Дворец забытых фонарей. Скрытая дверь

— Я сказала, что не приведу себя к ней. Это не значит, что я позволю тебе ехать без свидетеля.

— Свидетелем будет соседка.

— Она свидетель разговора. Не твоих действий по дороге туда и обратно.

Артём положил ключи на столик.

— Вы мне не доверяете.

— Доверие не заменяет проверку.

— А проверка не всегда означает недоверие.

— В нашем деле обычно означает.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Между ними стоял пластиковый стаканчик с водой, который Сазонов так и не взял.

— Я могу вызвать машину, — сказала Вера. — Ты поедешь к Левиной, я останусь на связи. Но сначала мы проверим, не следят ли за выходом.

— Вы собираетесь изображать детектив?

— Я собираюсь не привести человека под наблюдение прямо к нужному адресу.

Они вышли из приёмного отделения через боковую дверь, ведущую во двор. Дождь почти закончился, зато туман стал гуще. За кирпичной стеной больницы гудела Прибрежная улица. Артём остановился под навесом и осмотрел парковку.

— Серый фургон, — сказал он.

У тротуара стоял старый грузовой автомобиль без опознавательных знаков. Внутри не горел свет. На лобовом стекле блестели капли.

— Он был здесь, когда мы приехали? — спросила Вера.

— Не знаю.

— Вот именно.

Она достала телефон и сфотографировала номер. В этот момент фургон тронулся. Машина медленно выехала со двора, свернула к набережной и скрылась в тумане.

— Слишком заметно, — сказал Артём.

— Заметность тоже бывает способом напугать.

— Или они поняли, что мы их увидели.

Вера вызвала такси не к дому Левиной, а к аптеке на соседней улице. Пока они ждали, Артём стоял под навесом, засунув руки в карманы пальто.

— Вы не сказали Сазонову, что нашли письмо, — произнёс он.

— Мы не нашли.

— Вы поняли, о каком письме речь.

— Поняла, что оно связано с документом Левиной. Это разные вещи.

— Вера…

— Не надо.

— Я не собирался вас уговаривать.

— Тогда почему произнесли моё имя таким голосом?

Он взглянул на неё. В тусклом свете подъездного фонаря лицо его казалось уставшим и старше, чем утром.

— Потому что письмо может подтвердить, что давление было не случайным. Если его забрали те же люди, нужно вернуть его до того, как его уничтожат.

— И ради этого вы готовы подвергнуть Левину риску?

— Нет.

— А ради того, чтобы защитить её, вы готовы использовать её страх?

— Нет.

— Тогда что именно вы готовы сделать?

Артём отвёл взгляд к мокрой дороге.

— Попросить её разрешения. И принять отказ.

Такси остановилось у аптеки. Вера села на переднее сиденье, Артём — сзади. Они не произнесли ни слова, пока машина не выехала на Прибрежную. Водитель включил радио, но Вера попросила выключить. Туман за окнами превращал фонари в размытые жёлтые круги.

Через десять минут Артём вышел у перекрёстка, а Вера попросила водителя проехать дальше и остановиться у закрытого цветочного магазина. Оттуда она видела часть улицы и могла наблюдать за домом сорок два, не подходя к подъезду.

Дом оказался четырёхэтажным, с облупившимся фасадом и широким козырьком над входом. На третьем этаже горело два окна. В одном двигалась фигура. Артём вошёл в подъезд и почти сразу исчез из поля зрения.

Вера позвонила Сазонову.

— Вы слышите меня?

— Слышу.

— Мы у дома Левиной. Артём вошёл.

— А вы где?

— Наблюдаю.

— Не вмешивайтесь, если не понадобится.

— Это вы мне говорите?

— Я ранен, а не глуп.

За стеклом цветочного магазина отражался её собственный силуэт. Вера заметила движение у противоположного подъезда: мужчина в тёмной куртке остановился под водосточной трубой и поднял телефон. Он не смотрел на дом Левиной. Он смотрел туда, где стояло такси.

Вера положила руку на дверную ручку, но не открыла её. Мужчина повернул голову, словно услышал движение сквозь закрытое стекло. Потом быстро пошёл к углу.

— Сазонов, — сказала Вера, — у дома кто-то есть.

— Уходите.

— Артём внутри.

— Тем более уходите.

Вера уже набирала номер Артёма, но он не отвечал. В ту же секунду на третьем этаже погас свет.

Потом зажглось окно напротив — квартира Марии Павловны. В нём мелькнула пожилая женщина, резко отступившая от занавески.

Телефон Веры завибрировал. Звонил Артём.

— Говори.

— Левина открыла дверь, — сказал он тихо. — Но письмо исчезло не сегодня. И человек, который его забрал, оставил после себя одну вещь.

— Какую?

— Сейчас увидите. Только не заходите в подъезд.

— Почему?

— Потому что тот мужчина вернулся.

Вера посмотрела на зеркало заднего вида. В конце улицы, у фонаря, возникла фигура в тёмной куртке. Он шёл медленно, не скрываясь, и держал в руке маленький предмет, блеснувший в жёлтом свете.

Вера узнала его прежде, чем успела разглядеть форму.

Это была синяя жестяная коробка из-под леденцов.

Синяя жестяная коробка из-под леденцов.

Вера помнила её по фотографии из папки. На снимке коробка стояла на краю письменного стола Воронцовой, рядом с раскрытым блокнотом и стаканом воды. Тогда она показалась случайной деталью, одной из тех, которые фотограф попросту не заметил. Теперь коробка была в руке человека, шедшего к дому Левиной.

— Артём, — сказала Вера в телефон. — Он с коробкой.

— Я знаю.

— Откуда?

— Левина сказала.

— Почему ты не вышел?

— Потому что дверь заперта снаружи.

Вера резко повернула голову к подъезду.

— Что?

— Я не заперт. Я проверяю лестницу. Входную дверь заклинило чем-то с внешней стороны. Если выйду через парадный, окажусь прямо перед ним.

Мужчина уже миновал фонарь. Лицо его оставалось в тени, зато стала видна походка: он прихрамывал на левую ногу, чуть волоча подошву. В руке он держал не просто коробку — пальцы сжимали её так, будто внутри лежало что-то тяжёлое.

— У тебя есть другой выход?

— Через двор. Но там открытые окна первого этажа, а Левина боится, что за домом наблюдают.

— Она видит этого человека?

— Видит. И не хочет, чтобы я подходил к окну.

Вера посмотрела на третий этаж. Окно Марии Павловны снова погасло. В квартире Левиной света не было, но за занавеской двигалась тень.

Человек в тёмной куртке остановился у подъезда и поднял коробку к лицу. Он не звонил. Просто ждал.

— Я выйду, — сказала Вера.

— Нет.

— Ты сам только что сказал, что дверь заклинило.

— Вера, не надо превращать это в соревнование.

— Я не превращаю. Я нахожусь в машине, которую он уже заметил. Если он пришёл за Левиной, я для него не менее удобна, чем ты.

— Именно поэтому не выходи.

— Тогда скажи, что в коробке.

На другом конце повисла короткая пауза.

— Не знаю.

— Ты видел её раньше?

— Видел.

— Где?

— У Воронцовой. За два дня до её смерти.

Вера крепче сжала телефон.

— И всё это время ты молчал?

— Я не был уверен, что это та же коробка.

— А сейчас уверен?

— Да.

Мужчина внизу повернул голову. Вера поняла, что он смотрит прямо на цветочный магазин, и опустилась ниже спинки сиденья. Водитель испуганно покосился на неё в зеркало.

— Едем? — спросил он.

— Пока нет. Заглушите двигатель.

Он подчинился, и в салоне стало слышно, как по крыше барабанит дождь.

— Артём, — прошептала Вера, — что ты нашёл у Левиной?

— Не то, что искали.

— Это не ответ.

— Старую копию заявления. Левина писала его в девяносто восьмом году, когда из городского архива исчезла папка по дому на Фонарной. Но копия не зарегистрирована.

— Почему?

— Потому что на ней нет входящего номера. Есть только дата, подпись Левиной и отметка свидетеля.

— Чьего?

— Марии Павловны.

У Веры пересохло во рту.

— Она видела, как заявление принимали?

— Видела, как Левина отдавала его человеку из архива.

— Кому?

— Она не помнит фамилию. Но помнит лицо. И утверждает, что это был не Сазонов.

Человек у подъезда поднял руку. На мгновение Вере показалось, что он собирается бросить коробку в окно. Но мужчина всего лишь постучал ею по металлической двери — один раз, затем второй.

В квартире Левиной вспыхнул свет.

— Он пришёл не за письмом, — сказал Артём. — Он хочет проверить, одна ли она.

— Или напугать её.

— Вера, послушай меня. Не подходи к подъезду.

— Я подойду к Марии Павловне.

— Через другой вход.

— У неё дверь выходит на лестничную площадку?

— Да, на третий этаж. Но…

— Если она видела человека, который забрал заявление, мы не можем оставлять её одну.

— Мы не знаем, можно ли ей доверять.

— Доверие не равно беспечности. Я позвоню ей и попрошу открыть только после того, как услышу её голос.

— А если она не откроет?

— Тогда не войду.

Вера набрала номер, который Левина продиктовала ей в машине. Длинные гудки растворялись в шуме дождя. Мужчина у подъезда поднял лицо к окнам.

— Да? — раздался слабый голос.

— Мария Павловна, это Вера Бережная. Я у вашего дома. Вы меня слышите?

— Слышу.

— Откройте мне дверь, если можете. Я не одна.

— Не надо сюда приходить.

— Почему?

— Он уже пришёл.

— Вы знаете его?

На том конце послышалось тяжёлое дыхание.

— Я знаю походку.

Вера взглянула на мужчину. Тот снова поднял коробку, и тусклая синяя эмаль блеснула под фонарём.

— Вы видели его в девяносто восьмом?

Молчание стало ответом раньше, чем слова.

— Где вы это услышали?

— От Левиной. У неё есть копия заявления.

— У неё не должно было ничего остаться.

— Кто забрал оригинал?

Мария Павловна не ответила. Внизу мужчина резко дёрнул дверь подъезда. Металл глухо ударился о косяк.

— Мария Павловна, — сказала Вера, — если вы знаете, кто это, назовите его.

— Он тогда был молодым, — прошептала старуха. — И работал не в архиве. Он приходил с человеком из управы.

— С каким?

— С Мельником.

Артём услышал фамилию через телефон и тихо выругался.

Вера не сразу поняла, что Мария Павловна говорит о нём.

— С каким Мельником?

— Не с Артёмом. С его отцом.

Внизу мужчина отступил от двери. Вера заметила, как в его свободной руке блеснуло что-то металлическое. Не нож — узкая монтировка или отвёртка.

— Артём, — сказала она, — твой отец был связан с архивом?

— Нет.

— Мария Павловна утверждает обратное.

— Мой отец работал в управлении благоустройства. Он подписывал акты по зданиям, не занимался документами.

— Она говорит, что видела его с человеком, который забрал заявление.

— Мой отец умер в девяносто девятом. Я был в другом городе и не знаю, что он делал в тот год.

— Ты никогда не проверял?

— Проверял. Но не это.

У Веры внутри поднялось знакомое, неприятное чувство: не подозрение даже, а необходимость заново расставить границы между фактами и чужой болью. Артём не обязан отвечать за отца. Но если его фамилия стояла рядом с исчезнувшим документом, скрывать это было нельзя.

— Почему ты не сказал мне, что отец мог быть связан с домом на Фонарной?

— Потому что не мог подтвердить связь. И потому что знал, как это прозвучит.

— А сейчас?

— Сейчас прозвучит ещё хуже.

Мужчина у подъезда внезапно направился к машине.

— Он идёт сюда, — сказал водитель.

Вера убрала телефон от уха и посмотрела на улицу. До такси оставалось метров двадцать. Мужчина шёл прихрамывая, но быстро. Коробка исчезла в кармане куртки.

— Вера, уходи, — приказал Артём.

— Нет.

Она открыла дверь и вышла под дождь.

Мужчина остановился. Лицо его оказалось старше, чем Вера ожидала: около пятидесяти, глубокая складка от носа к губам, редкие волосы, мокрые от дождя. Взгляд был не злым — оценивающим.

— Вы Бережная? — спросил он.

— А вы кто?

— Человек, который пришёл предупредить.

— О чём?

Он достал из кармана синюю коробку и протянул её Вере.

— О том, что письмо Левиной вам не принадлежит.

— Я его не брала.

— Но ищете.

— Ищу не письмо. Я ищу того, кто подменил страницу в архивном журнале.

— Это одно и то же.

— Нет.

Мужчина усмехнулся.

— Вы похожи на Воронцову.

— Мы не были знакомы.

— Поэтому и похожи. Обе думаете, что если назвать вещь правильно, она перестанет быть опасной.

Вера не взяла коробку.

— Что внутри?

— Откройте.

— Сначала представьтесь.

— Руднев. Михаил Сергеевич.

Имя ничего ей не сказало, но Артём на линии вдруг произнёс:

— Вера, не бери.

Руднев услышал его голос и перевёл взгляд на телефон.

— Мельник тоже там?

— Он там, где должен быть.

— Значит, всё повторяется.

— Что именно? — спросила Вера.

Руднев сжал коробку.

— Сначала они находят человека, который согласен помочь. Потом убеждают его, что отказ поставит под угрозу всех остальных. А когда он подписывает, что нужно, называют это добровольным решением.

Вера почувствовала, как холод пробирается под воротник.

— Вы говорите о Левиной?

— Я говорю о тех, кто приходил к ней двадцать шесть лет назад.

— Вы были свидетелем?

— Я был тем, кто принёс папку.

— Откуда?

Руднев оглянулся на дом. На третьем этаже шевельнулась занавеска.

— Из архива.

— Вы работали там?

— Нет. Но видел, как документы выносили.

— Почему молчали столько лет?

— Потому что мне объяснили цену правды.

— Чем?

Руднев посмотрел на синюю коробку.

— Вот этим.

Он открыл крышку. Внутри лежал сложенный вчетверо лист, перевязанный выцветшей бечёвкой, и маленький латунный жетон с выбитым номером 17.

Вера не коснулась ни того, ни другого.

— Это не доказательство. Это предметы.

— На листе подпись вашего Сазонова.

— Он не мой.

— Тогда ваша ошибка начинается раньше, чем вы думаете.

Из подъезда донёсся резкий скрежет. Дверь открылась. Артём вышел на улицу, придерживая ладонью бок, и остановился между Верой и Рудневым.

— Отойдите от неё.

Руднев посмотрел на него внимательно.

— Ты сын Виктора Мельника?

— Да.

— Тогда ты знаешь, где он был третьего октября девяносто восьмого.

— Нет.

— Лжёшь.

— Я сверял его командировочные записи. В тот день он был в Северном порту.

— Записи появились позже.

Артём сделал шаг вперёд.

— У вас есть доказательство?

Руднев протянул ему лист.

— Есть свидетельство человека, который видел его в архиве.

Артём не взял бумагу.

— Чьё?

— Моё.

Вера впервые увидела, как у него изменилось лицо. Не страх — удар, которому он не позволил стать выражением.

— Вы утверждаете, что мой отец был в архиве?

— Утверждаю, что он пришёл туда вместе с начальником отдела и забрал заявление Левиной.

— А вы подписали это?

— Нет. Я написал, что видел.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Почему не двадцать шесть лет назад?

Руднев отвёл взгляд.

— Потому что тогда согласие не спрашивали. Меня заставили молчать.

Вера посмотрела на лист, на коробку, на человека, который принёс им правду слишком поздно, чтобы она могла остаться без последствий.

— Вы хотите, чтобы мы использовали ваше свидетельство?

— Я хочу, чтобы вы вернули коробку Левиной.

— Почему?

— Потому что внутри не только моё заявление. Там копия её отказа.

— Отказа от чего?

Руднев сжал губы.

— От передачи дома под снос.

Сверху раздался крик Марии Павловны. Артём рванулся к подъезду, но Вера схватила его за рукав.

— Не один.

Он понял сразу. Руднев тоже услышал крик и отступил на шаг.

— Вы сказали, что пришли предупредить, — резко сказала Вера. — Тогда идите со мной. Не исчезайте.

— Если войду, меня убьют.

— Если уйдёте, убьют её.

Руднев посмотрел на коробку, затем на тёмные окна третьего этажа.

— До сегодняшнего дня я не открывал её двадцать шесть лет.

— Значит, откроете ещё раз при свидетелях.

Вера первой направилась к подъезду. Артём пошёл следом, а Руднев после короткого колебания спрятал коробку во внутренний карман и закрыл за собой дверь. Впервые за эту ночь они вошли внутрь не как союзники, а как люди, чьи прошлые решения теперь лежали на одной лестничной площадке.

На лестнице пахло мокрой штукатуркой, керосином и чем-то горелым. Крик Марии Павловны оборвался так внезапно, что тишина после него показалась ещё страшнее.

Вера поднялась первой. Артём держался на полшага позади, не касаясь стены, будто боялся оставить на ней след. Руднев замыкал их, тяжело дыша и то и дело поглядывая вниз.

На площадке третьего этажа дверь квартиры Марии Павловны была приоткрыта. Изнутри тянуло холодом. Окно в дальней комнате, вероятно, распахнули настежь, и дождь стучал по подоконнику.

— Мария Павловна? — позвала Вера.

Ответа не было.

Артём поднял руку, останавливая её.

— Вера.

На полу перед дверью лежала перевёрнутая табуретка. Рядом валялась фарфоровая чашка, расколотая на две крупные части. Крови не было, но на белой стене темнела свежая полоса — кто-то ударился плечом или головой.

— Она внутри, — тихо сказал Руднев. — Я слышал её голос.

— Откуда вы знаете, что это не ловушка?

— Потому что ловушки ставят для тех, кто приходит один.

Он прошёл мимо них и толкнул дверь. Вера схватила его за локоть, но он уже оказался в прихожей.

— Руднев!

Из глубины квартиры донёсся глухой шум, затем короткое ругательство. Артём вошёл следом. Вера переступила порог последней и сразу увидела Марию Павловну: старуха сидела у кухонного стола, прижав ладонь к виску. Над ней стоял незнакомый мужчина в тёмной куртке. Лица его Вера не разглядела — капюшон был натянут почти до подбородка.

Он держал в руке небольшой металлический предмет.

— Отойдите от неё, — сказал Артём.

Незнакомец повернулся. В его руке оказался не нож, а короткий ломик, которым открывали замки или ящики. На конце поблёскивала вода.

— Поздно, — произнёс он. — Здесь уже нечего искать.

— Тогда почему вы всё ещё здесь? — спросила Вера.

Мужчина дёрнул плечом и попятился к окну. Руднев достал из внутреннего кармана синюю коробку и поставил на кухонный стол. Открыв крышку, он вынул неглубокий вкладыш со сложенным листом и жетоном. Под ним, плотно пригнанные друг к другу, лежали бумаги, жестяная коробочка из-под леденцов и старый конверт с бурым пятном на краю. Между бумагами виднелся край учётной карточки.

Незнакомец вдруг метнулся к столу. Его ладонь скользнула по документам; Руднев потянул коробку к себе, и несколько листов рассыпались по столешнице. Мужчина отдёрнул руку и снова отступил к окну.

— Вы трогали документы? — Вера шагнула к столу.

— Не подходите, — предупредил мужчина.

— Вы уже подошли к ним сами. Теперь вопрос только в том, успели ли вы что-нибудь вынести.

Он взглянул на карман куртки. Едва заметное движение, но Артём его заметил.

— Вера, назад.

Мужчина резко бросился к окну. Артём перехватил его у подоконника, но тот ударил его ломиком под рёбра. Артём согнулся, хватка ослабла. Незнакомец оттолкнул его и полез наружу.

Окно выходило на узкий пожарный балкон, соединённый с соседним подъездом. Дождь сделал металлические перила скользкими. Мужчина уже перебросил ногу через раму, когда Руднев схватил его за воротник.

— Не снова, — выдохнул он.

Незнакомец обернулся и ударил его локтем. Руднев пошатнулся, но не отпустил. Вера увидела, как из кармана куртки выпал конверт, скользнул по мокрому подоконнику и застрял у батареи.

— Артём, конверт!

Он поднялся, прижимая ладонь к боку, и достал его раньше, чем мужчина успел вырваться. Незнакомец всё-таки сорвался с руки Руднева и спрыгнул на балкон. Металл глухо загудел. Через секунду хлопнула дверь соседней квартиры, затем послышались быстрые шаги вниз.

Артём хотел броситься следом, но Вера остановила его.

— Не сейчас. Вы ранены.

— Он уйдёт.

— А Мария Павловна останется с разбитой головой. Выбирайте.

Артём стиснул зубы. Руднев медленно опустился на табуретку, держась за кисть. Вера закрыла окно, потом проверила замок на балконной двери. Тот был выломан из рамы.

— Вы его знали? — спросила она.

Руднев молчал.

— Руднев.

— Нет.

— Вы сказали «не снова».

Он посмотрел на неё снизу вверх. В его глазах впервые не было ни вызова, ни усталого презрения — только растерянность человека, которого догнало собственное прошлое.

— Двадцать шесть лет назад такой же человек стоял у архивной двери, — сказал он. — Только моложе. Я не видел лица. Он приказал мне передать папку начальнику и забыть, что видел заявление Левиной.

— Приказал? Или вы сами решили, что так безопаснее?

— Разницы не было.

— Разница есть всегда.

Мария Павловна слабо застонала. Артём подошёл к ней, осторожно убрал ладонь от виска. На коже выступила кровь, но рана оказалась неглубокой.

— Нужно вызвать скорую, — сказал он.

— Нет, — прошептала она.

— Вы потеряли сознание?

— Нет.

— Тогда всё равно вызовем.

— Не надо в больницу. Там меня будут расспрашивать.

— Вас уже расспрашивают те, кто ломает окна, — сухо заметила Вера. — Скорая нужна не для их удобства.

Старуха посмотрела на неё и вдруг улыбнулась — без радости, почти виновато.

— Вы говорите, как моя дочь.

— Ваша дочь тоже не соглашалась, чтобы за неё решали?

Мария Павловна отвела глаза.

На столе Вера раскрыла конверт. Бумага внутри была тонкой, серой от времени. На ней стояла дата: третье октября тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Под датой — машинописный текст, а внизу подпись.

«Я, Лидия Андреевна Левина, отказываюсь от передачи дома по адресу: улица Фонарная, дом 6, в муниципальную собственность для последующего сноса…»

Дальше шли две страницы с перечислением причин: дом не признан аварийным, жильцам не предложено равноценное помещение, заключение комиссии не предъявлялось. Подпись была чёткой, поставленной твёрдой рукой.

— Это её отказ, — сказал Руднев. — Я говорил.

— Оригинал?

— Копия.

— Где оригинал?

Он посмотрел на жестяную коробочку.

Вера открыла её. Внутри, под ватой, лежал обычный канцелярский ключ с плоской бородкой. На кольце виднелась синяя чернильная метка — цифра 17.

— Вот почему жетон, — сказала Вера. — Ящик семнадцать?

— Не ящик, — ответила Мария Павловна.

Все повернулись к ней.

Она медленно поднялась, придерживаясь за стол. Артём хотел помочь, но она отстранила его.

— Не надо. Я сама.

Мария Павловна подошла к буфету и вынула из-за стопки тарелок старую деревянную коробку. Вера видела её раньше — обычный предмет, покрытый царапинами, с выцветшим рисунком яблок на крышке. Старуха поставила коробку на стол и долго не решалась открыть.

— Лидия оставила это у меня в ночь перед тем, как исчезла, — сказала она. — Попросила никому не отдавать. Потом пришёл Виктор Мельник.

Артём застыл.

— Мой отец?

— Он сказал, что Лидия сама передумала. Что бумаги лучше уничтожить, пока из-за них не пострадали люди.

— А вы поверили?

— Я была трусихой, мальчик. Но не слепой.

Она открыла деревянную коробку. В двойном дне лежала узкая полоска бумаги, сложенная несколько раз. Вера развернула её и увидела схему старого архивного помещения: коридор, лестница, помещение с регистрационными шкафами. В боковой стене красным карандашом была отмечена дверь без номера.

Рядом стояла подпись Лидии Левиной и дата — четвёртое октября 1998 года.

— Это не план дворца, — сказал Артём, наклоняясь к листу. — Это схема архива.

— Архив находился в здании бывшей городской управы, — ответила Вера. — Но здесь обозначен проход из подвала. Его нет в реестре помещений.

— Потому что дверь замуровали, — тихо сказал Руднев. — После того как забрали заявление.

Вера снова посмотрела на копию отказа. На нижнем поле, почти незаметно, проступал отпечаток прямоугольной печати. Часть букв сохранилась: «…получено лично…».

— Кто-то получил отказ, — произнесла она. — Но не зарегистрировал его.

— Сазонов? — спросил Артём.

— Подпись на копии не его. Здесь другая рука.

Руднев поднялся и подошёл к столу.

— Дайте посмотреть.

Вера не сразу протянула ему бумагу.

— Вы не будете уносить ни один документ.

— Я не собираюсь.

— Сегодня вы уже позволили человеку вынести часть материалов.

— Он взял не бумаги, — сказал Руднев. — Он забрал карточку.

— Какую карточку?

Руднев указал на пустое место в коробке.

— Учетную. Там было имя того, кому передали отказ.

Вера ощутила, как внутри сжалось неприятное, холодное кольцо.