Развод. Из Греции с любовью

— Ну всё, Любава, похоже ты пропала.

Я сделала вид, что не услышала.

Рыбный рынок в Нафплионе оказался именно таким, как я себе представляла: шумным, пёстрым, пахнущим морем, лимоном и жареными кальмарами.

Продавцы выкрикивали цены, покупатели торговались, чайки кружили над головами.

— Держись рядом, — сказал Демьян, беря меня за руки. — Здесь легко потеряться.

Его ладонь лежала в моей руке уверенно и спокойно. Я не отстранилась.

Мы шли между рядами, и я чувствовала на себе взгляды. Много взглядов. Продавцы кивали Демьяну.

— «А, кириос Муромский, калимера!», а потом переводили глаза на меня, и в них читалось любопытство. Одобрение, а иногда откровенное женское «повезло же ему».

А потом я заметила её.

Девушку лет двадцати пяти, смуглую, с чёрными кудрями до пояса. Она стояла у прилавка с оливками и смотрела на Демьяна. Не так, как смотрят на знакомого. А так, как смотрят на то, что хотят заполучить.

Демьян похоже не замечал.

Он показывал мне на осьминогов, объяснял, как выбирать свежую рыбу, смеялся над моим ужасом, когда я увидела живого лобстера.

А я смотрела на девушку. И чувствовала, как внутри закипает что-то тёмное и тяжёлое.

— Любава? — Демьян наклонился к моему уху. — Ты слушаешь?

— Что? Да, конечно. Осьминоги. Очень интересно, – пробубнила я и сама не поняла, что сказала.

Он проследил за моим взглядом, заметил девушку, потом снова посмотрел на меня.

— Ты что ревнуешь меня? — спросил он тихо, так, чтобы Катя не услышала. – Ревнуешь?

Глава 20

Его голос скользнул по моему позвоночнику, как тёплая волна. Я замерла.

— Нет, — ответила я слишком быстро и сама почувствовала, как предательски вспыхнули щёки.

— Ты покраснела. — Он сделал полшага ко мне, сокращая расстояние. Теперь между нами было не больше вытянутой руки. Я снова почувствовала запах его одеколона и мои ноги снова подкосились от этого аромата.

— Это солнце, — выдохнула я, отступая к прилавку с оливками, потому что ноги сами несли меня прочь — от него, от его близости, от того, как он смотрел на меня.

— У тебя уши горят. — Его взгляд скользнул к моим волосам, и я инстинктивно поправила прядь, хотя она и так лежала идеально.

— Это... ветер.

— По-моему, ветра нет. — Он усмехнулся краешком губ, и в этой усмешке было что-то тёплое, почти нежное. Такое, отчего у меня внутри всё переворачивалось.

Я не выдержала его взгляда. Слишком пристального, слишком глубокого, словно он пытался прочитать что-то, что я сама в себе не хотела признавать.

— Тогда... оливки, — выпалила я и рванула к прилавку. — Я люблю оливки. Пойдём купим оливки.

Я схватила первую попавшуюся банку, даже не глядя на этикетку. Пальцы дрожали. Демьян остался стоять на месте, но я все равно чувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, горячий, как летний полдень.

Катя, шедшая следом, тихонько напевала: «Лю-ю-бовь, любовь-вь...»

Я резко обернулась к ней.

— Замолчи, — прошипела я, но в голосе не было злости. Сплошная беспомощность.

— Ни за что, — просияла она и подмигнула. — Это самое интересное, что случилось со мной за последние три года.

В машине по дороге обратно играла греческая музыка. Демьян напевал, постукивая пальцами по рулю в такт мелодии — сильными, с аккуратными ногтями, без колец, кроме того, золотого обручального, которое я надела ему на палец в мэрии.

Фиктивное кольцо.

Фиктивный брак.

Тогда почему оно жгло мне запястье, когда я смотрела на его руки?

Катя дремала на заднем сиденье, прижимая к груди пакеты. Её дыхание стало ровным, глубоким — она действительно уснула. Или делала вид. С Катей никогда нельзя было быть на сто процентов уверенной.

А я сидела на пассажирском сиденье, смотрела в окно на кипарисы и думала.

О том, как он поправил лямку моего платья — медленно, осторожно, словно прикасался к чему-то хрупкому и драгоценному.

О том, как его пальцы задержались на моей спине на секунду дольше, чем нужно. Я до сих пор чувствовала это место — оно горело под тканью футболки.

О том, как он смотрел на меня в магазине — так, будто видел впервые. Будто до этой секунды я была просто незнакомкой, а в отражении зеркала вдруг стала кем-то другим.

Я провела пальцами по сухим горячим губам.

Он не целовал меня. Пока нет. Но я уже знала — будет. Я чувствовала это напряжение в воздухе, в том, как он сжимал руль, в том, как его взгляд иногда останавливался на моём лице чуть дольше, чем следовало, а потом он резко отводил глаза и смотрел на дорогу.

— О чём задумалась? — спросил Демьян, не глядя на меня.

Его голос был ровным, спокойным, но я заметила, как его пальцы чуть сильнее сжали руль.

— О Греции, — соврала я, тоже глядя прямо перед собой. — О том, как здесь красиво.

— Это только начало. — Он повернул руль, и машина свернула на узкую дорогу, петляющую между холмов. — Я покажу тебе такие места, о которых ты не читала в туристических буклетах.

— Какие? — спросила я, чувствуя, как его низкий, чуть хрипловатый голос заставляет мурашки бежать по позвоночнику.

— Бухту, где можно купаться и никто тебя не увидит, — начал он, и я почему-то покраснела, представив нас вдвоём в уединённой бухте. — Оливковую рощу, которую посадил мой прадед. Ты знаешь, там каждое дерево помнит его руки. А еще таверну на скале, где готовят лучшего осьминога на Пелопоннесе.

— И много ты туда водил женщин? — спросила я.

Слова вырвались прежде, чем я успела их остановить. Колючие, собственнические, невозможные для фиктивной жены.

Я закусила губу. Поздно.

Демьян посмотрел на меня.

Так, как смотрят, когда хотят прочитать чужую душу. Или когда собираются оставить в ней след навсегда.

Он снял правую руку с руля и положил её на подлокотник между нашими сиденьями. Ладонью вверх. Приглашая.

Я смотрела на его руку. На линии на ладони, которые я ещё не изучила. На то, как спокойно он ждал.

Моё сердце колотилось где-то в горле. Пальцы ног скрутило от напряжения. Я вцепилась в собственные колени, борясь с желанием прикоснуться к нему.

Не смей. Это фикция. Ты уже обожглась один раз. Не смей, Любава!

Я положила руку на подлокотник.

Рядом с его. Не касаясь.

Он ждал.

Я сделала глубокий вдох, как перед прыжком в воду и переплела свои пальцы с его.

Демьян выдохнул.

— Ни одной, — сказал он тихо. — Ты будешь первой.

Его рука накрыла мою. Большой палец медленно погладил мою ладонь, и я почувствовала, как электрический разряд пробежал от кончиков пальцев до самого сердца.

Я отвернулась к окну, чтобы он не видел, как я покраснела от шеи до корней волос. Но в стекле отражалась моя глупая улыбка.

Катя приоткрыла один глаз.

— Я всё вижу, — прошептала она, и в её голосе не было ни капли сна.

— Спи уже, — скомандовала я, но голос прозвучал хрипло.

— Не могу. Я боюсь пропустить самое интересное.

Демьян прибавил громкость музыки, но его рука не отпустила мою. Наоборот — он сжал пальцы чуть крепче, словно боялся, что я передумаю, отдерну руку, спрячусь обратно в свою скорлупу.

Я не передумала. Я продолжала смотреть в окно на кипарисы и море, на золотистые холмы и белые домики, и чувствовала, как его тепло разливается по моей руке, поднимается выше, доходит до груди, сжимает сердце.

Это было началом чего-то нового, настоящего.

Чего-то такого, что не имело ничего общего с договорами и фиктивными браками.

— Демьян, — начала я, собираясь спросить то, о чём боялась спрашивать уже несколько дней:

Что мы делаем? Зачем ты держишь меня за руку, если между нами лишь фикция? Что ты чувствуешь на самом деле?

Я открыла рот, набрала воздух в лёгкие… но договорить не успела.

Завибрировал его телефон. Резко, настойчиво, разрывая тишину, как ножом.

Демьян отпустил мою руку и взял трубку.

Я увидела, как его лицо изменилось.

Стало чужим. Напряжённым. Желваки заходили на скулах, губы сжались в тонкую линию, между бровей пролегла глубокая морщина.

— Да, — сказал он. Коротко, резко. — Когда?.. Где?..

Он слушал. Я видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих телефон.

— Я понял тебя.

Он положил трубку и несколько секунд молчал.

— Что случилось? — спросила я, уже зная, что ответ мне не понравится.

Демьян не смотрел на меня. Он смотрел на дорогу, но я понимала, он не видел её. Он видел что-то другое. Что-то, что приводило его в бешеную ярость.

— Алексис…

— Что Алексис?

— Ты не представляешь, что он сделал.