Афиша без имени

— Пусть знак подаст помощник, — предложил режиссёр.

Помощник, вчера передавший записку о переносе музыки, подошёл к кулисе. Он хотел хлопнуть ладонью, но Пётр Лукич остановил его.

— Хлопок из зала не услышишь, когда оркестр играет. А если хлопать за кулисой, зрители услышат. Нам нужен знак, который не зависит от того, кто сегодня свободен от других дел.

Аглая вспомнила, как на прежних гастролях машинисты пользовались коротким звонком у боковой лестницы. Но здесь проволока от звонка шла через проход, где таскали декорации; на генеральной репетиции её сняли, чтобы никто не зацепился. Она не стала предлагать восстановить приспособление, пока не выяснит, кто за него отвечает.

— Можно дать знак словом, — сказала Варвара. — Предыдущий актёр говорит последнюю реплику, а она слышна у двери.

— Здесь слышна, — возразил Илья. — Вчера за задником её заглушил шум передвижения. Я даже не разобрал, кто говорит.

— Значит, слово должно доходить не до Ильи, а до человека, который свободен слушать, — сказала Руднева.

Пётр Лукич медленно повернул голову к помощнику режиссёра. Тот покраснел: свободным слушать его никто не назначал. Во время третьего действия он должен был одновременно следить за выходом статистов и передавать костюмерше, когда убрать плащ. Ещё одна обязанность, записанная только на словах, могла сделать из него нового виновника.

Режиссёр попросил всех вернуться на места и повторить опыт иначе. Помощник должен был находиться у суфлёрской раковины, принимать от Аглаи подтверждение, что реплика прозвучала, затем показывать Петру Лукичу поднятую белую карточку. Тот освобождал проход, после чего Илья отпускал верёвку и музыка вступала. На бумаге порядок выглядел длиннее, чем прежний аккорд, но впервые каждое действие имело своего исполнителя.

Аглая достала из кармана чистый обрывок репетиционной ведомости и оторвала квадрат. Карточка получилась слишком мала. Пётр Лукич не увидел её из-за стойки, и опыт пришлось остановить прежде, чем Руднева сделала шаг. Помощник возмутился, что рабочий не смотрит куда следует; Пётр Лукич молча подвёл его к стойке и предложил самому увидеть сцену оттуда. Белый квадрат исчезал на фоне светлой кулисы. Аглая зачеркнула в тетради слово «карточка», но не стала объявлять весь способ негодным.

— Выбирайте знак не из того, что удобно придумать, а из того, что можно различить, — сказала она.

Илья принёс кусок красной ткани, оставшийся от старой декорации. Его прикрепили к короткой палочке. Помощник поднял её над головой, и Пётр Лукич увидел знак. Но на этот раз не смог отпустить проход: к ноге козел привязали верёвку, чтобы дверь не падала, и она пересекала место, куда следовало отступить Рудневой. Снова понадобилась остановка.

Кузнецов встал, вынул часы и щёлкнул крышкой.

— Четверть часа на тряпку и палку. У нас дневной сбор уже под угрозой.

— У нас под угрозой человек, которому вы предлагаете пройти между верёвками, — сказал Пётр Лукич.

Слова прозвучали резче, чем он, вероятно, собирался. В труппе рабочий редко возражал антрепренёру при артистах. Илья опустил голову, ожидая окрика. Но Кузнецов посмотрел на пустой дверной проём и впервые, кажется, представил себе не расходы на ремонт, а то, как актриса могла споткнуться перед залом. Он спрятал часы.

— Хорошо. Переставьте козлы. Только не делайте из этого ещё один день.

Козлы отнесли к стене. Руднева сняла с плеч шаль и передала её Варваре, чтобы свободнее двигаться. Во время следующего прогона помощник поднял красный знак, Пётр Лукич кивнул Илье, тот ослабил верёвку, и аккомпаниатор вступил после прохода. Всё удалось. Но Руднева остановилась в центре сцены, не договорив первой фразы.

— Я вышла, — сказала она. — А почему мне надо было так торопиться? По смыслу сцены Анна решается войти не сразу. Она слышит разговор и выбирает, когда показаться. Если вы лишите её паузы, зритель не поймёт, что она услышала.

Режиссёр поднялся из кресла. Он сам когда-то поставил эту паузу и теперь вспомнил, что приказ о сокращении родился из жалобы на слишком медленный вечер. Музыку передвинули, дверь начали открывать раньше, а никто не спросил, что произойдёт с самой сценой.

— Сколько длится пауза? — спросил он.

— Столько, сколько нужно, чтобы последнее слово дошло до неё, — ответила Руднева. — Иногда два удара сердца. Иногда три. Я смотрю на партнёра, а не на часы.

— Публика не обязана угадывать ваше сердце, — пробормотал Кузнецов.

— Но и спектакль нельзя измерить одной ведомостью, — сказала Варвара, всё ещё державшая чужую шаль.

После этих слов она сама испугалась. Варвара зависела от Кузнецова больше, чем Руднева: у неё не было известного имени и накопленных денег, только обещание нескольких небольших ролей. Аглая увидела, как девушка крепче сжала ткань, и не стала подбадривать её при всех. Поддержка, выставленная напоказ, могла обернуться для Варвары ещё одним испытанием.

Режиссёр предложил разделить два момента: знак о готовности прохода и музыкальное вступление. Красная палочка означала только то, что декорация освобождена. Руднева могла выдержать смысловую паузу и войти после реплики, а аккомпаниатор следовал за её движением. Для музыканта это было непривычно: он привык вести актрису, а не сопровождать. Он попросил повторить сцену дважды, чтобы увидеть плечо Рудневой в просвете.

Первый раз он вступил рано. Второй — вовремя, но Илья, засмотревшись на дирижёра, забыл придержать задник. Полотно качнулось, задело шляпу помощника и сбило её на пол. На этот раз смех прозвучал без злобы. Помощник поднял шляпу, отряхнул её и сам попросил записать, что рабочему нужен второй человек на перемене декораций. Илья удивлённо посмотрел на него: вчера тот называл любую задержку небрежностью машинистов.

— Вдвоём мы всегда делали это в Самаре, — тихо сказал Илья. — Здесь второго поставили таскать кресла, потому что не хватало рук.

Аглая записала и это. Теперь рядом с каждой удавшейся попыткой появлялось условие: свободный помощник, различимый знак, проход без верёвки, второй рабочий у задника. Стоило вычеркнуть хотя бы одно, и способ снова превращался в красивое объяснение того, почему всё непременно должно было получиться. Она провела черту под записью и оставила внизу место для подписей. Пока не было ни одной: проверка ещё не закончилась, и никто не знал, согласится ли антрепренёр оплачивать то, что они только что сочли необходимым.

Подписывать страницу никто не торопился. Режиссёр велел вынести из-за кулис узкий столик, на котором обычно раскладывали реквизитные письма, и положил перед собой Аглаину тетрадь. За окнами уже проходила полуденная конка, на улице кричали торговки, а здесь, в пустом зале, стояла тишина, какую не удалось устроить даже для вчерашнего выхода. Аглая слышала, как Пётр Лукич осторожно шевелит повреждённую петлю, проверяя, не высыплется ли из дерева ещё одна щепка.

— Что именно вы предлагаете нам подписать? — спросил дирижёр. — Что опыт удался? Он удался один раз из трёх.

— Вот это и подпишите, — сказал режиссёр. — Не успех, а условия, при которых выход возможен. И отдельно — то, чего мы сегодня не сумели обеспечить.

Кузнецов сдвинул брови. Ему хотелось получить короткую бумагу, с которой можно пойти к владельцу зала и доказать, что неприятность исчерпана. Вместо этого перед ним лежала страница с перечнем расходов и обязанностей. Он взял карандаш Аглаи, провёл им по слову «помощник» и спросил, зачем человеку, который открывает дверь, ещё один человек.

— Дверь открывает Пётр Лукич, — ответил Илья. — А я удерживаю задник. Когда задник идёт на перемену, одному нельзя одновременно стоять у верёвки и принимать щит.

— Вы же принимали его вчера.

— Не принял, — сказал Илья. — Потому и дверь осталась зажата.

Он говорил без вызова, глядя на край стола. Аглая заметила, что это простое признание подействовало сильнее любых объяснений. Вчера Илья не решился бы произнести его при антрепренёре: слова «не принял» легко превращались в «не справился». Теперь он мог указать, что обе работы требовали двух рук в одном и том же месте, а у него было только две руки, занятые одной работой.

Пётр Лукич поставил на стол старую петлю. Металл был цел, но винты выскочили из размокшей доски вместе с древесными волокнами.

— Если завтра просто ввернуть их обратно, к вечернему представлению дверь опять провиснет, — сказал он. — Надо вставить новый кусок дерева, закрепить крюк и проверить ход при закрытом заднике. За полчаса этого не сделаешь.

— Вы хотите сорвать дневной спектакль? — спросил Кузнецов.

— Я хочу, чтобы в нём никто не оказался под дверью.

Варвара, до сих пор стоявшая у края сцены, подошла к столику и положила на него шаль Рудневой. Она не участвовала в проверке как исполнительница: её ещё не утвердили, и все говорили о будущем выходе так, словно актрису можно будет выбрать в последний миг. Но в репетиционной тетради уже появилась отметка костюмера о переделке платья. Варвара видела её утром и теперь решила спросить при всех.

— Мне велели прийти к двум часам на примерку, — сказала она. — Если роли мне не дали, зачем переделывать чужой костюм?

Кузнецов поднял голову.

— Потому что театр должен быть готов ко всякой случайности. Вы молоды, у вас хорошая память. Разве это оскорбление?

— Нет. Но мне нужно знать, готовлю ли я Анну или свою прежнюю роль. У них в третьем действии выходы почти рядом. Если я буду учить одну и играть другую без репетиции, мы устроим новую путаницу.

Руднева слушала, опираясь ладонью о спинку стула. На словах о чужом костюме её лицо изменилось, однако она не перебила Варвару. Аглая ожидала, что разговор наконец сорвётся в спор о том, кому достанется роль, но Руднева спросила о другом:

— А кто велел портнихе распарывать платье? Она уже начала?

— Ещё нет, — ответила Варвара. — Она ждёт распоряжения.

— Тогда пусть ждёт и дальше. Платье сшито на деньги, удержанные из моего жалованья в прошлом городе. Если вы намерены передать его другой исполнительнице, сначала объясните, как собираетесь со мной рассчитаться.

Кузнецов отвернулся к залу. На пустых рядах лежали светлые полосы от окон, и казалось, что здесь расселись невидимые зрители, которым предстоит вынести суждение. Он не любил подобных разговоров перед рабочими. Финансовые вопросы, по его убеждению, полагалось решать в конторе, где ведомость находилась в его руках, а не на сцене, где каждый мог услышать цифры.

— Вы превращаете техническую проверку в собрание кредиторов, — произнёс он.

— Нет, — ответила Аглая. — Мы ещё не окончили техническую проверку. Но нельзя подписывать её результаты, не зная, кто будет выполнять следующий выход. У двух актрис разные привычки движения. Одну и ту же дверь придётся проверить с каждой, если вы оставляете обе возможности.

Режиссёр посмотрел на неё с раздражением, которое быстро сменилось вниманием. Он сам едва не упустил эту подробность. Руднева входила после паузы, лицом к партнёру, а Варвара на пробах поворачивалась сначала к оркестру. Если музыкант будет ждать плеча актрисы в просвете, оба варианта потребуют отдельного согласования.

— Хорошо, — сказал он. — Сделаем ещё два прохода без створки. Не играть сцену целиком, только её начало. И каждый раз обозначим, кто подаёт знак, а кто принимает.

Кузнецов хотел возразить, но Руднева уже направилась к проёму. Она остановилась перед снятой дверью, поправила воротник и дождалась реплики партнёра. Помощник поднял красную палочку. Пётр Лукич освободил проход. Руднева не двинулась сразу: она смотрела на человека, которому по ходу пьесы предстояло солгать. Пауза получилась короткой, но осмысленной. Когда она шагнула вперёд, аккомпаниатор вступил почти одновременно с её движением. Илья придержал задник; полотно не дрогнуло.

— А теперь Варвара, — сказал режиссёр.

Руднева отошла без слова. Варвара встала за проёмом, стиснув пальцы на корешке тетради. Партнёр произнёс ту же реплику. Красный знак поднялся. Варвара сделала шаг раньше, чем он успел опуститься, и оказалась на площадке в тот момент, когда аккомпаниатор ещё искал её взглядом. Музыка догнала движение с запозданием. Никто не засмеялся. Варвара сама остановилась и попросила повторить.

— Я не видела, что ждут от меня, — сказала она. — За щитом кажется, будто все давно готовы и задерживаешь только ты.

— Так вчера чувствовала себя и я, — ответила Руднева.

Слова были сказаны спокойно, без укора. Варвара кивнула и попросила Аглаю прочесть предшествующие строки медленнее. На втором проходе она выдержала паузу, но, выходя, задела краем юбки деревянную подставку, на которой держался временный щит. Пётр Лукич немедленно отодвинул подставку. На третьем проходе всё получилось, однако Аглая отметила, что рабочий переместил предмет между попытками. Если завтра подставку вернут на старое место, удачный опыт нельзя будет считать доказательством безопасности.

— Вы записываете даже то, что мы исправили? — спросил помощник.

— Именно это, — сказала Аглая. — Иначе через день кто-нибудь решит, будто подставка всегда стояла там, где не мешает.

Режиссёр велел поставить возле нового положения мелом небольшую отметку. Пётр Лукич отказался делать её на самом полу: после вечерней уборки мел сотрут. Он предложил закрепить подставку на планке и внести расстояние в рабочую книгу. Илья нашёл короткий обрезок рейки и приложил его к краю площадки, показывая, сколько места требуется для свободного прохода. Аглая записала меру словами и нарисовала простой чертёж. Никто прежде не просил её рисовать сценические приспособления, но теперь чертёж оказался понятнее спора о том, что значит «немного правее».

Кузнецов наблюдал за этой работой с возрастающим нетерпением. Он достал ведомость, которую всё утро прятал в карман, и развернул её на столе.

— Пока вы измеряете рейки, я теряю сбор, — сказал он. — Утренние покупатели требуют вернуть деньги за вчерашнее представление. Владелец зала согласился подождать до завтра, но не дольше. Если мы не объявим сегодняшний состав, кассир не продаст и половины мест.

— Объявите его, — сказала Руднева. — Только не делайте вид, что я отказалась играть сама.

— Я и не говорю, что отказались.

— Тогда отчего моё имя исчезло раньше проверки?

Кузнецов постучал пальцем по ведомости.

— Потому что я не могу второй вечер обещать публике ваш выход, не зная, состоится ли он. Газетчик вчера уже написал, что мы потеряли актрису посреди действия. Ещё одна такая заметка — и хозяин откажет нам в зале. Вы получите своё жалованье из чего? Из правоты Аглаиной тетради?

Аглая почувствовала, как все взгляды на мгновение повернулись к ней. Впервые за утро Кузнецов не только защищал собственную власть, но и назвал страх, который ею управлял. Он боялся остаться с пустой кассой, долгами перед рабочими и труппой, которую придётся распустить на пристани. От этого его решение не становилось справедливым, но приобретало понятную причину.

— Тетрадь денег не даст, — ответила Аглая. — Она только не позволит потратить их на тот же самый промах. А если вы собираетесь менять исполнительницу, зрители должны узнать об этом до покупки билета, не после поднятия занавеса.

Кузнецов убрал ведомость. Некоторое время он рассматривал две линии на полу, которыми Илья отметил положение щита. Потом попросил режиссёра подойти к нему в первый ряд. Они говорили негромко, но пустой зал разносил каждое второе слово: «сбор», «аренда», «половина жалованья», «обещание». Режиссёр один раз резко покачал головой. Когда они вернулись, лицо у него было усталым.

— На сегодняшнем представлении Анну будет играть Варвара Юдина, — объявил он. — При условии, что до двух часов мы проведём с ней полную репетицию сцены и рабочие устранят опасность у двери. Если этого сделать не удастся, представление перенесём. Руднева остаётся в труппе, вопрос о следующих вечерах открыт.

Варвара побледнела. Она не ждала, что решение прозвучит так скоро, и не испытала торжества. Руднева опустила глаза на свою шаль, лежавшую у стола. Аглая увидела, как медленно она складывает её по старым сгибам, словно пытается удержать привычный порядок хотя бы в одной вещи.

— Это распоряжение по составу, — сказала Руднева. — Я его услышала. Но не согласна с тем, что моё имя сняли с афиши без объяснения. Прошу записать отдельно.

— Записывайте, — отрывисто сказал Кузнецов.

Аглая внесла слова в тетрадь без смягчений. Затем спросила, будет ли Варваре оплачена дополнительная репетиция и кто получит деньги за работу по исправлению двери. Кузнецов рассмеялся коротко и недобро.

— Вы скоро потребуете жалованье за каждую поставленную точку.

— За точки мне платят давно, — ответила Аглая. — А за новый крюк и лишние руки у задника пока никому не обещали.

Пётр Лукич кашлянул, пряча улыбку. Режиссёр сказал, что ремонтные работы должны быть записаны отдельно, с указанием материала и времени. Он не обещал оплаты, которой не мог назначить сам. Кузнецов согласился дать плотнику дерево из запасов театра, но отказался нанимать дополнительного рабочего до подсчёта дневной выручки. Это означало, что Илье придётся искать помощника среди тех, кто уже занят другой переменой.

— Значит, условие успешного прохода не выполнено, — сказала Аглая и поставила возле него маленький крестик.

— Неужели вы будете всякий раз ставить крест, когда я не достану из кармана рубль? — спросил Кузнецов.

— Только там, где без этого рубля кто-нибудь должен одновременно стоять в двух местах.

Она не повысила голоса. Кузнецов отвёл взгляд первым. Не потому, что признал её правоту целиком, а потому, что не мог сейчас предложить другой способ держать задник. Он велел режиссёру составить список необходимого и ушёл в контору, предупредив, что решение о Варваре действует лишь до конца сегодняшнего вечера.

После его ухода никто не двинулся с места. Варвара смотрела на Рудневу, ожидая слова, которое либо разрешит ей работать, либо сделает предстоящий спектакль невыносимым. Руднева сама подошла к ней.

— Не играйте мою паузу, — сказала она. — Найдите свою. Только не позволяйте им убирать её совсем, будто героиня не думает, а выскакивает по звонку.

Варвара с трудом ответила, что попробует. Руднева покачала головой.

— Не пробуйте. Работайте. А если не услышите музыки, не бросайтесь в проём, чтобы спасти чужую неразбериху.

Они разошлись к разным концам сцены. Аглая не стала считать этот разговор примирением: слишком много оставалось нерешённым. Она попросила режиссёра дать ей ещё десять минут до общей репетиции. Нужно было перенести с черновой страницы все условия проверки на отдельный лист, чтобы рабочие могли читать его, не заглядывая через плечо суфлёрше. Илья обещал принести рейку нужной длины, Пётр Лукич — показать, какие винты надо заменить, аккомпаниатор — отметить в нотах новый порядок вступления. У каждого появилось дело, которое нельзя было передать другому молчаливым кивком.

Когда режиссёр ушёл за плотником, Аглая осталась возле столика с двумя незаполненными графами: «кто принимает знак» и «кто отвечает за свободный проход». Она уже собиралась вписать имена, но заметила, что помощник режиссёра, которому поручили красную палочку, стоит у окна и растерянно смотрит на улицу.

— Вас что-то тревожит? — спросила она.

— Во время второго действия я должен вести выход детей, — сказал он. — И в то же время меня назначили сюда. Я думал, что успею, но между сценами всего одна перемена. Если ребёнок задержится за кулисой, кто подаст знак?

Аглая положила карандаш. Ещё одно несовместимое распоряжение обнаружилось не в прошлой ошибке, а в плане её исправления. Она перечеркнула имя помощника, не тронув остальные записи, и пошла искать режиссёра до того, как кто-нибудь успел объявить проверку законченной.

Режиссёра она нашла у лестницы, где плотник раскладывал инструменты на мешковине. Тот уже успел назвать цену за новую вставку в дверную раму и теперь спорил с Петром Лукичом о толщине доски. Аглая дождалась, пока они перестанут мерить проём, и показала режиссёру перечёркнутое имя.

— Мы опять назначили одного человека на два выхода, — сказала она. — Только на этот раз ещё до представления.

Режиссёр прочёл запись и выругался вполголоса. Он велел помощнику принести расписание всех перемен, составленное накануне. На листе значились артисты, но обязанности рабочих были записаны на полях разными руками. Возле третьего действия стояло «знак», без фамилии; возле второго — «дети», тоже без времени окончания. Режиссёр понял, почему утром ему казалось, будто свободных людей больше, чем на самом деле.

Они разложили расписание на ступеньке и начали отмечать не роли, а минуты, в которые каждый человек должен находиться в определённом месте. Выяснилось, что костюмерша одновременно застёгивает Варваре ворот и помогает статистке переодеться; Илья обязан убрать кресла перед тем, как принять задник; сам помощник режиссёра проводит детей к лестнице, где нельзя оставлять их без присмотра. Отчего-то все эти дела считались мелкими, пока их не поставили рядом.

— Мне нужен не лишний человек на бумаге, — сказал режиссёр. — Мне нужен человек, который действительно сможет стоять возле этой кулисы.

Пётр Лукич предложил временно поручить красный знак Никите, исполнителю маленькой роли лакея. После своей реплики тот уходил за левую кулису и до конца действия не возвращался. Аглая попросила привести его, прежде чем записывать фамилию. Никита оказался худым молодым актёром с обветренными руками. Он выслушал поручение и сказал, что по старому расписанию обязан переодеться в одежду кучера для финальной сцены.

— Успеете? — спросил режиссёр.

— Если не заставят надевать парик, — ответил Никита. — В парике я не успею.

Режиссёр согласился обойтись без парика: Никита подаст знак, передаст палочку Петру Лукичу и сразу уйдёт переодеваться. Сундук из прохода велели убрать заранее.

Аглая снова раскрыла тетрадь. На этот раз она не поставила рядом с именем галочку, пока Никита сам не прочёл вслух порядок действий. Он произнёс его без запинки и попросил, чтобы красную палочку оставляли на одном крюке, а не бросали где придётся. Илья вбил небольшой гвоздь в стойку кулисы. На вид это было смешное достижение после двух часов разбирательства, но теперь у знака появилось место, а у человека — ясное поручение.

Кузнецов вернулся, когда плотник начал подгонять вставку. Он посмотрел на раскрытую ведомость и сказал, что сегодня не даст денег за дополнительные часы. Режиссёр ответил, что часть работы ещё можно выполнить в обычное репетиционное время, однако до полного прогона он не разрешит объявлять дверь исправной. Кузнецов стиснул набалдашник трости.

— Вы хотите, чтобы я печатал на афише перечень ваших сомнений?

— Нет, — сказал режиссёр. — На афише должен быть состав. А сомнения останутся здесь, пока мы не проверим их делом.

Антрепренёр ушёл, не дав нового распоряжения. Это молчание никто не принял за согласие на все расходы. Аглая внесла в запись: дерево выдано из запаса, оплата дополнительного рабочего не утверждена, порядок сигналов испытан только без установленной двери. Режиссёр подписал лист под этими словами. Пётр Лукич поставил свою фамилию возле описания ремонта; Илья — возле положения задника. Аккомпаниатор подписался за два музыкальных вступления, отдельно указав, что окончательный выбор ещё предстоит сделать на полной репетиции.

Варвара тем временем сидела у пустой суфлёрской раковины и повторяла текст, заглядывая в тетрадь Рудневой. Та стояла рядом, не поправляя каждую интонацию, как делала бы на уроке. Когда Аглая подошла, Варвара показала ей место перед выходом Анны.

— У меня здесь другая фраза, — сказала она. — В конторском экземпляре её сократили. Я думала, так и надо играть.

Аглая посмотрела на обе страницы. В одной реплика партнёра заканчивалась вопросом; в другой последняя строка была вычеркнута, и ответ Анны начинался раньше. На полях конторской книги стояла карандашная помета, похожая на распоряжение о сокращении сцены, но без даты и подписи. Именно эта строка определяла, когда актриса должна услышать последнее слово перед выходом.

— Сегодня мы проверяли дверь и музыку, — тихо сказала Аглая. — А теперь придётся узнать, какой текст люди вообще считают действующим.

Она попросила Варвару не заучивать исправленную строку до разговора с режиссёром, а Рудневу — не убирать старую тетрадь. В зале уже начинали стучать молотками. До назначенной репетиции оставалось меньше часа, и Аглая впервые испугалась не того, что они не успеют починить дверь, а того, что после починки каждый выйдет на сцену со своей версией одной и той же пьесы.

Глава 3. Чужая реплика

Пока плотник подгонял в дверной раме новую вставку, Аглая отнесла обе тетради в пустую оркестровую ложу. Там было светлее, чем у суфлёрской раковины, и никто не мог ненароком залить страницы клеем или засыпать стружкой. Из зала доносились удары молотка, осторожные, с долгими промежутками: Пётр Лукич боялся расколоть старое дерево. Каждая пауза между ударами казалась Аглае отсчётом времени до репетиции.