Вещая

Марина искала гирлянды, когда из-под дивана выкатилась половинка фиолетового воскового карандаша. Она подняла её, испачкав пальцы. Карандаш был заточен неровно, как будто ребёнок старался продлить ему жизнь.

Марина подняла её. На пальцах осталась цветная пыль. Обычный детский карандаш, обломанный почти до основания. Соня, наверное, рисовала им на полу, пока Кирилл пытался быстро придумать, как спрятать появление дочери от невесты.

Соня сидела здесь на полу. Пила чай из их кружки. Боялась, наверное, испачкать диван. А Кирилл в это время всё думал, успеет ли спрятать её следы до Марининого возвращения. Эта мысль была куда больнее детского карандаша.

Карандаш Марина положила в отдельный маленький пакет вместе с заколкой. Рисунок она сфотографировала ещё в первый день; оригинал Кирилл забрал. Затем отменила примерку свадебного платья.

Администратор вежливо спросила, хочет ли она выбрать новую дату.

— Пока нет, — ответила Марина. — Как только определюсь, я сама позвоню.

После разговора с салоном стало неожиданно легче. По крайней мере, теперь никого не нужно было убеждать, что их свадьба всё ещё идёт по расписанию.

* * *

Через два дня ей написала Катя.

«Марина, здравствуйте. Я Катя. Извините, что пишу без предупреждения: Кирилл дал мне ваш номер по моей просьбе. Хочу извиниться за ту сцену в больнице. Если не хотите встречаться, я пойму».

Марина долго смотрела на сообщение. Встретиться с Катей означало услышать версию событий, на которую она не могла повлиять. Отказаться было проще. Но вопрос, почему та молчала семь лет, не отпускал.

Они встретились в кафе у парка. Катя пришла в пуховике, который Марина узнала по больничному двору. На этот раз она выглядела не соперницей и не несчастной матерью, а уставшей женщиной, которая боится не найти нужных слов.

— Спасибо, что согласились, — сказала она и неуклюже сняла шарф. — Я не очень умею такие разговоры.

— Я тоже.

Катя заказала чай с лимоном, Марина — кофе. Пока официантка ходила к стойке, обе смотрели на стол.

— Как Соня? — спросила Марина, когда молчание стало невыносимым.

— Уже дома. У неё иногда бывает сильная одышка при инфекции, а в тот раз быстро стало хуже. Врач сказал наблюдаться и держать лекарства под рукой. Теперь она спорит с нами, можно ли завтра в школу. Значит, идёт на поправку.

— Кирилл приезжал ночью.

— Позвонила ночью. У меня никого больше нет, кто мог бы приехать так быстро. И Соня всё время спрашивала про него. Я не думала о том, как это будет выглядеть для вас.

— Почему вы раньше не сказали ему о дочери?

Катя поднесла чашку к губам, потом поставила обратно.

— Потому что обиделась. После расставания я была уверена, что смогу всё сама. Потом узнала о беременности и решила подождать. Когда Соня родилась, я уже боялась, что Кирилл появится, начнёт решать за меня, как её растить, или вовсе снова исчезнет. Звучит некрасиво, знаю. Я пыталась защитить себя и лишила его права знать, а Соню — права спросить.

— Он мог помогать вам.

— Мог. А мог не захотеть. Или начал бы приходить, а потом перестал. Я этого боялась больше денег. Только страх — не оправдание. Теперь приходится объяснять дочери, почему я семь лет решала за двоих.

Марина удивилась этому последнему предложению. Она ожидала защиты, обвинений Кирилла, разговоров о тяжёлой женской доле. Катя ничего такого не предлагала.

— Соня знает, что вы столько лет не говорили с её отцом?

— Знает не всё. Я не хочу рассказывать ей о нашей ссоре так, будто её появление было несчастьем. — Катя потёрла большим пальцем край блюдца. — Но когда она подрастёт, мне придётся сказать честнее.

— И что изменилось?

— В школе попросили нарисовать семью. Соня сказала: «Я ведь тоже чья-то дочка, кроме твоей?» Мама умерла весной. Она давно говорила: позвони Кириллу, дай ему право решить. Я не слушала. А тут вдруг подумала, что Соня скоро сама всё узнает и спросит меня, почему я так долго молчала.

— Кирилл сначала не поверил.

— Я бы, наверное, тоже не поверила. Семь лет — слишком большой срок.

Марина провела пальцем по бумажной салфетке.

— Почему вы вернули ему кольцо?

Катя посмотрела удивлённо.

— Он рассказал и об этом?

— Да.

— Я хранила его не потому, что ждала. Просто не могла выбросить вещь, которая когда-то много значила. В тот день взяла кольцо с собой, чтобы сказать Кириллу: мы не возвращаемся в прошлое. Он не обязан быть моим мужем. А вот Соне нужен отец — если он готов за неё отвечать.

На улице мимо окна прошла женщина с коляской. Катя на секунду проводила её взглядом.

— Вы думаете, я хочу его вернуть? — спросила она.

Марина не ответила сразу.

— Я боялась этого.

— Нет. То, что мы любили друг друга восемь лет назад, не означает, что обязаны снова быть вместе. И Соня — не повод притворяться семьёй. Я хочу, чтобы Кирилл научился быть её отцом.

Обе неожиданно улыбнулись.

— Я нашла заколку, — сказала Марина. — Розовую. В виде бабочки.

— Она её с детского сада бережёт! — Катя отставила чашку. — Мама подарила. Соня два вечера искала и решила, что папа рассердится, если она попросит снова поехать к нему. Он сказал мне, что не знает, где заколка.

— Он вообще много чего не видел, — произнесла Марина.

Катя опустила руки и впервые за всё время засмеялась по-настоящему, коротко и устало.

— Это точно.

— И ещё рисунок. Там женщина в зелёном пальто. Это вы?

— Я. Она всем женщинам зелёное пальто рисует, если честно. У меня такое есть. И волосы она старательно делает рыжими, чтоб не перепутали. Вам показалось, что это вы?

— Есть.

— Ну вот, — сказала Катя. — Иногда пальто просто пальто.

Марина вспомнила, как всматривалась в кривые линии, пытаясь догадаться, кто появился в её жизни без приглашения. Женщина в зелёном пальто была Катей. Никакого страшного тайного знака в этом не было.

— Я столько всего про вас воображала, — сказала Марина. — А теперь даже неудобно.

Катя усмехнулась без радости.

— Я с вами хотя бы теперь разговариваю. Семь лет назад даже на это не хватило смелости.

— Я не прошу вас дружить с Соней, — сказала Катя. — И не хочу, чтобы она знакомилась с вами потому, что нам, взрослым, нужно срочно всё исправить. У неё и так многое меняется.

— И вы не думайте, что я сейчас пообещаю быть ей второй мамой.

— Я не думаю.

Когда они вышли на улицу, снег перестал. Катя застегнула пуховик под самый подбородок и протянула Марине руку.

— Спасибо, что пришли.

Марина пожала её. Рука оказалась сухой и холодной.

— Вы ей скажите, что заколка найдена, — произнесла она.

Катя посмотрела на неё внимательно.

— Скажу.

Марина дошла до машины и не сразу села. Катя ещё стояла возле входа, кутаясь в пуховик. Марина подняла руку в коротком прощании; женщина ответила тем же жестом. Потом обе повернулись к своим машинам.

Глава седьмая. Не для чужих

Во второй раз Марина поехала в Ольховку не за предсказанием. Она хотела убедиться, что не придумала слова о красных варежках. А ещё — спросить, почему баба Тася ничего не сказала ей о ребёнке, хотя, похоже, могла увидеть больше.

Марина всю жизнь считала, что мир устроен довольно просто. У всякой неожиданности рано или поздно находится причина. Двери скрипят от сквозняка, вещи пропадают потому, что их кто-то переложил, а люди делают больно не из-за заклятий, а потому, что боятся, жадничают, ошибаются.

После первой поездки мир не перестал быть понятным. Скрипучие двери по-прежнему требовали смазки, ложь оставалась ложью, а чужая семья не возникала из воздуха от прикосновения к запястью. Но теперь Марина знала: иногда человек может увидеть то, чего не видел глазами.

У синей калитки стояла Валентина с пакетом сахара.

— Опять к Тасе? — спросила Валентина у калитки. В руках у неё был пакет сахара. — Проходи, сегодня она дома. И дверь за собой закрывай. Кошку вчера до полночи с соседской крыши снимали.

— Я на минуту.

— Все так говорят. А потом как начнут жизнь свою рассказывать — и ужин остынет.

Валентина первая вошла во двор и застучала в дверь.

— Тась! Сахар принесла! И девушку твою нашла!

Из глубины дома донеслось:

— Она не моя. Я себе ещё одну дочь не заказывала!

Марина улыбнулась прежде, чем успела удержаться.

На кухне баба Тася перебирала фасоль. Под зёрнами шуршала газета. Старушка отодвигала треснувшие бобы в сторону так старательно, будто за каждую ошибку с неё собирались спросить поштучно.

— Садись, раз приехала, — сказала она. — Но фасоль мне не мешай. Руки у тебя быстрые, вон как телефон крутишь, да только ты невнимательная. Всё в одну кучку сгребёшь.

Валентина оставила сахар, получила распоряжение не забыть вернуть банку из-под солений и ушла, пообещав заглянуть вечером. Марина дождалась, пока калитка хлопнет.

— Вы всё знали, — сказала она.

— Чего всё?

— Про девочку. Про остановку. Про красные варежки.

Баба Тася отложила две фасолины.

— Видела кусок, — ответила баба Тася. — А ты теперь считаешь, будто мне вся история была известна. Чужие мысли и картинки не складываются в книгу с готовым концом.

— Вы могли сразу сказать, что у Кирилла дочь.

— Не могла. Когда ты приехала, я даже лица его не видела. И женщины той толком не разглядела. Ты сама теперь приписываешь мне больше, чем я сказала.

Марина хотела возразить, но вспомнила: действительно, старушка не утверждала, что мужчина на остановке — Кирилл. Она только описала сцену. Всё остальное Марина додумала позже.

— Тогда что это у вас? Телепатия?

— Как хочешь называй. Иногда чужое слово слышу, иногда вижу место, где никогда не была. А иногда соседка теряет очки, и я вместе с ней полдня шарю по дому. Нашли возле масла в холодильнике. Хорошо ещё, не в морозилке.

— А как вы понимаете, что видите правду?

— Проверять. Если есть возможность — проверять, — ответила баба Тася. — Когда не проверишь, лучше не говорить человеку такого, от чего у него жизнь перевернётся.

Это было куда менее утешительно, чем хотелось Марине. Она ожидала, что обладательница дара хотя бы понимает его устройство.

— Я поговорила с ними обоими, — сказала она. — С Кириллом и с Катей. Всё сходится. Дочь настоящая. Кольцо старое. Другой женщины у него нет.

— И ты успокоилась?

— Нет.

— Значит, дело не в другой женщине.

Марина смотрела на фасоль.

— Мне страшно, что я никогда не буду у него на первом месте, — призналась Марина. — И одновременно страшно представить, что меня поставят туда ценой ребёнка. А ещё я злюсь, что он меня за дуру держал. Всё сразу.

Баба Тася пододвинула к ней газету.

— Выбери белые, в эту миску складывай. А то весь день просидим.

Марина подчинилась. Зёрна были гладкими и холодными, среди светлых попадались треснувшие, с тёмными прожилками. Минуту они работали молча.

— Девочке мать не замещай. У неё мать есть. Спроси себя о другом: ты хочешь быть рядом с Кириллом таким, какой он теперь? С ребёнком, с ошибками и с необходимостью учиться говорить правду? А не только с тем человеком, которого любила до находки в кармане.

— А если не смогу?

— Не сможешь — скажешь честно. Хуже, когда из жалости соглашаются, а потом каждый день вспоминают, чем пожертвовали. Ребёнку такие подарки не нужны.

За окном ветер качнул голую ветку яблони. На подоконнике вдруг загремела крышка от жестяной банки. Марина вздрогнула.

— Примета, наверное? — спросила она, глядя на крышку.

— Примета, что форточку закрывать надо, — ответила баба Тася. — А то сами нараспашку оставляют, потом пугаются, что по ночам стучит.

Она поднялась, прикрыла раму и вернулась к столу.

— Но приметы вы знаете? — не удержалась Марина.

— Знаю. Моя бабка через порог ничего не передавала и хлеб перевёрнутым на стол не клала. А если предстояло трудное решение, давала нитку и велела три узелка сделать. Не на удачу — на память: не смешивай страхи с фактами.

Из корзинки под столом баба Тася достала короткий отрезок синей нити.

— Только не думай, что это оберег от чужой глупости. От неё и свечи не спасают.

Она завязала узелок.

— Первое: чего ты боишься. Не «он поступил», а чего ты сама боишься.

Марина подумала.

— Что он меня оставит.

Второй узелок баба Тася затянула туже.

— Второе: что ты точно знаешь.

— Он солгал. И у него есть дочь.

— Он солгал мне. У него есть дочь. И он всё-таки пришёл и рассказал, хотя поздно.

Марина долго молчала.

— Сможем ли мы жить с этим дальше.

Баба Тася протянула нитку.

— Вот и не делай из трёх разных вещей одну, — заключила баба Тася. — Страх, факт и то, что ещё не случилось, в одну миску не складывают. Фасоль потом не переберёшь.

Марина взяла нитку. Узлы были маленькие, кривоватые, совсем не похожие на волшебный оберег. Она машинально намотала её на палец и вдруг ощутила, что готова расплакаться.

— Я ведь его люблю, — сказала она.

— Верю. Только одной любовью суп не сваришь и общую жизнь не построишь. Там ещё честность понадобится. А иногда и терпение.

— Вы сами когда-нибудь боялись признаться, что ошиблись? — спросила Марина.

Рука старушки замерла над фасолью.

— Боялась. И за страх пришлось платить не мне одной. — Баба Тася неожиданно резко завязала газету с перебранной фасолью. — Хватит на сегодня. Чужих бед мне не надо, когда свою ещё не поправила.

Марина не спросила. Она помогла закончить фасоль, выпила чай и ушла, чувствуя в кармане куртки три маленьких узелка.

У двери баба Тася остановила её:

— Марина. Видение — это не приказ. Что бы тебе ни говорили люди вроде меня, последствия жить тебе.

— А если вы всё-таки правы?

— Тогда тоже тебе. Вот почему я теперь осторожничаю.

Марина ехала обратно с ниткой в кармане и без готового решения. Странно, но это не пугало её так сильно, как прежде. Решение наконец принадлежало ей.

* * *

В пятницу Марина впервые сама позвонила Кириллу.

Он ответил после первого гудка.

— Привет.

— Привет. Ты занят?

— Нет. То есть сейчас могу говорить. Соня у Кати, я после работы.

Марина прислонилась к кухонной стойке. Эта фраза — «Соня у Кати» — была новой частью его жизни, и ей требовалось время, чтобы перестать вздрагивать, когда слышала имя.

— Я хочу кое о чём спросить. Только не отвечай сразу, подумай.

— Хорошо.

— Если бы я не нашла кольцо, ты бы рассказал мне до свадьбы?

На другом конце воцарилась тишина.

— Не знаю, — ответил Кирилл. — Я правда не знаю. Наверное, находил бы ещё один повод отложить.

Марина закрыла глаза. Ей было больно слышать это — и хуже всего, что на этот раз Кирилл ничего не приукрашивал.

— Всё время говорил себе: вот тест придёт, вот с Соней разберёмся, вот после свадьбы будет подходящий момент. А потом понял, что жду не момента. Жду, когда тебе будет труднее уйти. Это очень стыдно говорить, Марин, но так было.

— Да. Ужасно.

— Я знаю.

Она сидела на высоком табурете, глядя на снег за окном. Кирилл не торопил её.

— Я ещё должен извиниться перед Соней, — сказал Кирилл. — Она до сих пор спрашивает, что сделала не так в тот день, когда мы были у тебя. Я хотел бы ей объяснить, что дело не в ней. Не думаю, что один разговор поможет, но начать надо.

— Что ты будешь делать?

— С Катей мы договорились, как будем оформлять отцовство и помогать Соне. Я снял небольшую квартиру недалеко от её школы. Не хочу снова обещать что-то, чего пока не умею. Хочу сначала научиться регулярно быть рядом. Даже если мы с тобой не помиримся.

Марина провела пальцем по синей нитке.

— Это правильно.

— Я хотел бы увидеть тебя, — сказал он. — Просто поужинать. Не говорить про свадьбу, если не захочешь. Если пока рано — понимаю.

— Хочу, — сказала она, прежде чем успела испугаться собственного ответа. — Только сегодня не могу. Давай завтра.

Кирилл тихо выдохнул.

— Давай.

Утром Марина переложила заколку в прозрачную коробочку, чтобы не потерять. Она ещё не знала, когда увидит Соню. Но вещь была чужая, и вернуть её хотелось независимо от того, чем закончится их разговор с Кириллом.

Глава восьмая. Свои места

Они встретились в кафе, где иногда завтракали по субботам. Марина приехала первой и заняла столик не у окна, как обычно, а возле стены. За соседним столом пара обсуждала ремонт детской. Она отвернулась к меню: за последние недели дети словно появились повсюду.

Кирилл вошёл без пяти двенадцать. Увидел её, на мгновение улыбнулся, но не наклонился для привычного поцелуя. Повесил куртку на стул и спросил, не дует ли ей от окна. Марина покачала головой.

— Привет.

— Привет.

Он сел напротив. Они заказали кофе и два сырника. В другой день Марина могла бы пошутить, что Кирилл изменил своим принципам: он считал сырники едой для людей, которые недостаточно ценят колбасу. Теперь смешить его было трудно.

— Я поговорил с рестораном, — начал Кирилл. — Бронь сняли. Часть предоплаты вернут. Фотограф готов сохранить деньги за нами до февраля, если решим назначить дату. Не хочу, чтобы тебе пришлось одной объясняться и разбираться с расходами.

— Мы платили вместе. Разберёмся потом.

— Не пытайся всё исправить деньгами и звонками, — сказала Марина, но без прежней злости. — Просто делай свою часть. С остальным разберёмся вместе, если сможем.

Марина посмотрела в окно. Там женщина везла санки по почти голому асфальту, а мальчик на санках торжественно держал над головой пластиковую лопату.

— Как Соня?

Кирилл поднял голову.

— Хорошо. Вернулась в школу. Вчера получила пятёрку по окружающему миру и потребовала пиццу в награду. Катя сказала, что за каждую пятёрку пиццу покупать не будет.

Он улыбнулся. Марина тоже.

— Это разумно.

— Я всё время хочу купить ей что-нибудь. Понимаю, что пицца и подарки не заменят семь лет. Но когда она говорит «папа», мне хочется немедленно всё ей дать.

— Ты не откупишься от семи лет пиццей.

— Знаю.

Они говорили о работе и машине, которая опять плохо заводилась. Разговор то начинал идти легко, то обрывался. Марина несколько раз чуть не спросила, собирается ли он на Новый год к Соне, но решила: этот разговор никуда не денется, если она не устроит его сегодня между кофе и сырниками.

Уходя, Кирилл спросил:

— Можно я тебя провожу?

— До машины.

На улице они остановились рядом с припаркованным автомобилем. Кирилл сунул руки в карманы.

— Я не прошу тебя принять решение сейчас. Мне просто хотелось, чтобы ты знала: я не собираюсь исчезать, даже если свадьбы не будет.

Марина долго смотрела на него.

— Ты можешь пообещать, что больше никогда мне не соврёшь? — спросила Марина. Произнося это, она сама услышала, насколько невыполнимого просит.

Кирилл покачал головой.

— После всего, что было, моё «никогда» ничего не стоит. Могу пообещать, что если испугаюсь, сначала скажу тебе, чего боюсь. А не начну снова прятать вещи по ящикам.

— Это уже что-то.

Она не поцеловала его на прощание. Но не отняла руку, когда он коснулся её ладони. Это была не награда за хорошее поведение, а маленькая уступка собственному желанию.

* * *

На следующей неделе случилось то, чего Марина не планировала.

Она забежала в книжный магазин у парка за подарком племяннику Лены и увидела Кирилла рядом с девочкой.

Девочка стояла у стеллажа с энциклопедиями и очень серьёзно рассматривала книгу о космосе. Светлые волосы были заплетены в две косички, на одной торчала резинка с красной бусиной. Рядом, присев на корточки, Кирилл показывал ей страницу с фотографией Сатурна.

Марина узнала его раньше, чем ребёнка. По тому, как он слегка хмурился, когда пытался что-нибудь объяснить. По привычке держать большой палец между страницами, чтобы книга не захлопнулась.

Соня обернулась. Веснушки на носу, светлые косички, щербинка между передними зубами. Никакой сказочной похожести на отца, которую Марина себе представляла. Обыкновенная девочка, сосредоточенная и немного растрёпанная после школы.

Кирилл поднял глаза и тоже увидел Марину. Он встал.

— Привет. Мы тут книгу выбираем.

— Я вижу.

Соня посмотрела на отца, потом на Марину.

— А это кто?

Кирилл присел рядом с дочерью.

— Это Марина. Я тебе рассказывал. Помнишь?

Соня кивнула, продолжая разглядывать её.

— Ты у папы на фотографии? — спросила она.

Марина ощутила неприятную слабость в коленях. К этой встрече она готовилась мысленно множество раз, а теперь не знала, куда деть руки.

— Да, это я.

— У тебя там волосы длиннее.

— Я недавно подстриглась.

— А зачем?

— Так удобнее.

Соня обдумала ответ.

— Мама говорит, мне тоже удобно будет с короткими, но я не хочу. Хочу, как у русалки.

— У русалок хорошие волосы, — согласилась Марина.

Кирилл смотрел на них с такой надеждой, что Марина едва не рассердилась. Не надо, мысленно сказала она. Не превращай этот разговор в экзамен, который мы с Соней обязаны сдать.

Соня сама вернулась к книге.

— Тут написано, что у Сатурна колец много. Они из льда. А у Земли нет.

— Я видела, — сказала Марина. — Красиво.

— А они когда-нибудь растают? — спросила Соня.

— Не знаю, — ответила Марина. — Может, и растают. Они ведь изо льда.

— А в космосе холодно, — возразила Соня и снова уткнулась в страницу.

Соня задумалась. Кирилл тихо спросил:

— Тебе пора?

Марина уже собиралась попрощаться, когда нащупала в сумке маленькую коробочку. Она носила её с собой две недели. Вначале боялась случайно потерять, потом — что сама решит её не отдавать.

— Соня, — сказала она. — Я, кажется, нашла одну твою вещь.

Она достала прозрачную коробочку и открыла крышку. Розовая бабочка лежала на кусочке мягкой салфетки.

Девочка даже подпрыгнула.

— Моя! Она у тебя была?

— Оказалась у меня дома. Я её сохранила.

Соня осторожно взяла заколку, провела пальцем по облупившемуся крылышку.

— Бабушка подарила, — сказала она и аккуратно прицепила бабочку к косичке. — Она умерла, а заколка осталась. Мама говорила, можно новую купить, но это же не то.

— Поэтому ты её любишь?

— Угу. Мама говорила, что надо новую купить, а я эту хочу. — Соня неожиданно посмотрела на Кирилла. — Пап, а я тогда ничего не сломала? Когда мы чай пили?

Кирилл побледнел.

— Конечно нет. Почему ты спрашиваешь?

— Ты тогда сказал, что надо быстро уходить. И рисунок мой забрал. Я подумала, что нельзя было его рисовать.

У Марины сжалось горло. Именно так когда-то и она объясняла себе чужие ссоры: если бы не задавала вопросов, папа, может быть, не торопился бы уйти.

Кирилл присел рядом с девочкой, чтобы смотреть ей прямо в глаза.

— Соня, послушай. Ты ничего плохого не сделала. Я должен был спросить Марину, можно ли нам прийти, а я не спросил. Потом испугался говорить правду. Это была моя ошибка, не твоя. Рисунок мне очень понравился. Я хотел бы его повесить у себя.

Девочка нахмурилась.

— А Марина сердится?

Он поднял глаза. Марина ответила сама:

— Я сердилась на папу. Но на тебя — нет.

— Совсем?

— На тебя я не сержусь, — ответила Марина. — И за рисунок тоже. Его было очень приятно найти, только я сначала ничего не поняла.

Соня некоторое время обдумывала это с тем же серьёзным видом, с каким рассматривала планеты.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда можно я ещё раз приду, когда вы договоритесь? У вас печенье с шоколадом вкусное.

Марина растерялась. Кирилл уже собирался что-то сказать, но она опередила его:

— Пока не знаю. Это взрослым надо сначала договориться. Если договоримся, обязательно скажем тебе заранее.

— Ладно.

Девочка приняла ответ без трагедии, сунула коробочку в карман куртки и снова открыла энциклопедию. В её мире прямо сейчас гораздо важнее были кольца Сатурна.

Марина попрощалась и вышла из магазина.

Уже за углом Марина остановилась, потому что стало трудно дышать. Никакой внезапной материнской нежности она не почувствовала. Ей и в голову не пришло предложить провести с Соней выходные. Зато девочка перестала быть чужой страшной новостью. У неё были любимая заколка, интерес к планетам и ужас перед мыслью, что она испортила чью-то жизнь.

Марина достала телефон и написала Кириллу: «Спасибо, что сказал ей правду. Так и нужно было с самого начала».

Ответ пришёл не сразу.

«Я пытаюсь научиться», — ответил Кирилл. Марина сохранила сообщение. Не как обещание, которому обязательно поверит, а как напоминание, что он хотя бы начал говорить своими словами.

* * *

Вечером Марина разложила на столе свадебные приглашения. Некоторые уже ушли родственникам. Придётся отвечать на вопросы, возвращать деньги, переносить бронь и выдерживать чужую жалость, которой никто не просил. Она достала список гостей, взяла ручку и начала звонить по порядку.