Девочка с чужой фотографией

Вера не вписала «свидетель» рядом с именем. Пока это было лишь возможное воспоминание.

— Вы рассказывали кому-нибудь о девочке?

— Нине, конечно. Она тогда спрашивала, кто заходил в дом.

— Когда именно?

— После возвращения. Не знаю. Через неделю, через две. А потом ещё говорила, что кто-то видел девочку у старого корпуса.

— Кто говорил?

— Мужчина из архива. Или пожарный. Я не помню. Не надо цепляться к словам, Вера. Я её видела.

— Я не сомневаюсь, что вы видели девочку. Я пытаюсь понять, когда.

Тамара Ильинична убрала копию на стол, осторожно, но не по краю. На миг у неё дрогнула рука.

— Вы думаете, я всё придумала?

— Нет. Но память иногда склеивает два разных дня. Особенно если потом много раз возвращаться к одной истории.

— Мне не нужно объяснять, как работает память.

Вера выдержала паузу.

— Тогда давайте проверим даты. Если девочку видели в доме после пожара, это могло попасть в записи: возвращение жильцов, временное размещение, школьная эвакуация. Я не буду делать выводов по одному воспоминанию.

— Какие ещё записи?

— Журналы заселения и документы школы. Сегодня я собиралась туда позвонить.

Тамара Ильинична будто перестала слышать последние слова.

— В школу не ходите.

— Почему?

— Там ничего не осталось. Всё сгорело.

— Часть архива эвакуировали. Мне это уже подтвердили.

— Кто подтвердил?

Вопрос вырвался слишком быстро. Вера заметила, как женщина прижала ладонь к краю стола.

— Архивариус школы. Она попросила приехать с запросом.

Тамара Ильинична опустилась на стул.

— Я говорила Нине, что видела эту девочку. Она сказала, не надо разносить. У людей и так было достаточно неприятностей. Тогда жильцов возвращали, переселяли, бумаги проверяли… Я не хотела, чтобы кого-нибудь опять выставили за дверь.

— Кого именно?

— Я не знаю. Не смотрите так.

Вера не изменила выражения лица.

— Я пока никого не обвиняю. И не собираюсь добиваться выселения жильцов из-за одной фотографии.

— Все так говорят, пока им не покажут бумагу с печатью.

— Поэтому я и проверяю документы.

Тамара Ильинична помолчала, затем встала и прошла к серванту. Достала из нижнего ящика картонную папку, перевязанную выцветшей тесьмой.

— Вот. Не знаю, поможет ли.

На стол легла квитанция на временное проживание у сестры. В правом верхнем углу стоял штамп: «14.04.2004». Тамара Ильинична постучала ногтем по дате.

— Это было после пожара. Я тогда ещё не вернулась.

Вера прочитала строку ниже. Квартиру на Дворечной, семь, разрешалось занимать после заключения комиссии от шестнадцатого апреля. В квитанции перечислялись дни проживания вне дома — с двадцать восьмого марта по двадцать второе апреля.

— Вы сказали, что видели девочку на лестнице после возвращения.

— Так и было.

— Но вернуться вы могли не раньше двадцать второго апреля.

— Да.

Вера записала дату. Она не стала показывать, что в карточке возврата жильцов, которую им прежде удалось найти, рядом с первоначальным сроком ремонта квартиры Руденко — до конца месяца — стояла отметка о досрочном возвращении двадцать второго апреля.

— Кто ещё мог попасть в подъезд до вашего возвращения? — спросила она.

— Рабочие. Люди из администрации. Нина.

— А девочка могла быть из их семей?

— Не знаю. Но я же видела её потом.

Тамара Ильинична говорила теперь медленнее. Вера придвинула к ней блокнот.

— Давайте попробуем восстановить отдельно каждый раз. Самый ранний — когда?

Женщина закрыла глаза.

— В апреле. Я пришла посмотреть, что осталось в квартире. Ещё не ночевала там. Лестница была грязная, пахло мокрой штукатуркой. Девочка спускалась сверху. Я спросила, где её мама.

— И что она ответила?

— Ничего. Прошла мимо.

— Вы были одна?

— Да.

— Это было до возвращения?

— Наверное.

— А второй раз?

— Уже летом. Или осенью. Тогда она была в синем пальто.

Теперь уверенность в голосе Тамары Ильиничны ослабла. Она открыла глаза и посмотрела не на Веру, а на квитанцию.

— Может, я перепутала. Первую я увидела, когда дом был ещё закрыт. А потом много раз рассказывала об этом Нине. Она и сказала, что девочка была в синем пальто?

— Вы только что сказали, что сами помните пальто.

— Помню. Но… — Женщина замолчала. — Не знаю, когда именно.

Вера не заполняла паузу за неё.

— На той фотографии девочка в синем? — спросила Тамара Ильинична.

— Нет.

— Значит, я не её видела?

— Этого мы пока не знаем. Зато знаем, что ваш первый рассказ нельзя датировать после возвращения. Вы могли видеть кого-то в доме до того, как сами туда въехали.

Тамара Ильинична сдвинула квитанцию к Вере.

— Заберите копию. Оригинал не отдам.

— Я и не прошу. Можно сфотографировать, если вы разрешите.

— Сначала покажите мне, что именно собираетесь снимать.

Вера достала телефон и открыла камеру, не поднимая его над документом.

— Только квитанцию. Без вашего лица и без других бумаг.

Женщина внимательно посмотрела на экран. Потом кивнула.

Снимок получился чётким: дата, адрес, срок временного проживания. Вера сразу показала его Тамаре Ильиничне, дождалась, пока та сверит всё сама, и только тогда убрала телефон.

— А школу вы всё-таки проверьте, — сказала свидетельница. — Только если там найдёте чьё-то имя, не вздумайте сразу идти к людям с вопросами.

— Сначала я выясню, что именно означает запись.

— И Нине скажите, что я не хотела её подводить.

— Скажу. Но вашу поправку тоже передам.

Тамара Ильинична поморщилась, будто эта часть разговора ей нравилась меньше всего, однако спорить не стала.

На лестнице Вера позвонила Ладе. Та ответила после третьего гудка.

— У нас появилась свидетельница и первая дата, — сказала Вера. — Она уверена, что видела девочку после пожара, но документ подтверждает: в тот период сама она жила не в доме. Возможно, видела девочку во время краткого визита до возвращения.

— А ещё?

— Сначала рассказывала про один случай, теперь вспомнила два. Второй не датирует. Я не хочу превращать её слова в подтверждение фотографии.

— Правильно. У тебя есть копия документа?

— С разрешения хозяйки. Квитанция на временное проживание, четырнадцатое апреля.

— Тогда сравни её с карточкой возврата. И сохрани исходное фото, не обрезай.

Вера открыла блокнот на чистой странице и записала: «Рассказ Тамары Ильиничны: возможное наблюдение до заселения; дата второго эпизода неизвестна. Не считать установленной идентификацией». Ниже добавила дату квитанции и срок проживания вне дома.

Впервые за утро в её руках оказалась не чужая уверенность, а документ, который этой уверенности противоречил. Девочку он не называл. Зато сужал время, когда она могла появиться в подъезде, и показывал, как поздний рассказ стал точнее воспоминания, из которого вырос.

Вера позвонила Нине не сразу. Сначала она перечитала запись о карточке возврата, которую нашла в доме утром, и сверила дату с фотографией квитанции. Четырнадцатое апреля — день, когда Тамара Ильинична ещё числилась временно проживающей в соседнем корпусе. Возвращение жильцов в квартиру на Дворечной, семь, было оформлено только двадцать второго.

Она провела пальцем по строчке в блокноте, где стояло имя Тамары, и набрала номер домоуправы.

— Нина Савельевна, у вас сохранились карточки возврата за апрель две тысячи четвёртого года?

— Я же говорила, что сохранились.

— Вы говорили о папке. Мне нужна именно карточка Тамары Ильиничны и общий лист регистрации.

На другом конце послышался скрип стула.

— Общий лист у меня. Карточки… — Нина замолчала. — Зачем тебе карточка?

— Потому что квитанция показывает, когда она жила вне дома. А карточка покажет, когда ей разрешили вернуться. Я хочу исключить ошибку в датах.

— Ты мне не доверяешь?

— Я доверяю необходимости проверить.

Нина тяжело вздохнула.

— Приходи через полчаса. Только не тащи сюда всю компанию.

— Будет только Матвей. Он нужен, чтобы открыть шкаф.

— Шкаф я сама открою.

— Тогда Матвей останется снаружи.

Ответа не последовало. Вера услышала короткий щелчок, и в трубке зазвучали гудки.

Матвей ждал её на лестнице между первым и вторым этажом. Он держал в руке связку отвёрток, хотя Вера не просила его ничего чинить.

— Не спрашивай, — сказал он. — Я сам знаю, что это выглядит как попытка решить любой разговор с помощью металла.

— Ты можешь просто постоять рядом.

— Могу. Но если Нина опять скажет, что замок заклинило, я предпочту быть подготовленным.

— Никто не сказал, что замок заклинило.

— В этом доме сначала всегда говорят, что замок заклинило.

Вера посмотрела на его отвёртки.

— Останешься в коридоре. Если понадобится открыть шкаф, я позову.

— Значит, мне доверяют роль мебели?

— Мебель не спорит.

— Ты просто редко видишь хорошую мебель.

У Нины дверь была приоткрыта. Она стояла у шкафа в комнате, где хранились записи о жильцах: папки в серых обложках, коробки с квитанциями, связки ключей, подписанные выцветшим почерком. На столе уже лежал общий лист регистрации. Нина придерживала его ладонью, словно бумага могла сама собой сдвинуться к Вере.

— Тамара Ильинична приходила ко мне не за карточкой, — сказала она. — Она хотела узнать, почему её записали последней.

— В каком смысле?

— Людей возвращали по подъездам и квартирам. Сначала проверяли, можно ли жить. Потом выдавали временные ключи. Её квартира была готова двадцать первого, но отметку поставили двадцать второго.

— Почему?

— В тот день не хватало одного комплекта ключей.

Вера перевела взгляд на лист. В таблице стояли фамилии, номера квартир и даты. Рядом с фамилией Тамары Ильиничны действительно было написано: «22.04, ключ получен». Ниже, карандашом, кто-то добавил: «вернулась самостоятельно, осмотр после».

— Что значит «самостоятельно»?

— Значит, её не сопровождали.

— А кто сопровождал остальных?

— Дежурные от пожарной охраны, представитель администрации. Иногда родственники.

— Вы помните, кто был дежурным двадцать второго?

— Нет.

Вера не стала спорить. Она достала телефон.

— Можно сфотографировать лист?

— Только целиком.

— Хорошо.

Нина отступила, но не убрала ладонь с края бумаги. Вера снимала медленно, без вспышки. На снимке оказались все строки, включая нижнюю часть, где регистрация обрывалась у фамилии, зачёркнутой синими чернилами. Рядом стояла дата двадцать первого апреля и номер квартиры 18.

— Кто здесь был записан? — спросила Вера.

— Не помню.

— Фамилия читается: Климова.

Нина сжала губы.

— Климова жила в первом подъезде. Её потом переселили.

— Куда?

— Не знаю.

— Но вы храните записи о жильцах.

— Я храню то, что мне передали.

— Тогда почему вы сказали, что не помните?

Нина резко отвернулась к шкафу.

— Потому что если я начну вспоминать вслух всё, что было в те дни, ты решишь, будто каждый мой пропуск — доказательство преступления.

Матвей появился в дверях.

— Мы не решаем заранее.

Нина взглянула на него.

— Ты всегда так говоришь, когда уже решил.

— А ты всегда прячешься за тем, что стараешься защитить людей.

В комнате стало тесно, хотя шкаф стоял далеко от стола. Вера подняла руку, остановив брата.

— Нам нужна карточка Тамары Ильиничны.

Нина достала из ящика тонкую папку и положила её перед Верой. Внутри была карточка с фотографией, вклеенной криво, и двумя подписями: одна — о проверке квартиры, другая — о выдаче ключа. Подписавший вторую строку был указан инициалами: «И. Ч.».

— Ирина Чистякова? — спросила Вера.

Нина ответила не сразу.

— Её мать тогда работала в администрации.

— А Лада знает, что её мать выдавала ключи?

— Лада знает всё, что касается документов. Но не всё, что касается людей.

Вера сфотографировала карточку и увеличила подпись. Почерк был узкий, с длинными вертикальными чертами. На общем листе рядом с несколькими фамилиями стояли похожие инициалы, но у Тамары подпись выглядела более торопливой, будто её поставили уже после окончания обхода.

— Вы говорили Тамаре, что она вернулась двадцать второго?

— Она сама это знала.

— Она помнит, что видела девочку после пожара. Если она вошла в дом в этот день, её рассказ уже не противоречит документам.

— Не совсем, — сказала Нина.

Вера подняла голову.

— Почему?

Нина посмотрела на карточку.

— Потому что Тамара пришла вечером двадцать первого.

Матвей перестал вертеть отвёртку.

— Здесь стоит двадцать второе.

— Официально — двадцать второе. Но она пришла раньше. Я пустила её через служебный вход, чтобы она забрала лекарства. Ключа у неё тогда не было, поэтому квартиру открывал другой человек.

— Кто?

— Ирина Чистякова.

Вера почувствовала, как всё, что казалось простым уточнением дат, сместилось на полшага. Она снова взглянула на фотографию девочки в тёмном платье, которую хранила в отдельном конверте.

— Тамара могла видеть девочку двадцать первого вечером?

— Могла, — сказала Нина. — Но я не знаю, была ли девочка в доме.

— А кто ещё был с Ириной?

Нина провела пальцем по краю папки.

— Мальчик. Лет десяти или одиннадцати. Он ждал у запасного выхода и держал в руках коробку с бумагами.

— Вы видели его?

— Видела.

— Почему не сказали раньше?

— Потому что я не знала, кто он. А потом узнала, что коробка исчезла.

Матвей тихо выругался.

— Что было в коробке?

— Не знаю. Ирина сказала, что это школьные документы.

Вера закрыла папку, но не убрала её.

— Тамара видела девочку или мальчика?

— Она сказала, что девочку.

— Вы сами её видели?

Нина долго молчала.

— На лестнице. В синем пальто. Лица не рассмотрела. Она стояла рядом с мальчиком, а потом они ушли к запасному выходу.

— В какое время?

— После семи. До восьми.

— Значит, ваш рассказ и рассказ Тамары могут относиться к одному эпизоду.

— Могут.

— Но вы не уверены.

— Я не уверена даже в том, что мальчик был тем, кого я тогда подумала увидеть.

Вера медленно достала телефон и открыла снимок школьной записи, которую получила утром. На экране была строка из журнала эвакуации: фамилии детей, отметки о временном размещении, номера школ. Среди них значился мальчик из дома — Кирилл Чистяков, одиннадцать лет, эвакуирован через первый подъезд. Рядом с его именем стояла приписка: «передан матери 21.04».

Она развернула экран к Нине.

— Это он?

Нина надела очки. Её лицо изменилось не от узнавания, а от понимания, что прежняя версия теперь стала слишком узкой.

— Да. Это Кирилл.

— А девочка?

— Не знаю.

— Но если Кирилл был с ней, он мог знать, откуда она пришла.

Нина сняла очки и положила их на стол.

— Вера, не ходи к его семье сегодня.

— Я не собираюсь задавать им вопросы без проверки.

— Его мать умерла много лет назад. Ирина — его старшая сестра, а Ася — младшая.

— Тогда тем более нужно искать документы, а не давить на родственников.

Нина посмотрела на неё с усталой благодарностью, которая тут же сменилась тревогой.

— У Ирины была младшая сестра. Ей тогда было восемь.

Матвей нахмурился.

— Вера, на фотографии девочке примерно столько же.

— Как её звали? — спросила Вера.

Нина ответила почти шёпотом:

— Ася.

Имя легло на стол рядом с копией квитанции и фотографией карточки возврата. Вера записала его, указав источник, время и степень достоверности, затем поднялась.

— Мы не будем считать, что нашли девочку, — сказала она. — Но теперь у свидетельства есть проверяемая связь: вечер двадцать первого, служебный вход, Кирилл Чистяков, его сестра Ася и коробка со школьными документами.

— Ирина не была преступницей, — резко сказала Нина.

— Пока никто этого не утверждает.

— Ты понимаешь, что если в её семье сохранился документ, они могут испугаться?

— Поэтому сначала я попрошу Ладу проверить, какие записи можно запрашивать официально.

Матвей взялся за ручку двери.

— А коробка?

Нина посмотрела на шкаф.

— Если она не пропала в пожаре, её могли убрать туда.

Вера обернулась к серым папкам.

— Вы говорили, что все записи передали вам после эвакуации.

— Не все, — призналась Нина. — Часть оставили в техническом переходе, чтобы не таскать через улицу.

— Там можно было пройти из первого подъезда?

— Можно. Но после пожара проход закрыли.

Вера почувствовала знакомое напряжение: не мистическое, а почти физическое, как перед открытием двери, за которой слишком долго никто не проверял факты. Однако она не двинулась к шкафу.

— Сегодня мы туда не пойдём, — сказала она. — Сначала опишем, что у нас есть, и получим разрешение на осмотр.

Матвей недовольно выдохнул, но кивнул.

Нина вернула карточку в папку. Теперь её руки дрожали заметно.

— А если коробка всё ещё там?

— Тогда мы найдём её по процедуре.

— А если документов уже нет?

Вера посмотрела на фотографию девочки, лежавшую у неё в конверте, и впервые позволила себе произнести имя, не превращая его в вывод:

— Тогда мы установим, кто такая Ася, и почему её присутствие не попало в записи.

За окном прошёл автобус, и стекло задребезжало в раме. Вера убрала телефон в карман, оставив снимки в защищённой папке, а затем попросила Нину подписать отдельную запись о вечернем проходе двадцать первого апреля. Нина долго держала ручку над бумагой, но всё-таки написала: «Видела девочку и Кирилла Чистякова у служебного входа. Время приблизительное. Ранее не сообщала».

Когда они вышли в коридор, Матвей тихо сказал:

— Теперь ты понимаешь, почему Нина боялась?

— Понимаю, — ответила Вера. — Но страх не делает воспоминание точнее.

Она посмотрела на закрытый шкаф, за которым могли лежать документы, объяснявшие чужую фотографию, и впервые за весь день почувствовала, что прошлое не зовёт их за собой, а требует аккуратного ответа на каждый заданный им вопрос.

Ирина Чистякова жила в соседнем квартале, в доме с зелёными балконами и одинаковыми занавесками на кухнях. Лада предупредила её о визите заранее и объяснила, что речь не о жалобе и не о проверке семьи. Ирина всё равно открыла дверь не сразу.

— Вы с фотографией? — спросила она, не отступая с порога.

Вера показала закрытый конверт.

— С копиями записей. Сам снимок я принесла только затем, чтобы вы могли отказаться его смотреть.

Ирина перевела взгляд на Ладу.

— Адвокат обязательно должна быть?

— Нет, — сказала Лада. — Но я здесь, чтобы никто не принуждал вас отвечать и чтобы мы не приняли чужое воспоминание за документ.

Женщина молча пропустила их внутрь.

В квартире пахло подогретым молоком и стиральным порошком. На стене в прихожей висела фотография школьного выпускного: девочки в одинаковых фартуках, мальчики в рубашках, учительница с букетом. Вера не стала задерживать на снимке взгляд, пока Ирина не заметила.

— Это выпуск моего брата, — сказала она. — Кирилл стоит с краю. Ася тогда ещё не ходила в школу.

— Вы не против, если я запишу разговор? — спросила Вера. — Только с вашего согласия.

— А если я не соглашусь?

— Тогда буду делать заметки. Вы сможете их прочитать и поправить.

Ирина посмотрела на Ладу, словно та могла обнаружить в этой формулировке скрытую ловушку.

— Делайте заметки.

Они сели на кухне. Ирина поставила перед гостями чашки, но сама не притронулась к своей. Вера достала блокнот и изложила, что известно: фотография, школьная карточка, воспоминание Нины Савельевны о вечере двадцать первого апреля и имя Кирилла в журнале эвакуации. Она не добавила предположений о том, кто именно девочка на снимке.

— Значит, вы уже решили, что это Ася, — сказала Ирина.

— Нет. У нас есть основания проверить эту возможность, но пока нет основания считать её установленным фактом.

— Нина Савельевна видела нас после пожара, — произнесла Ирина. — Я была с Кириллом. Ася тоже могла быть с нами. Не помню. Прошло столько лет.

— Вы помните тот вечер?

— Смутно. Я помню, как мама ругалась из-за коробок. Помню школьный коридор и запах мокрых пальто. А Нину помню не там, а уже здесь, у дома. Она стояла у входа, в сером платке. Или это был другой день.

Вера записала обе версии отдельно.

— Вы уверены, что Нина видела вас у служебного входа?

— Она сказала это?

— Она записала, что видела Кирилла и девочку. Время указала приблизительное.

Ирина придвинула чашку, обхватила её ладонями.

— Тогда, наверное, так и было. Только я не уверена, что девочка была Ася. Она была маленькая, но не совсем ребёнок. На снимке девочка выглядит старше.

Вера достала из конверта увеличенную копию, не подлинник, и положила на стол изображением вниз.

— Хотите посмотреть?

Ирина не ответила сразу. Потом кивнула.

Вера перевернула лист.

Женщина подалась вперёд. На несколько секунд лицо её стало непроницаемым, потом дрогнуло.

— Похожая, — сказала она. — Очень.

— На Асю?

— На нашу двоюродную сестру Свету. У неё была такая чёлка. Но это ничего не доказывает. У нас в семье у половины девочек была такая чёлка.

Лада не дала разговору сдвинуться к догадкам:

— Вы говорили, что Ася могла быть с вами. Есть ли у вас собственные документы того времени? Школьные, медицинские, семейные?

Ирина подняла глаза.

— Мама хранила всё. Когда умерла, коробки разобрали по родственникам. У меня остались её бумаги и школьные тетради. Но я не собираюсь отдавать их незнакомым людям.

— Мы и не просим отдавать, — сказала Вера. — Можно сверить даты при вас и записать только то, что вы разрешите. Сначала можно посмотреть ваши записи без фотографирования.

— А если там окажется что-то неприятное?

— Вы вправе остановить осмотр.

Ирина отодвинула копию. Не резко, но так, будто снимок стал предметом, которому нельзя позволить занять место на столе.

— Вы хотите найти Асю?

— Мы хотим понять, кто изображён на фотографии и как снимок оказался в доме. Если это ваша сестра или родственница, решение о том, что делать дальше, будет за вами.

Ирина усмехнулась без веселья.

— Хорошо звучит. А если выяснится, что она пропала?

Вера не отвела взгляда.

— Тогда мы будем действовать по тому, что подтвердится. Но сейчас у нас нет сведений, что кто-то пропал.

Ирина встала и вышла из кухни. Из комнаты донёсся скрип шкафа, затем звон ключей. Она вернулась с плоской картонной коробкой, перетянутой выцветшей лентой.

— Мама называла это «школьным», — сказала она. — Я не открывала после похорон. Там могут быть мои табели и Кирилловы. Если ваши записи что-то значат, посмотрим вместе.

Лента поддалась не сразу. Внутри лежали тетради, сложенные конверты и документы, перевязанные ниткой. Ирина осторожно переложила верхнюю стопку на свободный край стола. Вера не тянулась к бумагам, пока хозяйка не протянула ей один конверт.

На лицевой стороне стояло: «Ася. Школа. 2004». Почерк был круглый, с характерной длинной чертой у буквы «д».

— Мамино, — сказала Ирина. — Она всегда подписывала так, если собиралась отнести что-нибудь в школу.

Вера указала на дату, не касаясь конверта.

— Можно открыть?

Ирина сама вынула содержимое. Там оказалась сложенная вчетверо справка из школы номер четырнадцать: «Чистякова Ася Кирилловна, учащаяся третьего класса, выбыла из списков 22 апреля 2004 года в связи с переводом». Ниже стояла подпись директора и круглая печать. К документу скрепкой была приколота копия заявления от матери: просила выдать личное дело в связи с переездом к родственникам в другой город.