Афиша без имени

Она разложила книги рядом. В тетради Рудневой партнёр Анны спрашивал: «Вы всё ещё верите, что можно уйти, не простившись?» Затем следовала короткая ремарка о тишине и ответ Анны. В конторском экземпляре вопрос обрывался после слова «уйти», ремарка была зачёркнута, а над строкой кто-то вписал: «Музыка сейчас». Если читать вторую книгу, Анна должна была появиться на сцене прежде, чем партнёр успевал повернуться к двери. Если читать первую, у рабочего оставалось несколько мгновений, чтобы открыть проход.

Сама по себе купюра не была преступлением. В дороге труппа сокращала длинные пьесы постоянно: иногда из-за позднего парохода, иногда из-за хозяина зала, который требовал освободить помещение к определённому часу. Но сокращение, о котором не знали ни актриса, ни музыкант, превращалось из художественного решения в ловушку. Аглая провела под обеими строками тонкую черту и написала на отдельном листе два порядка действия. В первом музыка начиналась после вопроса; во втором — на его середине. Она ещё не знала, кто утвердил перемену, и не хотела подменять незнание подозрением.

Варвара пришла в ложу с тетрадью, прижатой к груди.

— Режиссёр велел учить по конторской книге. А Елизавета Петровна говорит, что сцена от этого теряет смысл. Я должна решить, кого слушаться?

— Не вам решать, какой текст действует, — ответила Аглая. — Это обязанность режиссёра. Вам нужно показать ему, что получится при каждом варианте. Не скрывая, где вы запинаетесь.

— Если я запнусь при Кузнецове, он передумает насчёт роли.

— А если вы промолчите и запнётесь перед публикой, он скажет, что предупреждал вас заранее.

Варвара присела на край скамьи. На её рукаве осталась белая нитка от примерки. Она теребила её, пока та не оборвалась, и призналась, что с утра уже трижды представляла себе, как Руднева смотрит на неё из-за кулисы. Не со злостью даже — с тем вниманием, которым старшая актриса обычно замечала чужие неверные ударения. Варваре казалось, что она будет играть не перед зрителями, а перед одной женщиной, чьё место заняла.

— Вы не заняли её место навсегда, — сказала Аглая. — Вам поручили сегодняшний выход, и то с условиями. Если хотите быть честной с ней, не надо изображать, будто роль вам безразлична. Она сразу поймёт, что это неправда.

— Мне она не безразлична, — быстро ответила Варвара. — Я учила её прошлой зимой, когда думала, что нас возьмут в другой театр. Только там Анна говорила последнюю фразу совсем иначе. Тише. Будто она не оправдывается, а впервые перестаёт просить разрешения.

Аглая подняла глаза. Это было первое за утро замечание Варвары не о том, как избежать ошибки, а о том, зачем героиня вообще выходит на сцену. Она предложила прочитать оба варианта вслух. Варвара начала с полного вопроса. В тесной ложе её голос прозвучал неуверенно, зато ответ Анны оказался ясным. При сокращённой реплике девушка поспешила, словно пыталась догнать чужую мысль. Она остановилась сама.

— Здесь я выхожу сердитой, — сказала она. — А в полном тексте мне сначала страшно. Я ведь ещё не знаю, отпустит ли он меня.

— Запомните разницу, — сказала Аглая. — Она пригодится, даже если режиссёр оставит сокращение.

В дверях ложи появилась Руднева. Аглая не слышала, как она подошла. Актриса держала в руках маленькую жестяную коробку с булавками; костюмерша попросила её вернуть вещь до примерки. Руднева посмотрела на раскрытые страницы и сразу поняла, чем они заняты.

— Полный вопрос? — спросила она.

— И сокращённый, — ответила Варвара. — Я хотела узнать, как играть, если его оставят.

Руднева поставила коробку на скамью, но не стала отбирать книгу. Вместо этого попросила Варвару повторить начало сцены, а Аглаю — произнести реплику партнёра. Когда вопрос оборвался на слове «уйти», Руднева подняла ладонь.

— Вот здесь нельзя уже поворачиваться к зрителям. Вы ещё слушаете человека, который не договорил. Иначе кажется, что Анна заранее приготовила ответ и только ждала удобной минуты.

Варвара повторила движение. На этот раз она не шагнула, а перенесла вес с одной ноги на другую. Руднева кивнула.

— Это ближе. Только не берите мою паузу на память. Я выдерживаю её потому, что знаю, кого вижу за дверью. Вы должны найти своё основание остановиться.

— Я думала, вы не захотите мне помогать, — вырвалось у Варвары.

— Я и не хотела, — сказала Руднева. — Когда утром увидела афишу, не хотела даже входить сюда. Но если вы провалитесь из-за тех же распоряжений, никто не вспомнит, что они были неправильными. Скажут, будто у нас две плохие актрисы вместо одной.

Она произнесла это без улыбки. Аглая заметила, как Варвара перестала мять рукав. Обе женщины на мгновение оказались по одну сторону трудной сцены, хотя спор о составе никуда не исчез.

Режиссёр пришёл за ними сам. На лестнице он столкнулся с помощником, который нёс список перемен, и теперь держал этот список, свёрнутый трубкой. Услышав о двух текстах, он попросил показать помету о сокращении. Аглая подала книгу открытой, не объясняя заранее, что именно следует увидеть. Режиссёр узнал почерк не сразу. Он прищурился, наклонил страницу к свету и сказал:

— Это моя запись. В Самаре я велел убрать конец вопроса, потому что мы тогда не успевали к последней конке. Но музыкантам я приказал сохранить прежнее вступление. Кто перенёс знак на середину строки?

Он не спросил с обвинением. Скорее был поражён тем, что его старое распоряжение продолжало жить собственной жизнью. Аглая показала другую помету — ту, что появилась в конторском экземпляре позднее. Почерк был не режиссёрский, буквы вытянутые, с нажимом на последнем слоге.

— Не знаю, — сказал он после долгого взгляда. — И не стану угадывать. Принесите книгу аккомпаниатору. Пусть скажет, когда получил новое указание.

На сцене уже стоял отремонтированный проём без створки. Пётр Лукич оставил дверь на полу, подложив под неё два бруска, и не позволял никому поднимать, пока клей в раме не схватится. Илья разматывал верёвку задника, проверяя, не задевает ли она свежую рейку. Увидев режиссёра с двумя актрисами, он поднял руку, прося не начинать раньше времени.

— У меня ещё четверть часа, — сказал он. — Если пустите щит сейчас, всё придётся ставить заново.

Режиссёр взглянул на часы. До назначенной репетиции оставалось двадцать минут. Он мог приказать ускориться, но вместо этого велел всем собраться у рояля и проверить текст без движения декораций. Аглая услышала, как Илья облегчённо выдохнул. Не всякая задержка была потерей времени: иногда она позволяла не ломать то, что только начали чинить.

Аккомпаниатор развернул ноты на крышке рояля. Возле нужного такта красовалась короткая карандашная стрелка, а под ней — дата, поставленная рукой самого музыканта. Он объяснил, что неделю назад помощник режиссёра принёс конторскую книгу и попросил начинать музыку сразу после слова «уйти». Помощник уверял, будто так теперь играют везде, и ссылался на приказ из конторы. Аккомпаниатор перенёс знак, не спрашивая режиссёра: до этого подобные сокращения действительно передавали через помощника.

— Я виноват в том, что не уточнил, — сказал он. — Но вчера я вступил точно там, где у меня отмечено.

— А я ждала конца вопроса, — произнесла Руднева. — И дверь в это время оставалась закрыта.

— Створка застряла не из-за музыки, — возразил Пётр Лукич с лестницы. — Не смешивайте две беды в одну.

Аглая попросила позволения записать именно это. Она не хотела, чтобы обнаруженная купюра объяснила заодно все повреждения и избавила кого-нибудь от необходимости чинить раму. Режиссёр согласился: в одном выходе совпали разные несогласованные изменения, но каждое требовало своего исправления. Он велел аккомпаниатору сыграть оба вступления и не переносить стрелку до окончательного решения.

Помощника режиссёра разыскали в костюмерной, где он помогал одевать детей для второго действия. Он пришёл с иголкой, зажатой между пальцами, и долго не понимал, почему его спрашивают о старой записи. Когда ему показали помету, он вспомнил, что в день приезда труппы Кузнецов требовал сократить представление на десять минут. Помощник переписал прежнюю купюру из дорожной книги, а слова о музыкальном знаке добавил сам, решив, что раз вопрос укоротили, оркестр должен вступать раньше.

— Я думал, это следует одно из другого, — сказал он.

— На сцене ничего не следует само собой, — ответил режиссёр. — Вы должны были спросить меня, а я — проверить, что дошло до всех.

Помощник опустил глаза. Аглая видела, что ему стыдно, и всё же не стала вычёркивать его объяснение из записи. Он не хотел подставить Рудневу. Он хотел сделать работу быстрее и не знал, сколько других людей окажутся связаны с одной его стрелкой. Это не оправдывало поспешности, зато давало возможность исправить порядок, а не искать удобного виновника. Режиссёр велел собрать все экземпляры к полному прогону; до его подписи никому не разрешалось менять ни строку, ни музыкальный знак.

Аглая положила на край рояля лист, исписанный двумя столбцами, и прижала его тяжёлым подсвечником. В одном столбце стояли слова, которые произносили актёры; в другом — движения людей, не выходивших к зрителям. Ей казалось, что стоит разнести их по разным строкам, и станет понятно, отчего вчерашний вечер рассыпался. Но уже на третьей строке обе колонки сходились: пока Анна слушала вопрос, Илья должен был отвести задник, а помощник — освободить проход. Без одного движения другое теряло смысл.

— Мы начнём без декораций, — объявил режиссёр. — Сначала слово. Потом музыка. И лишь затем движение. Не спорьте со мной о вчерашнем, пока не увидите сегодняшнего.

Кузнецов появился у боковой двери с конторской книгой под мышкой. Он не снял пальто и оставил шляпу на голове, словно зашёл на минуту и сейчас отправится дальше. От его рукавов пахло холодным табаком и мокрой шерстью. За ним шёл кассир, которого никто не приглашал на репетицию. Кассир держал узкий листок с цифрами и смотрел не на сцену, а на пустые ряды.

— Сколько ещё продлится учёный совет? — спросил Кузнецов. — К полудню должны открыть кассу. Я не намерен платить за закрытые двери.

— Касса откроется вовремя, — ответил режиссёр. — Если вы не заставите меня объявить спектакль, который нельзя сыграть.

Кузнецов хотел возразить, но Руднева поднялась со скамьи и подошла к Варваре. На старшей актрисе было простое тёмное платье; волосы она ещё не убрала для сцены. Варвара, напротив, уже надела костюм Анны, и слишком длинный подол приходилось придерживать пальцами. Они стояли рядом, не похожие ни ростом, ни осанкой. Аглая впервые ясно увидела, как нелепо было говорить об их замене так, будто одна женщина должна только встать на место другой.

— Начинайте вы, — сказала Руднева Варваре. — Я послушаю со стороны. Если начну сама, вы станете повторять за мной даже то, чего не хотите.

Варвара кивнула, но сразу не двинулась. Её партнёр, высокий артист с усталыми глазами, спросил, какой из двух вопросов следует произнести. Режиссёр указал на полную редакцию: сегодня надо было услышать весь смысл, прежде чем решать, что сокращать. Партнёр недовольно повёл плечом. Он уже неделю учил укороченную фразу и боялся ошибиться. Аглая предложила ему прочитать с листа. В этой просьбе не было снисхождения: лучше чужая бумага в руке, чем привычное слово, брошенное не вовремя.

Когда вопрос прозвучал целиком, Варвара остановилась возле нарисованной мелом линии. Её лицо переменилось не от усилия, а от неожиданной тишины после последнего слова. Она не сделала шага. Смотрела на партнёра так, словно услышала в вопросе то, чего прежде не замечала. Руднева, сидевшая у прохода, чуть наклонилась вперёд, но не подсказала.

— Теперь ответ, — тихо сказал режиссёр.

— Я думала, что уйти можно только тогда, когда меня отпустят, — произнесла Варвара. — Теперь знаю: дверь не держит человека, если он сам не стоит перед нею.

Она сказала это без громкого вызова. Аглая почувствовала, как в зале изменилась тишина. Даже кассир перестал перебирать листок. Вчера та же реплика тонула под преждевременной музыкой и грохотом двери. Сегодня она впервые дошла до людей, которые знали её наизусть.

— Не делайте из этого торжества, — заметила Руднева. — Анна ещё не ушла. Она только решилась.

Варвара обернулась к ней, готовая принять замечание как упрёк. Но Руднева продолжила уже мягче:

— После этих слов не смотрите в зал. Ищите, куда поставить ногу. Человек, решившийся уйти, должен сперва увидеть дорогу.

Режиссёр попросил повторить. Во второй раз Варвара опустила глаза к меловой черте и едва заметно перенесла тяжесть тела вперёд. Получилось точнее. Аглая сделала помету о паузе, не назначая ей количества ударов сердца. Одно и то же молчание нельзя было выдать обеим исполнительницам по расписке.

За дверью заскрипела лестница. Пётр Лукич пришёл сказать, что клей схватился, но петли ставить ещё рано: раму нужно подержать в струбцине. Илья показал с другого конца сцены, как проходит верёвка задника. Если сдвинуть щит до того, как освободится правая кулиса, полотно ложилось складкой и закрывало актрисе обзор. Этого вчера никто не заметил — все смотрели на заклинившую створку.

— Значит, пока играем без двери, — сказал режиссёр.

— И без уверенности, что вечером она будет, — ответил Илья.

Кузнецов снял наконец шляпу.

— Я распорядился починить. Чего ещё вы от меня хотите?

— Чтобы вы выслушали, что именно чинят, — сказал Илья. — Створка может открываться как новая, а проход останется узким, если задник идёт раньше знака. Это не работа плотника.

Аглая ожидала резкого ответа. Кузнецов умел прерывать рабочих одним взглядом. Но кассир наклонился к нему и что-то шепнул, показывая цифры. Антрепренёр сжал губы и отвернулся к окну. В эту минуту его занимала не сцена, а деньги; Аглая поняла это по тому, как он машинально разгладил угол листка. Она не знала ещё, насколько плохи дела, и не хотела строить догадки на чужом лице.

Варвара попросила повторить сцену с музыкой. Аккомпаниатор сел к роялю, положил рядом оба экземпляра и выбрал полное вступление. Мелодия началась после ответа Анны. В ней было всего несколько простых аккордов, но, освобождённые от суеты, они прозвучали почти чужими. Варвара сделала шаг. Аглая подняла ладонь, показывая воображаемый знак Илье. Тот отступил за задник и потянул верёвку так, чтобы движение было видно с первого ряда.

— Стойте, — сказала Руднева.

Никто не понял, кому она велела остановиться. Руднева вышла из прохода, попросила Варвару остаться на месте и сама прошла путь от меловой черты к кулисе. На третьем шаге ей пришлось повернуть плечо. Костюм Варвары был уже в талии, зато юбка шире; край ткани задел бы стойку даже при свободной двери. Руднева не стала показывать это с торжеством.

— Я прохожу здесь боком по привычке, — сказала она. — А Варвара не знает, что надо повернуться. Если заставить её копировать мой ход, она будет смотреть себе под ноги вместо партнёра.

— Тогда отодвинем стойку, — предложил Илья.

— А за стойкой висит другая декорация, — напомнил Пётр Лукич. — Её нельзя двигать без опоры.

Режиссёр вышел на сцену и сам попробовал пройти между двумя щитами. Мужчина в сюртуке легко протиснулся, после чего Руднева велела ему взять обеими руками свёрнутую портьеру, чтобы представить широкий подол. Он застрял на втором шаге. Сначала в зале раздался смешок, затем все увидели, что актриса не придирается. Режиссёр поставил портьеру на пол и потребовал замерить проход.

Илья принёс складной аршин. Аглая записала ширину в трёх местах; внизу она оказалась меньше, чем на высоте плеча. Рабочий объяснил, что деревянная подставка, оставленная после прошлой постановки, выступает из-под щита. Её можно убрать, но тогда задник придётся закрепить новым способом. Пётр Лукич попросил не трогать подставку, пока не приготовит другую опору. Он говорил спокойно, но с той усталостью, которая появляется, когда каждому кажется, будто исправление чужой ошибки займёт одну минуту.

— Можно поднять юбку, — сказала Варвара. — Я не упаду.

— Можно, — согласилась Руднева. — Но тогда зритель увидит не Анну, которая уходит из дома, а актрису, которая боится зацепиться. Вы имеете право не соглашаться на это.

Слова прозвучали непривычно. Варвара привыкла слышать от старших, что молодые должны благодарить за любую роль. Теперь женщина, лишившаяся своего имени на афише, защищала право соперницы не унижаться перед неудобной сценой. Аглая отметила это про себя, но в тетрадь не записала. Не всякое важное событие превращалось в распоряжение.

Кузнецов подошёл ближе.

— Что вы предлагаете? Отменить представление из-за доски?

— Я предлагаю не принимать решения, пока не поставлена другая опора, — ответил режиссёр. — И пока мы не проверили весь выход в костюме. Это займёт время, но не весь день.

— А если не успеете?

— Тогда зрителям скажут правду о переносе. Они платят за спектакль, а не за то, чтобы смотреть, как актриса ломает ногу.

Кузнецов бросил взгляд на кассира. Тот отвёл глаза. Аглая видела, как антрепренёр взвешивает слова: в городе уже смеялись над вчерашним провалом, и ещё одно объявление могло обернуться убытком. Но приказать деревянной стойке стать тоньше было невозможно. Он разрешил взять из кладовой две новые скобы и велел принести ему счёт. Илья тут же уточнил, кто поставит их и успеет ли к репетиции. Кузнецов назвал имя второго рабочего. Илья напомнил, что тот сегодня на погрузке. Тогда антрепренёр нехотя согласился снять его с повозки на час.

Аглая внесла распоряжение в отдельный лист. Кузнецов заметил это и спросил, не собирается ли она потом предъявить ему каждую произнесённую фразу. Она ответила, что записывает не его слова, а работу, которую должны выполнить. Если к вечеру скоб не окажется, по листу будет видно, кого надо спросить и кто не виноват. Кузнецов не улыбнулся, однако больше не спорил.

Пока мужчины обсуждали дерево, Варвара сняла тяжёлую юбку и осталась в нижней репетиционной. Руднева помогла ей расстегнуть крючки на спине. Две костюмерши смотрели на них из дверей мастерской. Одна прошептала, что такого не бывало: Руднева сама одевает замену. Аглая услышала и попросила не превращать работу в зрелище. Костюмерша вспыхнула, но не ушла; вместо этого предложила подшить подол так, чтобы он не цеплялся за сапоги.

— Только не укорачивайте без разрешения, — сказала Варвара. — Это костюм Елизаветы Петровны.

— Сегодня в нём выходите вы, — ответила Руднева. — Если подол мешает, его надо исправить. Мне не нужна целая юбка ценой вашего падения.

Они перенесли костюм к окну. Солнце легло на выцветший бархат, обнаружив места, где ткань уже дважды перешивали. Варвара держала край, пока костюмерша подкалывала его булавками. Руднева показала, как поднять ткань на внутренней ленте, не меняя силуэта. Впервые за день они говорили о роли через вещь, которую можно было держать руками, и разговор перестал походить на судебное разбирательство.

Аглая вернулась к роялю. Там лежала конторская книга, оставленная режиссёром, и возле неё — лист с двумя вариантами вступления. Она перечитала старую запись и вдруг заметила, что на соседней странице сокращён ещё один разговор, уже после выхода Анны. Там тоже стояла стрелка, но не музыкальная: маленький знак указывал на перестановку стула. Если сокращение оставить, рабочий должен был убрать стул до того, как актриса пересечёт сцену. В полной редакции времени хватало. В сокращённой — нет.