Девочка с чужой фотографией

— Потому что я записывала жильцов. Марина Кравченко, семь лет. Её мать — Елена Павловна. В списке эвакуации они были обе.

— А мужчина мог назвать её домашним именем, — сказала Вера.

— Мог, — согласилась Лада. — Но теперь у нас есть проверяемая деталь: квартира, фамилия, список эвакуации и имя ребёнка, которое не совпадает с официальным.

Нина резко повернулась к ней.

— Я не хочу, чтобы из-за моей памяти к ним пришли.

— К ним уже никто не придёт без оснований, — ответила Лада. — Но если речь шла о документах ребёнка, это надо установить. Не для того, чтобы отнять жильё. Для того, чтобы понять, почему фамилия оказалась в папке.

Вера уже открыла телефон.

— Я посмотрю старые списки по третьему этажу.

— Сейчас? — спросила Нина.

— Пока детали не распались.

Лада коснулась её локтя.

— Не одна.

— Я не собиралась…

— Я знаю. Поэтому и говорю.

Они поднялись в квартиру Веры. Матвей, сидевший у кухонного окна с кружкой остывшего чая, сразу отложил телефон.

— Что случилось?

— Ты видел старые таблички на третьем этаже? — спросила Вера.

— Те, что сняли после ремонта? В кладовке у меня лежит коробка.

— Покажи.

Матвей пошёл первым. Вера заметила, как он бросил короткий взгляд на Ладу, а потом на её испачканные подвальным известковым налётом рукава.

— Я думал, вы просто проверяете замок, — сказал он.

— Мы проверяем всё, что связано с архивом, — ответила Лада. — И нам нужна твоя помощь.

Он ничего не сказал, но шагнул быстрее.

Коробка стояла под верстаком, накрытая старым брезентом. В ней вперемешку лежали дверные номера, металлические планки, сломанные ручки и обгоревшие обрезки табличек. Матвей достал фонарь. Вера надела перчатки и начала раскладывать предметы на чистом листе фанеры.

На третьем слое нашлась узкая латунная пластинка: «32».

Ниже, застрявшая между двумя деревянными номерами, лежала табличка с остатком фамилии. От неё сохранились только буквы «КРАВЧ…».

Нина, увидев её, отступила.

— Вот, — сказала она. — Такая была.

Вера сфотографировала табличку, затем перевернула. На обратной стороне проступали две выдавленные цифры — «04».

— Это не дата, — сказал Матвей. — Так маркировали подъезд. Четвёртая партия дверей.

— Возможно, — ответила Вера. — Но мы пока не знаем, с одной ли двери номер и табличка.

Лада наклонилась к коробке.

— Здесь ещё что-то есть.

Она достала маленький пластиковый пакет, зажатый под металлической планкой. Внутри лежал обугленный уголок бумаги. На нём сохранились несколько строк, написанных от руки: «…рина Кравченко», ниже — «документы получены», а в правом поле — дата, которую можно было прочесть только частично: «17.07.04».

Вера почувствовала холод не от подвала.

— Это не наш архив, — сказал Матвей.

— Почему? — спросила Нина.

— Бумага строительная. Видишь волокна? Архивные листы были плотнее.

Лада осторожно сфотографировала фрагмент через пакет.

— Тогда это может быть расписка жильцов. Или отметка ремонтной бригады. Нельзя читать больше, чем там есть.

Вера всмотрелась в сохранившиеся буквы.

— «…рина» — это может быть Марина.

— Может, — сказала Лада. — А «документы получены» не означает, что получены документы ребёнка. Нам нужен источник этой бумаги и независимое подтверждение.

Матвей поднял второй металлический номер.

— Подожди. На обратной стороне что-то написано.

Там, под слоем ржавчины, карандашом стояла короткая пометка: «ящ. 3».

Нина побледнела.

— Третий ящик?

Вера посмотрела на Ладу. Та не ответила сразу.

— Это уже не доказательство, — сказала она. — Но это основание проверить опись.

В этот момент в коридоре зазвонил домофон. Один раз. Второй. Потом звонок оборвался.

Матвей вышел к двери.

— Кто там?

Ответа не было.

Вера быстро убрала фотографии в отдельную папку и закрыла коробку. Теперь у них появилась не только память Нины, но и материальный след, связанный с квартирой тридцать два и пометкой о третьем ящике. А человек, вскрывавший подвал, мог искать именно его.

Матвей вернулся не сразу. Сначала за дверью послышались его шаги, потом — короткий скрип входной двери. Вера не двинулась с места, пока он не появился в коридоре.

— Никого. На площадке пусто. Но снаружи дверь в подвал приоткрыта.

Нина сжала край стола.

— Я её запирала.

— Знаю, — сказал Матвей. — Замок цел. Просто не защёлкнули.

Лада уже убирала телефон в карман.

— Не трогайте ручку. И ничего больше в подвале не перемещайте, пока не зафиксируем, что там было.

— Мы как раз это делали, — заметил Матвей.

— До звонка, — уточнила Вера. — После звонка никто туда не входил.

Она достала телефон и сняла общий план комнаты, затем коробку, брезент и разложенные предметы. Не потому, что верила в преступление, а потому, что после появления нового факта прежние действия требовали аккуратной фиксации. Матвей держался у двери, не заходя глубже. Нина смотрела на коридор, словно ожидала, что оттуда снова позовут.

— Кто ещё знает про третий ящик? — спросила Вера.

— Никто, — ответила Нина слишком быстро.

Лада подняла на неё глаза.

— Мы не обвиняем вас. Но если вы хотите, чтобы мы проверили записи, надо понять, кто мог знать о пометке.

Нина провела ладонью по щеке.

— Я не говорила никому про коробку. И про ящик тоже.

— А про старые описи? — спросил Матвей. — Ты же не одна ими занималась.

— В доме — одна. В архиве были другие люди.

Слово «архив» повисло между ними. Вера закрыла папку с фотографиями.

— Нам нужно проверить, существует ли третий ящик и к какому фонду он относится. Не открывать его сейчас, если не знаем, где он хранится.

— Он не хранится, — тихо сказала Нина.

Лада не перебила, но Вера заметила, как она выпрямилась.

— Что это значит?

Нина отвела взгляд к коробке.

— После пожара часть вещей развозили по учреждениям. Что-то увезли в муниципальное хранилище. Что-то забрали жильцы. Ящики с бумагами стояли в бывшей канцелярии, в комнатах на первом этаже. Потом их пересчитывали. Третий передали.

— Вы видели его? — спросила Вера.

— Я видела ведомость. Там написали: «ящик 3 — передан». Без адресата.

Матвей тихо выругался.

— А ты всё это время молчала?

— Я не знала, что именно он значит. И не хотела, чтобы люди начали искать документы, которых уже нет.

— Ты решала за них, что им лучше не знать, — сказала Лада. Голос у неё оставался ровным, но в нём появилась жёсткость. — Это не одно и то же, что защищать жильцов.

Нина будто хотела ответить, но только опустилась на стул.

— Я боялась, что начнутся заявления на выселение. Тогда после пожара многие жили не по тем адресам, которые стояли в бумагах. Если кто-то докажет, что квартира числилась за другим, семье могли не продлить договор.

— Это был риск, — сказала Вера. — Но скрытая запись не устраняет его. Она только лишает людей возможности защитить себя.

Нина кивнула, не поднимая глаз.

Вера не стала настаивать. Сейчас важнее было сохранить то, что уже нашли, и определить происхождение каждой вещи. Она сверила время на снимках, записала, кто присутствовал, и отдельно отметила, что после звонка в подвал никто посторонний не входил. Лада попросила Матвея проверить наружную дверь с площадки, не касаясь замка. Он вернулся через минуту.

— Следов взлома нет. Но на пыльной полосе у порога два свежих мазка. Не скажу, обувь это или кто-то провёл чем-то.

— Фотографируй с линейкой, — сказала Лада. — Не делай выводов.

Матвей выполнил просьбу. Вера посмотрела на табличку с остатком фамилии, на обгоревший клочок бумаги в пакете, на пометку «ящ. 3». Пока это были три фрагмента, не складывавшиеся в доказательство. Но теперь у них появилось свидетельство о ведомости и признание Нины, что третий ящик когда-то передали без указанного адресата.

— Где вы видели эту ведомость? — спросила Вера.

— В папке с актами эвакуации. Она лежала в архиве жилищного отдела. Я не забирала её.

— Когда смотрели в последний раз?

— После пожара. Потом папку передали в городское хранилище. Кажется.

— «Кажется» недостаточно, — сказала Лада. — Мы запросим опись и сведения о передаче. Официально.

— А если папки нет? — спросил Матвей.

— Тогда зафиксируем отсутствие и выясним, когда она выбыла из фонда, — ответила Вера. — Но сначала проверим учёт.

Нина наконец подняла голову.

— Я могу показать старую копию ведомости. У меня дома сохранились тетради, куда я переписывала номера. Не саму ведомость, только строки.

— Это поможет найти запись, — сказала Лада. — Но не заменит оригинал.

— Я понимаю.

На этот раз Нина не стала защищаться. Она достала из сумки связку ключей и отделила один маленький, с синей пластиковой меткой.

— От шкафа с тетрадями. Я отдам его тебе, Вера, сейчас, при Ладе. А шкаф откроем завтра вместе. Пусть она запишет, что именно мы забираем и откуда.

Вера приняла ключ не сразу. Слишком легко было назвать это доверием и пропустить то, что Нина впервые сама предложила проверяемый порядок.

— Хорошо. Завтра вместе.

Матвей взглянул на сестру.

— А сегодня?

— Сегодня никто ничего не открывает и не уносит. Мы сохраняем коробку, копии снимков и запись о случившемся. Потом решим, нужно ли обращаться в полицию из-за попытки попасть в подвал.

Лада чуть заметно кивнула.

— Сначала зафиксируем состояние двери и выясним, есть ли у управляющей компании журнал доступа. Но это не должно превращаться в обвинение неизвестного человека.

Вера убрала ключ в отдельный прозрачный пакет, подписала его и дала Нине расписаться на сгибе. Лишь после этого они поднялись наверх. У двери подвала Матвей задержался, проверил, что она закрыта, и не стал поворачивать ручку.

На площадке всё выглядело привычно: облупленная краска, почтовые ящики, следы от мокрых подошв у батареи. Но теперь Вера знала, что кто-то мог пройти сюда без следов взлома — и что молчание Нины было не случайной забывчивостью, а выбором, за который придётся отвечать.

Она не знала, кто звонил в домофон. Не знала, где оказался третий ящик и имел ли он отношение к девочке на фотографии. Но впервые у них была не только пометка на металле: у них появилось имя человека, который видел ведомость, и конкретное место, где её следовало искать.

Глава 2. Школьная папка

Утром Вера позвонила в школу, прежде чем успела передумать.

Архивариус ответила не сразу. В трубке шуршали бумаги, где-то далеко стукнуло что-то металлическое, потом женский голос произнёс:

— Школа номер четырнадцать. Архив. Слушаю.

Вера назвала себя, адрес дома и год пожара. На другом конце повисла короткая пауза.

— Вы по старому архивному корпусу? — спросила женщина.

— Да. Мне нужно проверить сведения об эвакуации детей. Возможно, в школе училась девочка с этой фотографии.

Она не стала отправлять снимок по электронной почте. Не хотела, чтобы изображение разошлось по чужим экранам и получило чужие подписи прежде, чем появятся факты.

— Тогда приезжайте, — сказала архивариус. — Только предупреждаю: часть журналов оцифрована, часть лежит в коробках. Если знаете фамилию, будет проще.

— Не знаю.

— Понятно. Приезжайте до обеда, пока директор на месте.

Вера записала имя женщины — Галина Романовна — и адрес школы. Потом положила телефон на стол. Нина Савельевна сидела напротив, перебирая край бумажной салфетки. За ночь она почти не спала: под глазами проступили тени, а на рукаве серого кардигана темнела капля чая.

— Я поеду с тобой, — сказала она.

— Не обязательно.

— Я знаю, какие там были списки.

Это было не то же самое, что «я хочу помочь». Вера посмотрела на неё внимательнее.

— Ты помнишь саму эвакуацию?

— Помню, как людей собирали в актовом зале. Кто-то из школы принёс детей из соседнего дома. Или из двух домов. Тогда все путались. — Нина сложила салфетку пополам, потом ещё раз. — Я не обещаю, что узнаю девочку. Но если там будет что-то про Дворечную, я должна это увидеть.

Лада, стоявшая у кухонного окна с чашкой, обернулась.

— Списки посмотрим вместе. Ничего не забираем, не фотографируем без разрешения и не делаем выводов по одной строчке.

— Я знаю, — ответила Вера.

— Тогда поехали, — сказала Нина.

Матвей поднял голову от развёрнутого на столе плана подвала. Он всю ночь провозился с креплениями и сейчас выглядел так, будто каждое слово ему давалось через усталость.

— Я с вами не поеду. У меня вызов, труба у людей течёт. Но если надо что-то вскрыть…

— Ничего вскрывать не надо, — сказала Лада.

— Я и не предлагал.

Он свернул план резче, чем требовалось, и убрал в папку.

Школа номер четырнадцать стояла на другом конце Грановска, в низком кирпичном здании с пристройкой, добавленной уже после пожара. На фасаде сохранилась старая табличка с номером, а над входом висела новая, ярко-синяя. Дверь открыла дежурная и пропустила их внутрь после звонка директору.

В коридоре пахло мокрой шерстью, мелом и чем-то сладким из столовой. За поворотом шумели дети. Их голоса то набирали силу, то гасли, будто классы были отдельными комнатами в большом живом механизме.

Галина Романовна ждала в небольшом кабинете у лестницы. Невысокая, с короткой стрижкой и очками на цепочке, она сразу заметила Нину.

— Вы Савельева? — спросила она. — Я вас помню. Вы тогда приходили за копией ведомости.

Нина замерла.

— Приходила?

— После пожара. Просили подтвердить, что двоих детей временно забрали из школы. Но фамилии в ведомости не совпали с теми, которые вы называли.

— Я не помню такого.

— Может, и не помните. Давно было.

Галина Романовна сказала это спокойно, но Вера почувствовала, как Нина напряглась. Та не стала спорить. Только сняла перчатки и медленно расправила пальцы.

— Мы ищем запись об эвакуации девочки, — сказала Вера. — Примерно восьми-девяти лет. Возможно, она жила в доме на Дворечной, семь.

— Тогда начнём с журнала временного размещения, — ответила архивариус. — Он сохранился, хотя подшивка повреждена. В школьном списке фамилии детей не всегда стояли там, где их ожидали найти.

Она провела их через узкий проход за учительской, открыла дверь с табличкой «Архив» и включила верхний свет. Комната была заставлена металлическими стеллажами. На нижних полках лежали коробки, помеченные годами, а у стены стоял запертый шкаф с потрескавшейся эмалью.

— Сначала правила, — сказала Галина Романовна. — Перчатки наденете. Листы не расправлять силой. Если потребуется копия — оформим запрос. Я ничего не выдаю на руки.

— Мы не за этим приехали, — ответила Лада.

Архивариус достала тонкую папку, раскрыла её на столе и показала им лист с пожелтевшими краями. Записи шли столбцами: дата, класс, фамилия, место пребывания. Чернила выцвели, несколько строк расплылись от влаги. Вера наклонилась, стараясь не задеть бумагу.

— Вот список детей, которых приняли после эвакуации, — сказала Галина Романовна. — Часть была из дома на Дворечной. Но здесь не всегда указано, откуда именно.

Нина приблизилась к столу.

— А где фамилии?

— В следующей графе. Только некоторые записаны по имени, без фамилии. Тогда оформляли быстро. А потом переносили сведения в классные журналы.

Вера провела взглядом по строкам. Даты, короткие пометки, цифры. В нескольких местах стояли крестики. У одной записи фамилия была зачёркнута и переписана поверх другой.

Она остановилась на строке ближе к середине страницы.

Имя читалось отчётливо: «Лида». За ним шёл номер — 8/Б. В графе «фамилия» стоял прочерк. Рядом карандашом добавили: «временно, до выяснения».

— Что значит восемь дробь Б? — спросила Вера.

Галина Романовна поправила очки и наклонилась к листу.

— Не класс. Похоже на индекс. Но в журнале, скорее всего, должна быть расшифровка.

— А почему фамилии нет? — спросила Лада.

— Потому что её не знали или не успели записать. Такие вещи случались.

Нина смотрела на имя, не моргая.

— В восемь лет у нас в доме была Лида, — сказала она. — По крайней мере, я помню девочку с таким именем.

— Ты уверена? — спросила Вера.

— Нет. — Нина сжала руки. — Но я помню, что мать одной семьи называла её Лидкой. Или Лидой. Я не знаю, та ли это девочка.

— Пока это только совпадение, — сказала Лада.

Вера кивнула. На фотографии девочка стояла между взрослой женщиной и мужчиной, но не касалась ни одного из них. Выражение лица было не испуганным, а настороженным, словно фотограф велел ей смотреть прямо, а она пыталась понять, кому именно предназначено это указание.

— Можно увидеть журнал с индексами? — спросила Вера.

Галина Романовна не ответила сразу. Она перелистнула несколько листов, сверилась с описью, потом достала из коробки плотную обложку с выцветшей надписью «Алфавитный указатель. 2004».

— Если это тот журнал, который я думаю, индекс 8/Б не относится ни к классу, ни к улице, — сказала она. — Это ошибка переноса. А при ошибочном переносе фамилия могла оказаться под другим начальным номером.

— То есть её можно найти? — спросила Нина.

— Возможно. Если указатель полный.

— А если нет?

— Тогда мы хотя бы узнаем, что именно было потеряно.

Галина Романовна раскрыла обложку. На первом листе сохранилась таблица соответствия индексов. Несколько строк были закрыты полосками старой клейкой бумаги. На одной из них проступал след от карандаша, похожий на букву «Ч».

Вера посмотрела на женщину.

— Вы знаете, почему эти строки закрыты?

Архивариус помедлила.

— Нет. Так папка поступила ко мне. Но если вы хотите понять, что случилось с девочкой, нам придётся выяснить, кто и когда менял индекс.

Из коридора донёсся звонок. Дети заговорили громче и побежали по лестнице. Галина Романовна прикрыла дверь, возвращая архиву тишину.

На столе, между ними, лежали две записи: «Лида» и «8/Б». Вера впервые видела не просто лицо с фотографии, а след, оставленный в конкретном школьном журнале. Но фамилия по-прежнему была спрятана не мистикой и не временем — чьей-то рукой, сделавшей ошибку или решившей, что так будет удобнее.

Галина Романовна наложила на закрытые полоски тонкий лист бумаги и провела по нему мягким карандашом. На бумаге проступили ряды цифр, потом — обломки букв. Она остановилась у строки, где след от графита походил на «Ч».

— Не отрывайте, — сказала Лада. — Клейкая лента может снять верхний слой.

Архивариус убрала руку. Вера подвинула настольную лампу, чтобы свет падал сбоку. Под полосками проступила запись: «8/Б — эвак. список, корпус Б». Ниже шли фамилии, но прочитать их пока было невозможно.

— Это не класс, — сказала Галина Романовна. — И не адрес. Индекс списка эвакуированных.

— Школьных? — спросила Вера.

— Скорее всего. В год пожара школу использовали как пункт временного размещения. У нас сохранились ведомости, куда привозили детей из домов поблизости. Но этот указатель составлен позже, когда часть бумаг переносили в новый архив.

Она открыла журнал на странице с вклеенной таблицей. Несколько строк были вырезаны аккуратно, по линейке. Остальные индексы шли подряд: 8/А, 8/В, 9/А. Между ними зиял пустой прямоугольник.

— Кто-то убрал именно эту запись, — заметила Лада.

— Или перенёс её в другую папку, — возразила Галина Романовна. — Я не хочу приписывать намерение, пока мы не знаем, когда это сделано.

— Правильно, — сказала Вера. — Нам нужна опись поступления и история перемещений.

Архивариус нашла регистрационную карточку. Бумага была хрупкой, с бурым пятном у края. Запись сообщала, что школьные документы приняли из временного хранилища в 2007 году. В графе о комплектности значилось: «Список 8/Б, 14 листов». Ниже другой рукой добавили: «В составе отсутствует».

— Значит, он существовал, — сказала Нина Савельевна.

— Или существовала папка с таким номером, — ответила Лада. — Это ещё не доказывает, что в ней была девочка с фотографии.

Нина опустила глаза. Она пришла сюда не за доказательством в суд, но всё равно будто ждала, что бумага произнесёт знакомое имя и снимет с неё необходимость сомневаться.

Вера взяла карандаш и записала номер регистрационной карточки. Она не стала спрашивать Нину о Лиде. Та уже сказала всё, что помнила; повторный вопрос только превратил бы её неуверенность в чужую опору.

— Где хранились документы до 2007 года? — спросила Вера.

— В школьном подвале, потом в районном методическом кабинете, — ответила Галина Романовна. — После пожара здания проверяли, часть бумаг вывезли. По журналу выдачи можно установить, кто работал с коробками.

Она достала из шкафа толстую тетрадь. Корешок был прошит бечёвкой, на обложке выцвела надпись «Выдача дел». Записи за 2004 год шли густо, одна за другой. В середине октября значился вынос нескольких коробок в спортзал. Через неделю их вернули. В декабре папки передали в районный кабинет.

— Здесь нет названий дел, только номера коробок, — сказала Галина Романовна. — Но номер восемь есть.

Она провела пальцем по строке: «Коробка 8, список временно эвакуированных, сверка фамилий». В графе получателя стояла подпись, а рядом — дата: ноябрь 2006-го.

Лада наклонилась, не касаясь страницы.

— Кто расписался?

Галина Романовна перевернула тетрадь к окну.

— Подпись похожа на фамилию Чистякова. Но имя не читается.

Лада замерла. Матовая полоска стекла от окна рассекла её лицо пополам.

— Это не я, — сказала она. — И не мой отец. Я не знаю, кто из Чистяковых мог работать в школе. Фамилия распространённая.

— Мы и не утверждаем обратного, — сказала Вера.

— Я понимаю. Просто не хочу, чтобы фамилия сама стала обвинением.

Архивариус перелистнула ещё несколько страниц. В ноябре коробку выдавали дважды. В первый раз — на сверку, во второй — «для копирования отдельных листов». Получатель во второй записи был указан полностью: «Е. П. Чистякова». Подпись совпадала.

— Это уже можно проверить, — сказала Лада. — По кадровым документам или хотя бы по списку сотрудников. Не в интернете и не по чьим-то воспоминаниям.

Галина Романовна кивнула и выписала номер дела, в котором хранились кадровые приказы. Вера заметила, что Нина пристально смотрит на дату.

— В 2006-м я уже работала домоуправом, — сказала та. — Но в школе я не была. И коробок не видела.

— Тебя никто не спрашивает, — ответила Вера.

— Вот именно. А я всё равно думаю, что должна была знать.

— Ты не могла знать обо всех бумагах, которые перемещали в чужом кабинете.

Нина сжала губы. Ей было трудно принять оправдание, которое не просила, и Вера это увидела. Она не стала убеждать её дальше.

Галина Романовна принесла кадровый журнал. В нём нашлась Елена Павловна Чистякова, секретарь школы до 2008 года. Напротив фамилии стояла отметка о переводе в районный методический кабинет. Никаких сведений о дисциплинарных взысканиях или увольнении не было.

— Значит, она имела доступ к коробке, — сказала Лада. — Это подтверждает выдача. Но пока не подтверждает, что она изменила указатель или забрала листы.

— И не объясняет прочерк в графе фамилии, — добавила Вера.

Внизу регистрационной карточки обнаружилась ещё одна пометка, сделанная мелким синим почерком: «При восстановлении алфавита сверять по списку 8/Б. Не включать временных до подтверждения родства».

Вера перечитала фразу дважды.

— Вот почему фамилия могла оказаться под другим номером, — сказала она. — Индекс перенесли в раздел эвакуационных списков, а детей без подтверждённых родственников не включили в обычный алфавитный указатель.

— Но это объясняет только способ поиска, — сказала Лада. — Не то, почему список пропал.

Галина Романовна сняла очки и потерла переносицу.

— В районном кабинете должны были сделать копии перед возвращением коробки. Если копии сохранились, мы сможем прочесть фамилии без оригинала. А если нет…

Она не закончила. В коридоре снова прошли дети; за дверью раздался смех, потом хлопнула лестничная дверь.

Вера аккуратно переписала обе даты выдачи и фамилию получателя. Теперь у них была не только запись о потерянном списке, но и подтверждённая цепочка: коробка существовала, её выдавали для сверки, а при восстановлении указателя временных детей исключали из общего алфавита до подтверждения родства. Следующий шаг лежал не в догадках, а в районном кабинете и его копировальных журналах.

Нина поднялась, поправляя шарф.

— Если там будет имя Лиды, я пойму, что не выдумала её.

— А если не будет? — спросила Лада.

Нина помолчала.

— Тогда придётся признать, что моя память могла соединить двух разных девочек.

Вера закрыла тетрадь, не задерживая пальцев на подписи Елены Чистяковой. Пока это было лишь имя человека, которому выдавали коробку. Доказательством оно могло стать только вместе с содержимым списка, датами и следом того, что произошло с бумагами после копирования.