо печатаете только по регистрационному номеру. И, пожалуйста, не смотрите на его дверь так, будто хотите её открыть. Он её видит. Даже когда вы думаете, что он занят.

— Звучит как инструкция к бомбе.

— Это и есть инструкция, — серьёзно ответила Алина. — Только без таймера.

Я невольно усмехнулась, и она, кажется, это отметила. Взгляд у неё был быстрый, цепкий, как у человека, который годами считает чужие ошибки в таблицах.

— Ещё вопросы?

— Почему он такой?

Алина посмотрела на меня с выражением, которое в другой жизни означало бы жалость, а здесь, видимо, означало профессиональную оценку.

— Он не такой, — сказала она. — Он просто верит, что если всё правильно разложить, никто и никогда не сможет сделать больно. Регламентами он защищается. Немного похоже на забор с колючей проволокой, только вместо проволоки пункты договора.

— Обнадёживает.

— Ну, вы же сюда пришли не за комплиментами.

Она опять надела наушники, давая понять, что разговор окончен. Я встала, оправила пиджак, который вчера выбирала с особой тщательностью, решив, что строгий тёмно-синий цвет будет смотреться солидно. Теперь мне казалось, что я похожа на школьницу, которую вызвали к директору.

Из коридора за стеклянной стеной донёсся звук шагов. Быстрых, ровных, без лишней суеты. Я уже научилась слышать людей по походке, еще в прошлой работе это спасало от многих неприятностей. Этот звук не принадлежал человеку, который опаздывает, и не принадлежал человеку, который спешит. Так ходят люди, которые точно знают, сколько метров им осталось до цели.

Из-за угла показался мужчина в тёмном пальто, с планшетом под мышкой и телефоном у уха. Высокий, чуть за тридцать, светлые волосы подстрижены коротко, лицо спокойное и закрытое, как дверь банка в восемь вечера. Он говорил по телефону холодным, очень ровным голосом, почти не повышая тона, и каждое слово у него звучало так, будто его проверили на соответствие ГОСТу.

— Пункт четыре изменить не будем, — сказал он в трубку. — Срок остаётся. Если Цюрих хочет другого, пусть присылает обоснование, а не эмоции.

Он поравнялся с приёмной. Алина вскочила, но он не остановился и даже не повернул головы в её сторону. Его взгляд скользнул по мне, на долю секунды задержался на рыжих волосах и мокром пальто, которое я так и не сняла, и тут же ушёл куда-то дальше, в глубину коридора, где уже виднелась тяжёлая дверь кабинета.

— Воробьёва, — бросил он на ходу, не замедляя шага. — Вы на месте. Хорошо.

И прошёл мимо, так что моё «доброе утро» досталось только стеклу.

Я стояла посреди приёмной, и мне вдруг стало важно, куда девать руки. Сумку я переложила с одного плеча на другое, потом зачем-то поправила ремешок, потом снова уронила руку вдоль бедра. Дверь кабинета закрылась тихо, почти беззвучно, и от этой тишины стало неловко, будто меня только что вежливо, но окончательно внесли в список.

— Видели? — Алина снова сняла наушники и посмотрела на меня с новым интересом. — Это он с вами поздоровался.

— Он сказал «вы на месте».

— Это и есть приветствие. Для него «вы на месте» — почти объятие.

— Тогда я, наверное, плохо разбираюсь в объятиях.

Она хмыкнула и повернулась к экрану. На нём мигали какие-то таблицы, цветные полоски, похожие на график температуры у больного, которому обещали выздоровление к понедельнику.

— Пальто повесьте вон там, в шкафу с матовой дверцей, — сказала она, не отрываясь от монитора. — Не на спинку стула. На стуле оно будет выглядеть так, будто вы собираетесь уйти раньше времени.

Я послушно пошла к шкафу. Дверца поддалась неожиданно легко, внутри стояли три одинаковых вешалки и что-то вроде сушилки для обуви, хотя обуви там не было. Я повесила пальто, аккуратно расправив плечи, и почувствовала себя человеком, который сдаёт экзамен по этикету, не зная ни одного правила.

— А кофе? — спросила я, вернувшись.

— Кофе был в восемь сорок пять. — Алина бросила взгляд на часы над стойкой. — Сейчас восемь пятьдесят два. Он его уже выпил, из той белой чашки. Пришёл, сел, сделал два глотка и сказал, что кофе на этой неделе слишком тёплый. Вы не виноваты, не переживайте. Это он так здоровается с погодой.

— Значит, с завтрашнего дня я приношу кофе в восемь сорок, — сказала я, стараясь звучать бодро. — Чтобы он успел его остудить до нужной температуры.

— С завтрашнего дня вы приносите его в восемь сорок пять, — поправила Алина. — Ровно. Если он остынет, это будет ваша проблема, а не его. Он никогда не жалуется, он просто заносит в какую-то свою таблицу.

— Какую таблицу?

— Ту, в которой записано всё, что с ним было не так, — Алина пожала плечами. — Но вы не переживайте. Туда попадают все. Даже Глеб Евгеньевич, а он из финансового и вообще посмел однажды назвать его «Артурчик».

Я представила, как финансовый директор «Меридиана» получает в уведомлении строгий выговор за ласковое имя, и не удержалась от смешка. Алина посмотрела на меня поверх монитора, но ничего не сказала. Кажется, она решила засчитать мне это как первый плюс.

Я осмотрелась. Приёмная походила на аквариум, в котором рыбы плавают по расписанию. Из-за стеклянной стены доносился ровный гул офиса: голоса, стук клавиш, чей-то смех, резко обрубленный на полуслове, будто кто-то вспомнил, где находится. Всё здесь было подчинено какому-то невидимому ритму, и я вдруг поймала себя на том, что тоже пытаюсь дышать в этом ритме, и у меня ничего не получается.

Телефон на столе Алины тихо звякнул. Она взглянула на экран, поморщилась и провела пальцем, не отвечая.

— Это Цюрих, — пояснила она. — Они всегда звонят, когда у нас обед. У них, видимо, обед в другое время, а может, там вообще никто не обедает, а просто сидят у окон и страдают.

— Вы давно здесь работаете?

— Три года. — Она помолчала. — Первые полгода я думала, что он меня не замечает. Потом поняла, что замечает, просто иначе. Он запоминает всё, что я делаю. Не в хорошем смысле и не в плохом. Просто запоминает. Поэтому если однажды я сделаю что-то неправильно, он вспомнит это через месяц, в самый неожиданный момент, и будет очень спокойно об этом говорить.

— Звучит приятно.

— Зато никогда не бывает неожиданностей, — сказала Алина и снова надела наушники.

Я не стала спрашивать, что она считает неожиданностью. Вместо этого я посмотрела на стеклянную дверь кабинета, за которой стояла полная тишина, и поняла, что стараюсь не смотреть на неё слишком долго. Мне казалось, что за матовым стеклом кто-то читает мои мысли, и они ему не слишком интересны, но слишком подробны.

Полина, это работа, — сказала я себе. — Просто работа с плохим характером начальника и очень хорошим кофе, который ты пока не умеешь варить. Ты справишься.

Я села на стул, на который мне указала Алина, и положила ладони на колени. Ладони были холодными, как будто я всё утро держала их на стекле. За окном ветер гнал по небу низкие серые облака, и где-то далеко внизу, между башнями, блеснула полоска реки. Город жил своим шумом, а здесь всё шло по линейке, и я впервые за долгое время подумала, что, возможно, это не так уж и плохо.

Алина кивнула на стеклянную дверь и одними губами сказала: «Заходите».

Я постучала, хотя дверь была стеклянной и всё равно прозрачной. Из кабинета донеслось короткое «войдите», и я поняла, что стучать было лишним. Он слышал моё приближение ещё от лифта. Наверное, у него где-то был датчик на каблуки.

Кабинет оказался большим, светлым и пустым, как выставочный зал, в котором хотят показать, что здесь ничего не случается. На столе лежали папка, ручка и телефон, и всё это было выровнено так точно, будто стол измеряли лазером. За спиной Артура от пола до потолка тянулось окно, и город в нём выглядел плоским, серым и бесконечным. Где-то внизу ещё лежал мокрый снег, а река под мостом казалась тёмной полосой, которую забыли нарисовать.

Артур сидел в кресле и смотрел в монитор. Он не поднял головы.

— Садитесь, Воробьёва. Письмо в Таллин. Записывайте.

Я села на край стула, достала блокнот, потом вспомнила, что у меня есть телефон с диктофоном, и убрала блокнот обратно. Для первого дня лучше было выглядеть усердной, а не прилежной.

— «Уважаемый Март Яанович, — начал он ровным голосом, словно читал прогноз погоды. — Прошу в течение двух рабочих дней предоставить расчёт по второму траншу с учётом изменений курса. Направляйте материалы на почту отдела стратегии». Точка. Дальше: «Срочно, без подписи». Точка.

Он замолчал. Я ждала продолжения, но продолжения не было. Тогда я подняла глаза.

— Всё?

— Всё. Печатайте. Через десять минут письмо должно уйти.

Я посмотрела на экран, который он, кажется, нарочно развернул ко мне, и медленно перечитала последнюю строку. Срочно, без подписи. Даже в ровном тексте эти слова выглядели так, будто их написал человек, который очень спешит, но не хочет, чтобы потом кто-то узнал, кто именно спешил.

— Нет, — сказала я.

Артур наконец поднял голову. Взгляд у него был спокойный, почти вежливый, и от этой вежливости хотелось поёжиться.

— Простите?

— Я не буду это печатать в таком виде.

— Вы не будете печатать письмо, которое я вам продиктовал.

— Не буду. — Я постаралась говорить так же ровно, как он. Получилось, кажется, даже лучше. — Понимаете, письмо без подписи — это бумага, от которой потом не отмоешься. Её можно показать кому угодно. Таллин скажет, что получил неподписанный документ от холдинга, который требует расчёт за два дня. Юристы скажут, что это не официальная позиция. Кто-нибудь в вашем же совете директоров решит, что вы отправили запрос, которого сами не хотите признавать. И все будут правы, а ответственности не будет ни у кого.

— Вы закончили?

— Почти. Ещё есть процедура.

Он откинулся в кресле. Кожа скрипнула тихо и дорого, как будто даже мебель здесь умела выражать недовольство по правилам.

— Воробьёва, вы работаете в «Меридиане» меньше суток.

— Я работаю здесь двадцать три минуты. Но я успела заметить, что вам нравится, когда всё под контролем. Поэтому я и говорю про процедуру, а не про свои ощущения.

Он помолчал. Потом открыл ящик стола, достал тонкую папку и положил её передо мной. Папка была серой, с логотипом холдинга в углу, и я узнала её сразу. Вчера в восемь вечера мне пришло письмо с вложением: «Регламент документооборота, версия третья. Ознакомиться до понедельника». Тогда я подумала, что до понедельника означает «до утра понедельника», и потратила весь вечер, чтобы прочитать всё до последней запятой.

— Вы читали регламент, — сказал он. Это был не вопрос.

— Я читала всё, что вы прислали. У вас очень точные формулировки. Редко бывает, чтобы в корпоративном документе было так мало слов, которые можно понять двояко.

— Тогда вы знаете пункт два четыре.

— Конечно. «Исходящая корреспонденция направляется только при наличии подписи уполномоченного лица. Срочность обосновывается служебной запиской, которая прикладывается к документу». — Я посмотрела ему в глаза. — Служебной записки в вашем тексте нет. Есть только слово «срочно» и слова «без подписи». А по регламенту это вообще не документ, а черновик, который никто не имеет права отправлять.

Он молчал. Я видела, как на его скулах на секунду напряглись мышцы, и тут же всё снова стало гладким, как поверхность стола.

— Напоминаю, — сказал он, чуть медленнее, чем раньше, — что первые три месяца вы работаете на испытательном сроке. За это время я могу расторгнуть договор с вами по пункту семь точка три.

— Знаю. С уведомлением за три рабочих дня. — Я улыбнулась, и, кажется, это была самая неприятная улыбка за последний месяц. — И в этом же пункте, если я правильно помню, написано, что работодатель обязан обосновать претензии в письменной форме. Так что, если вы захотите объяснить, за что меня уволили, вам придётся сделать служебную записку. С подписью. Это будет очень наглядно.

В кабинете стало тихо так, что я услышала, как внизу, на улице, загудел трамвай, которого в Москва-Сити не должно быть по определению. Наверное, мне просто показалось.

— Вы хотите сказать, что я не соблюдаю собственный регламент? — спросил он.

— Я хочу сказать, что вы его написали, и он хороший. Очень чёткий. Я бы даже сказала, вдохновляющий, если вы любите читать такие вещи перед сном.

Он смотрел на меня долго. Не так, как смотрят на подчинённых, и не так, как смотрят на врагов. Скорее как на документ, в котором нашли ошибку, и теперь надо решить, это опечатка или намеренная подделка.

— Регламент пишется для людей, которые в нём не разбираются, — сказал он наконец.

— Тогда он пишется не для меня. Я в нём разбираюсь очень хорошо.

Пауза. Где-то за стеной прошли каблуки, и кто-то засмеялся, быстро оборвав смех. Артур перевёл взгляд на монитор, потом снова на меня. Кажется, он впервые за всё время не знал, что сказать, и это было для него, судя по всему, непривычно.

— Печатайте служебную записку, — сказал он ровно. — Срочность обоснуйте одним предложением. Адрес, текст, подпись моя. Отправка через двадцать минут.

— Слушаюсь.

— И, Воробьёва.

Я уже встала и застегнула сумку. Остановилась.

— Да?

— Пункт семь точка три читается так, как вы его прочли, только если его читать по абзацам. Советую в следующий раз читать его целиком.

Он снова уткнулся в монитор, и я поняла, что разговор окончен. Вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Алина даже не подняла глаз, но её пальцы на клавиатуре чуть замедлились, и я почувствовала, что на меня смотрят через наушники, которые ничего не заглушали.

Я села за свой стол и открыла шаблон служебной записки. Руки чуть дрожали, но не от страха. Скорее от того, что внутри всё было натянуто и звенело, как провод под ветром. Я напечатала «Срочность обусловлена», остановилась, стёрла «обусловлена» и написала «обоснована». Потом подумала, что это глупо, и засмеялась в голос.

Алина подняла голову.

— Он вас выгнал?

— Нет. Пока нет. Он сказал, что пункт семь точка три надо читать целиком.

— Это значит, что вы ему понравились, — спокойно сказала Алина и снова опустила взгляд. — Или что он будет вас проверять ещё месяц. У него это одно и то же.

Я посмотрела на экран, на аккуратный текст служебной записки, на собственное отражение в тёмном стекле монитора. Рыжие волосы торчали в разные стороны, пальто в шкафу висело ровно, а сама я сидела очень прямо, как человек, который только что выиграл спор и теперь не знает, что с этим делать.

Работать здесь будет нескучно. Это я поняла ещё до того, как он сказал «двадцать минут». Уйти отсюда просто так, хлопнув дверью, теперь не получится, потому что дверь он закрывает тихо, и это куда хуже.

Глава 2

Регламент для живых людей

Утром в «Меридиане» пахло не кофе, как я ожидала, а полировкой и чем-то металлическим, похожим на холодный воздух из кондиционера. Пётр Фомич, охранник на турникетах, посмотрел на мой пропуск дольше, чем нужно, сверил фотографию с моим лицом и кивнул.

— Вовремя, — сказал он. Это прозвучало почти как похвала.

— Я всегда вовремя. Это, кажется, единственное, что я умею делать без инструкции.

— Инструкция есть на всё, — сказал Пётр Фомич и вернул пропуск. — Просто не все её читают.

Я улыбнулась ему и пошла к лифтам. Зеркальные стенки отражали меня со всех сторон: рыжие волосы, которые не пожелали лежать гладко даже после получаса с феном, светлое пальто, сумка, которая сползала с плеча. В одном из зеркал я выглядела как человек, который опаздывает, хотя я пришла на двадцать минут раньше. В другом — как человек, который собирается кого-то уволить. Я решила не выбирать.

Алина уже сидела за своим столом в приёмной, и перед ней стояла пустая белая чашка, аккуратно повёрнутая ручкой вправо.

— Кофе, — сказала она, не поднимая глаз. — Без сахара. Восемь сорок пять. Чашка белая, не та, что с котиками, он её заметит.

— А если он заметит, что кофе не тот?

— Он заметит, что кофе не тот, — спокойно сказала Алина. — Но если кофе будет тот, он ничего не скажет. Это и есть система.

Я пошла к кофемашине в кухонной зоне, где стоял стеклянный шкаф с чашками, и выбрала самую белую. Машина шумно выплюнула эспрессо, и я долго смотрела на коричневую струйку, пытаясь не думать о том, что вчера я напечатала служебную записку, а сегодня мне предстояло принести кофе человеку, который эту записку подписал. Подпись, между прочим, была, и выглядела она так, будто её вывели линейкой.

В восемь сорок пять я постучала в его кабинет, дождалась короткого «войдите» и поставила чашку на стол, ручкой вправо, как учила Алина.

— Доброе утро, — сказала я.

Артур сидел, не поднимая головы от монитора, и на секунду мне показалось, что он меня не услышал. Потом он протянул руку, взял чашку, сделал глоток и только после этого посмотрел на меня.

— Принято, — сказал он.

Я подождала, пока что-то случится. Ничего не случилось.

— Это значит «спасибо»?

— Это значит «принято». Спасибо — слово для людей, которые ждут благодарности. Я жду результата.

— Понятно. Тогда я буду стараться не получать благодарностей.

Он поднял на меня взгляд, и я поймала на себе тот же взгляд, что вчера, — ровный, внимательный, как у человека, который составляет таблицу и ищет, в какой колонке ошибка.

— Совещание в девять, — сказал он. — Переговорная «Прозрачная». Вы ведёте протокол. Протокол отправляете в течение десяти минут после окончания. Вы на месте до того, как кто-либо войдёт.

— А если кто-то войдёт раньше?

— Тогда вы будете на месте раньше.

Я уже открыла рот, чтобы сказать, что это логически неверно, но он уже снова смотрел в монитор.

Переговорная «Прозрачная» располагалась на сорок первом этаже, и название было выбрано точно. Стены из стекла, стол из светлого дерева, на котором не было ни одной лишней бумажки. Вдоль одной стены тянулся вид на Москву, серую и влажную, с крышами, которые казались картонными, и сиреневой дымкой над рекой. Через стекло было видно всё: каждого, кто заходил, каждый жест, каждую ручку, которую тянули к карману. Но слышно не было ничего. Я сидела за торцом стола с ноутбуком и понимала, что здесь можно вести переговоры, как немой кинематограф: все шевелят губами, а зритель гадает по движениям.

Люди подтягивались по одному. Кирилл Немчинов из направления развития, невысокий, с галстуком, который всё время норовил съехать вбок. Вера Осипова из юридического, с папкой, которую она прижимала к груди, как щит. Двое из логистики, которых я толком не запомнила, но один из них был рыжеватым, как и я, и мы даже успели переглянуться с сочувствием. Потом вошёл Артур, и все, кто уже сидел, выпрямились, хотя он не сказал ни слова.

Он сел во главе стола и поставил перед собой маленький таймер. Не электронный, а механический, с ржавым колёсиком, который, судя по звуку, был куплен специально для этой цели.

— Девять ноль одна, — сказал он. Слов я не слышала, но движение губ было очевидным, и по выражению лиц все поняли. — Двенадцать минут на логистику, пять на бюджет, остальное на вопросы. Немчинов, начинайте.

Немчинов открыл рот, и за стеклом было видно, как он нервно поправляет галстук. Потом он заговорил, быстро, перескакивая с одного на другое. Я печатала, стараясь не пропустить цифры, и краем глаза следила за Артуром.

Он не перебивал. Он вообще почти не двигался. Только смотрел. Один раз, когда Немчинов сказал «мы предполагаем», Артур посмотрел на него, и всё. Ни звука, ни жеста. Но Немчинов сбился, замолчал, потом сказал «то есть мы знаем» и уже без всякой уверенности продолжил. Через стекло было видно, как у него двигается кадык, будто он проглотил что-то горячее.

Потом заговорила Осипова, и Артур наклонился чуть вперёд, положив локти на стол. Она говорила о договоре с поставщиком, и на слове «пени» он поднял палец. Всего один палец, без нажима. Осипова замолчала. Её рука, которая держала папку, чуть дрогнула, и папка съехала на край стола. Никто её не поправил.

Я поймала себя на том, что тоже перестала дышать. Странно: мы сидели в разных концах стола, и на меня он даже не смотрел, но я всё равно чувствовала, как напряжение растекается по комнате, как вода по полу, которую вытирают, но не до конца.

— Тридцать секунд, — сказал Артур и щёлкнул таймером. Звука не было, но щелчок я почти услышала.

Осипова заговорила быстрее, и через минуту уже не было понятно, о чём речь, но Артур кивнул, и все выдохнули одновременно. Это было похоже на аплодисменты, только беззвучные.