Вещая

Первой набрала мать.

— Мам, мы не расстались, — сказала она после приветствия. — Но свадьбу переносим. Нет, другой даты пока нет. Да, я понимаю, что тётя Зина уже купила платье.

Нина Сергеевна вздохнула.

— А ты сама чего хочешь?

Марина посмотрела на чистый лист, который положила рядом со списком.

— Не пытаться вернуть всё как было. Мне нужно увидеть, умеем ли мы теперь разговаривать честно. И понять, смогу ли я жить рядом с его дочерью, не притворяясь.

Мать помолчала.

— Тогда правильно делаешь.

Затем она позвонила Лене. Потом Кириллу — решить, кто сообщит родственникам о переносе свадьбы. Они начали со списка гостей. На третьем имени Кирилл спросил, не хочет ли она, чтобы он взял разговор на себя. Марина ответила, что вдвоём будет проще.

Когда они закончили обсуждать практические вещи, он спросил:

— Ты хочешь, чтобы я приехал в воскресенье? Сходим куда-нибудь. Вдвоём.

Марина улыбнулась, хотя он не мог этого увидеть.

— Хочу. Только не привози опять булочки. Я после тебя ещё три дня их доедала.

Кирилл тихо засмеялся. Прежний, знакомый смех на мгновение заполнил кухню.

— Хорошо. Привезу колбасу.

— Не смей.

Она не сказала, что простила Кирилла. В воскресенье ей просто хотелось пойти с ним гулять. Она открыла календарь в телефоне и оставила этот день свободным.

Перед сном Марина нашла синюю нитку с тремя узелками и положила в ящик рядом с фотографией из поездки к морю. Там она и Кирилл щурились от ветра и обнимались, не подозревая, что существует девочка по имени Соня, которой однажды придётся выбирать, можно ли доверять только что найденному отцу.

Марина закрыла ящик. Узлы не могли гарантировать ей будущее. Но она хотя бы научилась различать то, что знает, то, чего боится, и то, что ещё предстоит прожить.

* * *

В Ольховке баба Тася уже закрывала ставню, когда в дверь постучали. Валентина принесла банку малинового варенья.

— Чего с девушкой-то? — спросила соседка, едва переступив порог. — Помогла?

— Она сама разберётся.

— Опять твои загадки. Ну хоть поругалась с мужиком?

— И поругалась, и поговорила. Всё как у людей.

Валентина сняла платок, прошла на кухню и заметила на столе небольшую стопку писем, перевязанную бечёвкой.

— Что за письма? — спросила Валентина.

Баба Тася быстро накрыла письма газетой.

— Старые.

— Я вижу, что не завтрашние. От Гали, что ли?

Старушка застыла. Тиканье часов вдруг стало слышно слишком отчётливо.

— Варенье в буфет поставь, — сказала она. — А то опять забудешь и домой унесёшь.

Валентина ничего больше не спросила.

Когда соседка ушла, баба Тася сняла газету и развязала бечёвку. На верхнем конверте неровной рукой было написано её имя. Ни адреса, ни марки: кто-то передал письмо прямо в руки.

Она долго держала письмо, потом убрала обратно.

Кошка спрыгнула с подоконника. Баба Тася машинально погладила её и ещё раз посмотрела на конверт.

— Чужому-то легко сказать: не бойся правды, — проговорила она. — А свою всё отодвигаю.

Она убрала письмо в ящик стола, но не заперла его. За окном снег уже прикрыл следы у синей калитки. «Завтра отвечу», — решила баба Тася. Потянулась к чайнику и осеклась: то же самое она говорила себе неделю назад.

ТРИ СТУКА

Глава первая. Дом на продажу

Первый стук раздался в девять вечера.

Николай стоял на кухне, упираясь полотенцем в крышку банки с огурцами. Крышка не поддавалась. Он уже поднял банку к глазам, проверяя, не перекосилась ли резьба, когда за стеной отчётливо постучали три раза.

Тук. Тук. Тук.

Он поставил банку на стол и прислушался.

Дом замолчал. Под полом щёлкнула труба, за окном мокрый снег прилип к ветке яблони. Николай заглянул в маленькую комнату. Узкая кровать под серым покрывалом, швейная машинка «Чайка», на спинке стула — материн кардиган, будто она сняла его час назад. Никого.

Он постучал по стене костяшками пальцев. Глухой, рыхлый звук. Не похожий на тот, что слышался с кухни.

— Мыши, — сказал Николай. В собственном голосе ему послышалось сомнение.

И вернулся к огурцам.

В Ольховку он приехал утром. Соседка Мария Ивановна вынесла ему ключи, завернутые в носовой платок, и долго извинялась, что не смогла дождаться его приезда вчера.

— Я б вчера ключи отдала, да ноги совсем не те, — сказала соседка. — Вера до последнего никому хлопот не хотела доставлять. Вот ещё тетрадка, там про электричество записано. Сам разберёшься.

После похорон прошло девять дней. Николай на них не успел: задержали поезд, сел телефон, на подъезде к Ольховке такси долго ползло по гололёду. Когда он добрался до кладбища, люди уже расходились. Сквозь мелкий дождь он увидел венки, свежую землю и Марию Ивановну, которая помахала ему рукой. Он остановился у калитки и так и не подошёл к могиле. Теперь у него находилось по десятку причин объяснить каждый час опоздания. Причины не помогали.

Вера Михайловна умерла в районной больнице. Семьдесят четыре года. Инсульт. Врач сказал, что сделали всё возможное. Николай попросил повторить, потом ещё раз: ему почему-то казалось, что между этими словами должно прозвучать что-то другое.

В дом он входил в последний раз десять лет назад.

Он узнал всё: зелёные полочки, подставку для горячего с обгоревшим углом, пластмассовых петухов на карнизе. На стене висел календарь, открытый на ноябре, хотя уже шёл декабрь. Пахло сушёной мятой и яблоками из подпола. Николаю стало досадно на дом за то, что тот ничем не показал, как много времени прошло.

Николай открыл окна, впустил холод, а затем составил список дел на обороте чека: холодильник, бумаги, оценщик, риелтор. Машину он брал в кредит; продажа дома помогла бы закрыть остаток долга и отказаться от лишних смен. Он задержал ручку над последним пунктом и приписал: «Фотографии Даше».

Про кредит думать было стыдно. Но мысль о том, чтобы задержаться здесь дольше необходимого, пугала его сильнее.

После обеда Николай позвонил дочери.

— Даш, привет.

— Привет, пап.

Даша ответила ровным голосом, каким обычно разговаривала с диспетчером доставки.

— Я в Ольховке. Дом разбираю.

— Я поняла.

— Хотел узнать, нет ли у тебя чего бабушкиного. Ну, что забрать на память. Фотоальбомы, может.

Пауза затянулась.

— Ты правда сейчас спрашиваешь, что мне оставить от бабушки? — Даша помолчала. — Ладно. Не выбрасывай пока ничего бумажного. И найди синюю шкатулку.

Николай нахмурился.

— Какую шкатулку?

— С розой на крышке. Она в ней пуговицы держала. Если найдёшь, привези мне, пожалуйста. И не выбрасывай пока письма.

— Какие письма?

— Не знаю. Любые.

Даша торопилась на работу. Николай убрал телефон, не успев спросить, почему она обиделась. Впрочем, он уже догадывался. Девять месяцев они разговаривали коротко и исключительно по делу.

В марте Даша объявила, что уходит с экономического факультета и поступает учиться реставрации. Николай узнал об этом последним. За семейным ужином он спросил, кто ей внушил такую глупость, и напомнил про коммунальные счета. Даша поставила вилку и сказала, что за квартиру платит сама. Ей хотелось услышать хотя бы один вопрос о том, почему она выбрала реставрацию.

Николай вместо вопроса привёл ещё три довода. Даша до десерта не досидела.

В тот вечер он считал, что поступил как отец и должен был предупредить её. Сейчас не мог вспомнить, спрашивал ли вообще, чем она собирается заниматься после учёбы.

Николай положил найденную школьную фотографию Даши на подоконник, чтобы не потерять среди бумаг. Раньше он сердился, что дочь всё принимает слишком близко к сердцу. Теперь вспомнил, как она сидела за столом с зажатой между пальцами салфеткой и пыталась ему что-то объяснить.

К шести часам он выбросил испорченные продукты, нашёл квитанции за отопление, отсортировал счета и сложил одежду в два больших мешка. Но к материному кардигану в маленькой комнате не притронулся. Тот висел на стуле совершенно по-хозяйски, будто она ушла за хлебом.

На банке с огурцами белым маркером было написано: «Коле». Август нынешнего года. Николай поддел крышку ногтем, снова поставил банку и некоторое время разглядывал эти четыре буквы.

Он не приезжал десять лет. Мать всё равно оставляла ему огурцы. Может, делала это по привычке, подумал он. Или для того, чтобы после открыть банку самой и ничего себе не объяснять.

Около девяти Николай разогрел суп, который Мария Ивановна принесла в контейнере. Открыл ноутбук, отправил риелтору фотографии фасада. А после услышал три стука.

Ночью он несколько раз просыпался. По крыше шуршал снег, труба потрескивала, за стеной, где раньше была детская, стояла полная тишина. Николай удивился, что теперь ждёт стука.

Под утро ему приснилась узкая кровать. В коридоре не горел свет, за окном кто-то тяжело дышал. Маленький Коля стучал кулаком по стене — раз, другой — и ждал. Ему казалось, сейчас обязательно ответят. Но дом молчал.