Правила (не) приличия

Совещание закончилось ровно в девять двадцать восемь. Люди вставали, собирали бумаги, не глядя друг на друга. Немчинов первым вышел за дверь, и я видела, как он на секунду прислонился к стеклу, будто проверяя, не из стекла ли он сам.

Артур не вставал. Он смотрел в окно, на туманную Москву, и на лице у него не было ничего, кроме спокойствия. Потом он повернулся ко мне.

— Протокол, — сказал он, хотя я уже сидела с готовым текстом.

— Через восемь минут, — ответила я.

— Через шесть.

Я нажала на кнопку и отправила. Он кивнул. Вопросов не было, и я поняла, что это тоже был ответ.

На кухне было тепло, пахло молотым кофе и чем-то сладким, похожим на ванильные булочки, которые кто-то принёс из соседней пекарни. Я налила себе воды из кулера и обернулась. У окна, облокотившись на подоконник, стоял мужчина лет тридцати пяти, в тёмно-синем пиджаке без галстука, с чашкой в руке и выражением человека, которому очень весело.

— Вы, значит, Воробьёва, — сказал он. — Тот самый регламент, с которым вы успели подраться.

— Я не дралась. Я читала пункт.

— Вот именно, — он широко улыбнулся. — Глеб Старицкий. Финансы. Могу взять на себя ответственность за всё, что тут творится, кроме того, что творит сам Артур.

— А что он творит?

— Всё, — Глеб отхлебнул из чашки. — Он смотрел на Немчинова так, что тот, по-моему, до сих пор не может найти свой галстук. Вы видели?

— Я видела, как Немчинов сглотнул.

— Вот видите, вы уже всё понимаете. — Глеб поставил чашку на подоконник и посмотрел на меня серьёзно, хотя глаза у него по-прежнему смеялись. — Послушайте, Полина. Можно Полина?

— Можно.

— Артур не злой. Его так многие воспринимают, и понимаю, почему. Но он не злой. Он просто верит в порядок. Как в религию. Только религия у него строгая, с уставом, без отпущения грехов и без скидок на обстоятельства. Если регламент сказал «двенадцать минут», значит, будет двенадцать. Если сказано «не отправлять без подписи», то без подписи письмо не уйдёт, даже если на улице конец света и Таллин горит.

— Таллин, кажется, не горит, — сказала я. — Там просто ждут расчёт.

— Вот видите! — Глеб рассмеялся, и смех был таким заразительным, что я сама чуть не улыбнулась. — Вы уже в теме.

Я поставила стакан на стол и посмотрела в окно. Внизу, на другой стороне стеклянной башни, отражалось небо, и казалось, что оно держится на тонких стеклянных плашках.

— А он всегда такой? — спросила я.

— Всегда. Мы знакомы со студенческих лет. Он тогда уже составлял расписание для всей общаги. Даже для тех, кто не просил. — Глеб покачал головой. — Вы думаете, что к нему нельзя привыкнуть. Можно. Просто надо понять, что его раздражает не вы, а беспорядок. Вы просто оказались к нему ближе всех.

— Спасибо, — сказала я. — То есть, наверное, «принято».

Глеб снова засмеялся.

— Вот это вы уже запомнили, — сказал он. — Только не называйте его Артурчиком. Я однажды назвал, и мне до сих пор присылают регламент по телефонной этике. Три страницы, с картинками.

— Это была ошибка?

— Это была моя единственная ошибка за двенадцать лет. И, пожалуй, самая дорогая.

Он допил кофе и поставил чашку в мойку, аккуратно, почти так же, как Алина. Потом обернулся ко мне.

— Кстати, кофе без сахара, — сказал он. — Это правильно. Он говорит, что сахар мешает слышать вкус. Я не понял, что он имеет в виду, но спорить не стал.

Я посмотрела на свою белую чашку, которую так и не вымыла, и поняла, что, кажется, начинаю понимать.

Когда я вернулась в приёмную, Алина уже поправляла стопку бумаг на краю стола, а из-за закрытой двери кабинета донёсся тихий, ровный голос:

— Воробьёва. Вы на месте?

— На месте, — сказала я, не открывая двери.

— Хорошо, — ответил он. — Тогда принесите мне воды. Без газа. Комнатной температуры.

Я посмотрела на Алину. Алина посмотрела на меня и едва заметно пожала плечами.

— Это значит «принято», — прошептала она.

* * *

Лидия Аркадьевна появилась в приёмной без четверти два. Я поняла, кто это, ещё до того, как она заговорила, потому что Алина вдруг выпрямила спину и перестала барабанить по клавиатуре. Так выпрямляются только перед начальством или перед погодой, которую нельзя пропустить.

Женщина была невысокой, в тёмно-сером костюме, который сидел на ней так, будто его шили не по фигуре, а по характеру. Седина была уложена аккуратно, почти без единой выбившейся пряди. В руке она держала узкий кожаный портфель, и я почему-то подумала, что внутри у него не бумаги, а список людей с пометками.

— Вы Полина, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да. Здравствуйте.

— Здравствуйте. Я Лидия Аркадьевна. Не Беляева-старшая и не мать Артура, хотя формально и то и другое. Просто Лидия Аркадьевна. У меня к вам короткий разговор. Зайдите, когда будете свободны.

— Я свободна сейчас, — сказала я, и только потом сообразила, что этим ответом, наверное, сделала ошибку. Артур бы сказал, что свободна я не в тот момент, когда хочу, а когда есть окно в графике. У меня было окно. Оно было из двух строчек протокола, которые я обещала отправить через четыре минуты. Но Лидия Аркадьевна уже смотрела на часы, и было понятно, что четыре минуты она тоже считает.

— Вот и отлично, — сказала она. — Значит, сейчас.

Алина посмотрела на меня с выражением человека, который видит, как кто-то идёт по минному полю в лакированных туфлях.

Кабинет Лидии Аркадьевны находился на другом конце коридора, за дверью без таблички, и внутри было тихо так, что я услышала собственные шаги по паркету. Окна выходили на реку, точнее на её серую полоску между башнями. Ветер над Москвой-Сити был, судя по всему, сильным: на стекле дрожали редкие капли, которые тут же сдувало вбок. Из-за этого казалось, что здание слегка покачивается, хотя я знала, что оно стоит прочнее любого моего решения.

— Садитесь, — сказала Лидия Аркадьевна и указала на кресло напротив своего стола. Кресло было низким. Я села и поняла, что мой взгляд оказался ровно на уровне её подбородка, а она смотрит сверху, без всякого нажима, просто потому, что так удобно.

— Вы работали в агентстве «Фестиваль Плюс», — начала она, не глядя в бумаги. Бумаги у неё лежали открытыми, но она их не читала. Она и так знала. — Event-менеджером. Три года.

— Два года и восемь месяцев, — уточнила я.

— Вы считаете, это важно?

— Для меня важно. Три года звучит как история успеха, а два восемь звучит как история.

Она чуть приподняла брови. Это было не одобрение и не осуждение, а скорее любопытство учёного, который увидел, как мышь обошла ловушку.

— Расскажите про мероприятие, — сказала она. — Про то, которое вы провалили.

Внутри у меня что-то сжалось, как бывает, когда на лестнице неожиданно не хватает ступеньки. Я постаралась, чтобы лицо осталось спокойным, хотя по опыту знала, что лицо меня обычно предаёт в самый неподходящий момент.

— Это был ужин на тысячу двести человек в Юсуповском саду, — сказала я. — Замечательная идея, плохая погода и подрядчик, который перепутал даты. Гости приехали на неделю раньше, и мы две ночи кормили их пирожками в фойе. Пирожки были хорошие. Всё остальное было так себе.

— Вас обвинили в том, что вы не предупредили заказчика.

— Меня обвинили в том, что я предупредила не того заказчика. Я написала письмо, но оно ушло на адрес, который уже не работал. Это было моё упущение. Я его признала. И после этого три месяца сидела дома и смотрела на потолок так внимательно, что могла бы нарисовать его по памяти.

Лидия Аркадьевна молчала. Молчала долго, и я начала ощущать, как в кабинете нарастает давление, будто в скороварке. Потом она сказала:

— Вы сейчас сказали правду. Или очень хорошую её версию.

— Я не умею говорить плохие версии. Это, наверное, недостаток.

— Недостатки, Полина, у всех. Важно, как они используются.

Она открыла папку, которая лежала рядом, и перелистнула страницу. Я не видела, что там написано, но почерк был мелкий, и это меня напрягло больше, чем любой вопрос.

— Почему вы выбрали «Меридиан»? — спросила она. — У вас было три предложения. Два из них выглядели надёжнее.

Я подумала, что на этот вопрос можно ответить тремя способами. Первый был бы вежливым и пустым: «Мне нравятся масштабы компании». Второй был бы честным, но опасным: «Мне предложили должность рядом с вашим сыном, и я решила, что это либо очень смешно, либо очень полезно». Третий был правдивым и почти безопасным.

— Потому что здесь, судя по всему, никто не делает вид, что порядок — это необязательно, — сказала я. — Это редкость. Во всех остальных местах порядок существует как пожелание. Здесь он существует как закон. Мне кажется, с законом работать проще, если он честный. А он честный. Даже когда неприятный.

— Вы считаете моего сына неприятным?

— Я считаю, что он предпочитает ясность вежливости.

— Это очень тактичный ответ.

— Тактичнее было бы сказать, что он прекрасен.

Лидия Аркадьевна сняла очки, которые я раньше не заметила, и положила их на папку.

— Мой сын, Полина, любит, когда всё в порядке. Не когда ему удобно, а когда всё стоит на своих местах. Ему тридцать четыре года, и он до сих пор считает, что если расписать каждую минуту, то с людьми не случится ничего неожиданного. Это, знаете ли, очень наивно. И очень опасно, потому что люди всё равно выходят из-под контроля. Вы, я полагаю, это уже заметили.

— Заметила, — сказала я. — Вчера он попросил меня напечатать письмо без подписи, и я отказалась. Он тут же напомнил мне про испытательный срок.

— И что вы ответили?

— Что у испытательного срока тоже есть регламент. Он не нашёлся, что сказать. Потом нашёлся.

Лидия Аркадьевна на секунду улыбнулась, и эта улыбка была такой короткой, что я решила, что мне почудилось.

— Вы умеете отвечать, — сказала она. — Это редкость у тех, кто его боится.

— Я его не боюсь.

— Я заметила.

Она встала, подошла к окну и посмотрела на реку. Ветер там, видимо, поднялся сильнее, потому что по стеклу ударила горсть мелкого дождя, и я услышала тихий шорох, как будто кто-то перебирал крупу.

— Последний вопрос, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы будете спокойно смотреть, если моего сына начнут обсуждать в коридорах? Не в лицо, за спиной. Вам это понадобится. Здесь всё обсуждают быстрее, чем подписывают.

— Я буду смотреть так же спокойно, как на пирожки, — сказала я. — То есть без лишнего интереса, но с пониманием, что пирожки всё равно съедят.

Лидия Аркадьевна повернулась ко мне, и я впервые увидела, что у неё серые глаза, очень прямые и совершенно неподвижные.

— Идите, Полина, — сказала она. — Вы мне понравились. Это не комплимент, а констатация.

Я поднялась, и мне стало неловко от того, что кресло такое низкое, и я выходила из кабинета почти на цыпочках. Уже в дверях она добавила:

— И отправьте протокол. Мой сын любит, когда ему не приходится напоминать.

Я кивнула и закрыла за собой дверь. В приёмной Алина смотрела на меня поверх монитора.

— Ну что? — прошептала она.

— Я, кажется, сдала экзамен, которого не знала, — сказала я. — И не уверена, что мне поставили оценку.

— Поставили, — кивнула Алина. — Вы ещё живы. Для Лидии Аркадьевны это уже пятёрка.

Я отправила протокол за минуту до того, как Артур открыл дверь и молча посмотрел на часы. Он ничего не сказал. Только кивнул, и я поняла, что сегодня это был его максимум.

Вечером в лифте, спускаясь с сорок первого этажа, я стояла перед зеркальной стенкой и видела в ней рыжую женщину с сумкой на плече, которая зачем-то поправляет воротник. Лифт шёл медленно, остановился на тридцатом, и в него вошёл мужчина с кофе. Он посмотрел на меня, на свои ботинки, снова на меня, и я почувствовала, что улыбаюсь. Без всякой причины. Просто так, как улыбаются в метро, когда ни с того ни с сего вспоминают что-то смешное.

Это мне решительно не понравилось.

Глава 3

Ужин, который закончился скандалом

Карточки гостей были разложены на белой скатерти в том порядке, который утвердила Алина, и я проверяла их третий раз, потому что знала: Артур заметит даже перекошенный уголок. Иностранный инвестор из Цюриха сидел слева от председателя, а не справа, и я переставила карточку, потом передумала и вернула всё как было. Председатель правления, между прочим, терпеть не мог, когда его сажали рядом с окном. Об этом Алина сообщила мне на первой неделе так, будто речь шла о гранате в кармане.

Ресторан занимал весь сорок второй этаж, и стеклянная стена за нашими спинами была такой большой, что в ней, как в аквариуме, плавали огни Москвы-Сити. Снег на крышах уже превратился в серую кашу. Февральская оттепель шла третий день, и по стеклу медленно стекали капли, от которых город снаружи казался размытым, будто его рисовали акварелью и забыли досушить.

— Сорок минут на приветствие, — сказал Артур, не поворачивая головы. — Потом вы уходите к столику номер четыре и проверяете, что у Немчинова нет аллергии на морепродукты.

— У Немчинова есть аллергия на вас, — сказала я. — Это указано?

— Это не указывается. Это наблюдается.

Он стоял у окна, в тёмном костюме, с бокалом воды, которую не пил. Вода, как я уже выяснила, должна была быть без газа и комнатной температуры, иначе официант получал выговор, а официант в этом ресторане, судя по его лицу, уже трижды получал выговоры за то, что дышал. Я стояла в полушаге от Артура, со списком в руках, и мне казалось, что я являюсь частью интерьера, вроде фикуса или пепельницы из чёрного камня, которую никто не замечает, пока не понадобится.

— Вы опять смотрите на часы, — сказал он.

— Я смотрю на время. Часы просто оказались на нём.

— Двадцать один ноль пять. Через пять минут Юрий Андреевич начнёт рассказывать про свою яхту.

— Значит, у нас есть пять минут, чтобы подготовиться к яхте.

Он повернул голову, и я заметила, что в углу его рта дрогнуло что-то очень короткое. Не улыбка. Скорее её черновик, который он тут же порвал.

— Вы всегда так отвечаете? — спросил он.

— Только когда вы задаёте вопросы, на которые уже знаете ответ.

— Это неправильный подход к коммуникации.

— Это правильный подход к вашей коммуникации. Вы сами её так устроили.

Он не ответил. Посмотрел на зал, потом на меня, потом снова на зал, будто проверял, не выпал ли кто из системы. Мне стало интересно, сколько людей за день получают от него такой взгляд и сколько из них возвращаются с ним на следующий день. Судя по тому, как вела себя охрана у турникетов, цифра была небольшой, но упорной.

Зал постепенно наполнялся. Гости входили группами, как дождь, который решил идти по расписанию. Женщины в тонких платьях, мужчины в костюмах одного и того же серо-синего оттенка, будто их всех выдали в одном отделе. Кто-то смеялся слишком громко, кто-то, наоборот, говорил только шёпотом, и я уже научилась различать тех, кто здесь работает, и тех, кто пришёл показать, что может себе позволить сорок второй этаж.

Вероника Лазарева вошла без группы.

Я поняла, что это она, ещё до того, как увидела лицо. Потому что все вокруг чуть изменили траекторию, как вода вокруг камня. Высокая, в тёмно-бордовом платье, с волосами цвета тёплого шоколада, которые лежали так, будто их уложили минут сорок назад и с тех пор ни разу не нарушили. Она держала бокал шампанского небрежно, двумя пальцами, и улыбалась так, словно этот зал был её офисом, а мы все — сотрудниками, которым ещё не сообщили о переезде.

— Артур, — сказала она.

Голос у неё был мягкий. Почти ласковый. Таким голосом обычно разговаривают с ребёнком, который вот-вот сделает что-то опасное, но ещё не сделал.

— Вероника, — ответил он.

Этого было достаточно, чтобы понять, что между ними была длинная история. Не просто роман, а что-то вроде многолетнего договора с пунктами, которые никто уже не перечитывал.

Она подошла ближе, и запах её духов, тяжёлый, с нотками чего-то древесного, легко перебил запах кофе, который ещё стоял в воздухе. Я подумала, что ей бы подошло работать в парфюмерии. Или в разведке. Или там, где люди умеют одновременно улыбаться и ставить подпись.

— У тебя галстук перекошен, — сказала она.

И, не дожидаясь ответа, протянула руку и поправила узел. Пальцы у неё были тонкие, с аккуратным маникюром цвета пыльной розы. Она провела ладонью по его воротнику, разглаживая ткань, и эта секунда заняла времени больше, чем нужно для любого галстука в мире.

Артур не отстранился. Я ждала, что он отступит на шаг, или скажет что-нибудь сухое вроде «спасибо, я справлюсь», или хотя бы посмотрит на её руку так, как смотрит на опоздавшего кандидата. Он не сделал ничего. Стоял прямо, с бокалом воды в левой руке, и смотрел поверх её плеча в окно, будто там, в ледяном тумане, было что-то важнее.

Вероника повернулась к залу. Медленно, с достоинством, как актриса, которая знает, где стоит камера.

— Дорогие коллеги, — сказала она, и голоса вокруг стихли не сразу, а по очереди, от столика к столику, словно кто-то выключал звук на пультах. — Я просто хотела сказать, что рада видеть всех. Особенно тех, кто помнит, как здесь всё устроено. Место невесты не пустует. Оно временно занято. Но никто, — она чуть улыбнулась, — никогда не отменял очередь.

Кто-то за соседним столиком тихо засмеялся, потом поспешно замолчал. Одна из жён, в золотистом платье, поднесла к губам салфетку и промокнула их так аккуратно, будто боялась испачкать что-то, что ещё не произошло.

Я смотрела на Артура. Он молчал. Не отводил взгляда от окна, не делал вид, что не расслышал, не улыбался, не хмурился. Его лицо было таким гладким и закрытым, что на нём ничего не удерживалось, как на стекле после дождя. Вода на стекле стекала, и никто не знал, что за ней.

И тут я поняла, что не он здесь хозяин.

Хозяйкой была она. Вероника двигалась по залу так, будто помнила, где стоят стулья, где проходят сквозняки и на каком этаже подают лучший хлеб. Гости поворачивались к ней, как подсолнухи, и даже официанты, проносившие поднос с устрицами, слегка сбились с шага, когда она их заметила. Артур же стоял в центре, как колонна, которую поставили здесь по проекту и забыли спросить, нравится ли ей место.

Я опустила список и поняла, что сжимаю его так сильно, что край бумаги отпечатался на ладони. Рядом с Вероникой я вдруг почувствовала себя очень ясно: я здесь на работе. Со списком, с карточками, с часами, которые показывали двадцать один двенадцать. И никто в этом зале не собирался меня спрашивать, почему я стою так близко к его плечу.

Вероника наконец повернула голову и посмотрела на меня. Не сразу. Сначала скользнула взглядом по моему платью, потом по списку, потом по рыжим волосам, которые я в тот вечер почему-то собрала слишком туго. В её глазах не было злости. Было любопытство, какое бывает у людей, которые впервые замечают в комнате новую мебель.

— А это кто? — спросила она у Артура, хотя смотрела на меня.

Он наконец шевельнулся. Вернее, сделал вдох, который был слишком длинным для такого короткого вопроса, и я успела подумать, что сейчас он скажет что-нибудь ледяное и правильное, как все его регламенты.

Но он не ответил.

И эта пауза стала громче, чем любой ответ.

Вероника не спешила. Она выдержала паузу, как опытная ведущая, которой шепнули, что в зале есть свободные уши. Потом перевела взгляд с меня на гостей, и я почти увидела, как она раскладывает меня по полочкам: выскочка, ассистентка, рыжая, без связей, но с подозрительно аккуратным списком в руках.

— Это Полина, — наконец сказал Артур. Ровно, без интонации, так зачитывают номер кабинета. — Ассистент.

Ответ был верным и скучным, и я мысленно поставила ему плюс в графу «регламент». Но Вероника уже нашла нужный тон.

— Ассистент, — повторила она, пробуя слово на вкус. — Новый сотрудник, да? Говорят, с очень хорошими рекомендациями. Редко встретишь людей, которых так хвалят заранее.

Она сказала это, обращаясь к залу. Двое мужчин у ближнего окна уже повернулись, и в глазах одного мелькнуло то самое предвкушение, с которым зрители смотрят, как на сцене кто-то неловко споткнётся. Жена в золотистом платье опустила салфетку.

Я могла бы промолчать. Это было бы разумно, правильно и очень удобно для всех, кроме меня. Но я проработала в event-индустрии достаточно долго, чтобы знать: если на тебя направили прожектор, прятаться в тень бессмысленно. Надо сказать что-нибудь такое, после чего прожектор начнёт светить в другую сторону.

— Спасибо, — сказала я и улыбнулась так широко, что самой стало неловко за зубы. — Рекомендации действительно хорошие. Их писали люди, которые отличают место невесты от места для гостей. Они утверждают, что я никогда не путаю очередь с буфетом.

Кто-то за соседним столиком фыркнул. Вероника едва заметно подняла бровь.

— Но вы правы, — продолжала я, пока не передумала. — Очередь никто не отменял. Это точная формулировка. Очередь отменяют тогда, когда в ней оказывается слишком много людей, которых никто не приглашал. Это пункт, если я не путаю, четвёртый. Или пятый. Артур, вы не помните?

Он не ответил. Я видела, как у него дёрнулся мускул на скуле, и поняла, что только что поставила его перед выбором: либо подтвердить мою цитату, либо признать, что регламент существует и без него. Ни то ни другое ему не нравилось.

— Точно пятый, — неожиданно сказал мужчина у окна, тот самый, с предвкушением в глазах. Потом поймал мой взгляд и, кажется, сам удивился. — Я, между прочим, в таких очередях стоял. Везде есть пятый пункт.

За соседним столиком кто-то хлопнул в ладоши. Один раз, неуверенно. Потом ещё раз, уже увереннее. Потом аплодисменты подхватила вся компания у второго окна, как волна, которая находит берег там, где её никто не ждал. Я почувствовала, как краснеют щёки, но не отвела глаз. Аплодировали не мне, а тому, что было сказано вовремя. Это я понимала очень хорошо. Из таких вещей и складывается репутация.

Вероника улыбалась. Улыбка была идеальной, без единой трещинки, но пальцы, которыми она держала бокал, стали чуть белее.

— Полина, — повторила она, будто записывала моё имя в ежедневник, который собиралась потом выбросить. — Вы всегда так отвечаете людям, которые пришли сюда с добрыми намерениями?

— Только тем, кто начинает разговор с галстуков, — сказала я. — Это довольно предсказуемо.

Артур наконец посмотрел на меня. Не на Веронику, не на зал. На меня. Коротко, резко, как смотрят на документ, в котором нашли опечатку, но которую никто, кроме тебя, не заметил.

Вероника тоже это увидела. И, кажется, поняла первой.

— Береги себя, — сказала она мне почти нежно. — Очереди бывают очень длинными. Особенно там, где собираются те, кто давно здесь стоит.

Потом она повернулась к Артуру и, не спросив разрешения, снова поправила ему воротник. Двумя пальцами, быстро, будто ставила точку.

— Тебе идёт, когда ты молчишь, — сказала она. — Всегда шло.

И пошла прочь. Медленно, с прямой спиной, в бордовом платье, которое ловило свет от люстр и отражало его на стекло. Она не оглянулась. Остановилась у столика Юрия Андреевича, наклонилась и сказала что-то такое, от чего он расплылся в довольной улыбке и даже приподнял бокал в её сторону. Тот самый Юрий Андреевич, который собирался рассказывать про свою яхту через пять минут. Пять минут уже прошли, но яхта подождёт. Вероника умела уходить так, что оставляла за собой не пустое место, а ощущение, что без неё тут скучно.

Зал вернулся к разговорам, но звук стал другим: приглушённым, с тем особым оттенком, какой бывает в помещении после того, как кто-то громко уронил поднос и все делают вид, что ничего не случилось. Официант с устрицами, который до этого сбился с шага, теперь шёл ровно, и я заметила, что он смотрит на меня с какой-то новой осторожностью, как на человека, которого стоит запомнить.

Я опустила список. Бумага смялась, и на ладони снова остался след от края, как неделю назад, когда я впервые приехала в «Меридиан» и не знала, куда девать руки.

Артур молчал. Он не отвернулся к окну и не поправил галстук, который Вероника уже поправила за него. Он стоял рядом, с бокалом воды, которую так и не выпил, и смотрел на меня так внимательно, будто только что вошёл в комнату, где я всё это время сидела, и заметил, что я не мебель.

Я ждала, что он скажет что-нибудь сухое, про испытательный срок или пункт, который я нарушила, или про то, что ассистенты не участвуют в диалогах с гостями. Это было бы привычно, и я была бы даже рада такой привычности.

Но он молчал. И взгляд у него был такой, что я впервые за месяц не смогла понять, что он думает, а это, как выяснилось, нравилось мне гораздо меньше, чем я готова была признать.

На часах у панорамного окна было двадцать один двадцать. Я сделала себе мысленную пометку: проверить, сколько сейчас длится очередь на места за столом у Лидии Аркадьевны. И тут же поняла, что пометка эта совсем не про работу.