Афиша без имени

В коридоре её ждал Илья. Он держал брусок, снятый с дверного щита, и не знал, куда его положить. Старший машинист сцены велел немедленно очистить площадку, а кладовщик отказывался принимать деталь без записки. Аглая предложила отнести её к режиссёру вместе с её собственным перечнем распоряжений. Илья испугался. Для рабочего, нанятого только на время гастролей, разговор с режиссёром мог закончиться не благодарностью, а потерей места.

— Вы можете сказать, что упор делал я, — произнёс он. — Только не надо говорить, будто я сам придумал его поставить.

— Я не стану говорить за тебя, — ответила Аглая. — Покажешь то, что делал, и объяснишь, кто поручил. Если не хочешь идти, я отмечу только то, что видела сама и что записано в книге.

Илья помедлил и всё-таки пошёл с ней. На площадке возле сцены рабочие меняли полотно задника. Один из них крикнул, что за дверью никогда не следили так тщательно, пока она не понадобилась актрисе, потерявшей место. Илья опустил глаза. Аглая не вступила в ссору. Она попросила его положить брусок на верстак и показать, куда именно был прибит упор.

Под нижней кромкой дверного щита оставался светлый след от недавно снятого дерева. Аглая измерила расстояние ладонью, затем попросила Илью показать движение створки без упора. Она открылась свободно. Когда он приложил брусок к прежнему месту, нижний угол снова остановился раньше, чем дверь могла пройти полный ход. Это не доказывало, что во время спектакля механизм заклинило только из-за него: ещё существовали изменения в сигнале оркестра и распоряжения рабочим. Зато показывало, почему актриса за дверью могла ждать напрасно, даже если готовилась выйти вовремя.

Режиссёр появился из зала в тот момент, когда Илья держал створку на весу. Это был усталый мужчина с неподвижным лицом, который привык слышать о каждой поломке только после того, как она мешала представлению. Он потребовал объяснить, почему рабочий не занят сменой декораций. Аглая передала ему лист с двумя распоряжениями и сказала, что просит не суда над Ильёй, а проверки порядка выхода третьего действия.

Режиссёр пробежал строки глазами.

— Музыка после двери? Я давал команду открыть на аккорде.

— На репетиции играли на аккорде, — сказала Аглая. — Но в книге распоряжений записано иначе. Пианист подтверждает, что дирижёр перед спектаклем велел ждать открытия. Руднева ждала за створкой и не видела оркестра.

— Кто изменил музыку?

— Я хочу, чтобы это выяснили при тех, кто получал указания. Если спросить каждого отдельно, опять появятся три несовместимые версии.

Режиссёр повернулся к Илье. Тот рассказал об упоре и о том, что одновременно должен был держать задник и следить за дверью. На словах «старший велел не отходить» голос его стал тише. Режиссёр не стал заставлять его повторять признание при всех рабочих. Велел убрать брусок в мастерскую до проверки и попросил Аглаю принести суфлёрский экземпляр.

— Сегодня после обеда соберём тех, кто стоял у двери и оркестра, — сказал он. — Но обещать, что Кузнецов разрешит Рудневой вернуться, не могу. Он уже распорядился печатать афиши без её имени.

Аглая знала. Она видела пустое место под навесом ещё утром. Но услышать приказ из уст режиссёра было тяжелее, чем найти типографский пробел. Это означало, что изменение состава труппы могло стать фактом до проверки причины провала.

— Пусть он хотя бы узнает, что произошло на сцене, прежде чем решать о следующем спектакле, — сказала она.

Режиссёр посмотрел на записанный порядок сигналов и медленно кивнул.

— Принесите книгу. И передайте Рудневой, что её присутствие нужно на разборе. Я не собираюсь решать за её спиной, опоздала ли она к двери, которую не могла открыть.

Когда Аглая вышла из зала, Илья всё ещё стоял у верстака. Он спросил, уволят ли его. Она не знала ответа и не стала обещать, что всё обойдётся. Сказала только, что режиссёр назначил проверку и что теперь хотя бы несколько фактов будут обсуждать при свидетелях, а не в коридоре после спектакля. Илья убрал брусок в ящик и прикрепил к нему бумагу с номером сцены. Для человека, который привык чинить декорации и исчезать за ними, это был необычный поступок: оставить не только исправленную вещь, но и запись о том, почему её меняли.

Аглая направилась к уборной Рудневой. За кулисами всё ещё говорили о вчерашнем смехе публики, о пустом месте на афише и о том, кого антрепренёр выведет вместо неё. Но теперь у Аглаи было назначенное время и имена людей, которым предстояло показать, что произошло. Она не нашла злодея, который нарочно испортил спектакль. Она нашла последовательность несовместимых приказов — и возможность хотя бы раз разобрать её вслух, пока она не стала привычной ложью.

Руднева выслушала Аглаю, не пригласив её сесть. В уборной было почти пусто: из костюмерного сундука торчал край шёлковой накидки, на столике остались пудреница и гребень, а у зеркала лежали два письма без конвертов. Актриса стояла в дорожном платье. Она уже собрала большую часть вещей и теперь казалась не примой, которую зрители вчера вызывали на поклон, а обычной женщиной, не знающей, хватит ли жалованья на следующий город.

— Значит, вы нашли распоряжение, — сказала она.

— Два распоряжения. Одно о дверном упоре, другое о переносе музыкального сигнала. Они не согласованы друг с другом. Режиссёр назначил проверку после обеда.

Руднева провела пальцем по краю стола.

— А Кузнецов знает?

— Режиссёр обещал сообщить.

— Тогда мы можем не успеть. Кузнецов решает быстро, когда речь идёт о чужом жалованье.

Аглая не нашла слов, которые прозвучали бы утешительно и при этом не были бы пустыми. Она только показала актрисе копию распоряжений с отметкой распорядителя. Руднева прочла внимательно, остановившись на словах «музыка после двери». Потом вынула из сундука сложенный лист, на котором был расписан её выход в третьем действии. Она хранила его с прошлого города. Возле того же места стояло: «аккорд — открыть — выйти».

— На генеральной репетиции здесь играли так же, — сказала она. — Я знаю пьесу и могу выдержать паузу. Но нельзя выдержать паузу, которую никто не начинает. За дверью нет глаз на оркестр. Вчера я ждала знак, а сама дверь не поддалась.

Аглая попросила разрешения показать лист режиссёру. Руднева согласилась, но поставила условие: ей вернут оригинал, а в общей проверке будут слышать не только начальство. Если разговор снова сведётся к тому, кто виноват в смехе зала, актриса участвовать не станет. Ей нужен ответ о порядке работы и о том, будет ли она объявлена в следующем спектакле.

— Я не стану просить вас играть вместо Варвары или Варвару вместо вас, — сказала Аглая. — Но без ясного состава нельзя даже начать репетицию.

Руднева улыбнулась устало.

— Вы суфлёрша, Аглая Ивановна. Вы должны знать, какую роль кто говорит. Странно, что приходится напоминать об этом антрепренёру.

Они вышли вместе. У бокового входа стояла Варвара Юдина с коробкой шпилек, которые костюмер велел отнести в мастерскую. Увидев Рудневу, она остановилась. Между ними возникла неловкость, которую Аглая почти физически почувствовала: одна женщина рисковала потерять место, другая — получить его так, будто воспользовалась чужой бедой.

— Елизавета Петровна, — сказала Варвара, — мне пока ничего не предлагали подписать. Если предложат, я сначала спрошу, что с третьим действием.

Руднева посмотрела на неё без привычной сценической строгости.

— Если предложат, спрашивайте прежде всего, сколько вам заплатят и что будете играть. Отказываться из вежливости не нужно. А вот соглашаться на неизвестные условия опасно.

Варвара поблагодарила. Аглая заметила, что ей было важно услышать эти слова от самой Рудневой, а не от суфлёрши, которая всё утро ходила между ними с чужими поручениями. В коридоре за их спинами кто-то рассмеялся, услышав имя вчерашней неудачницы. Руднева не обернулась. Она поправила манжет и пошла в зал, где обычно никто не видел её до начала репетиции.

Режиссёр ждал у первого ряда. Перед ним лежала суфлёрская книга Аглаи, копия конторских распоряжений и небольшой деревянный упор. Он успел пригласить аккомпаниатора, помощника машиниста сцены и одного рабочего, который вёл задник. Старший машинист не пришёл, сославшись на срочную починку кулисы. Режиссёр не стал начинать без него: если разбирать противоречивые команды, отсутствие человека, отдававшего часть из них, сделает проверку бесполезной.

— Мы соберёмся завтра утром, — сказал он. — Сегодня мне надо согласовать это с Кузнецовым. Он уже обещал владельцу зала исправленный спектакль, а я не хочу показывать поломку публике вместо пьесы.

Руднева стояла у края сцены. Она не потребовала немедленно вернуть её имя на афишу. Спросила только, действительно ли до проверки решено считать вчерашний выход её ошибкой.

— Я такого не говорил, — ответил режиссёр.

— Но на новом листе моего имени нет. Для публики это куда громче любых ваших слов.

Он посмотрел в сторону конторы. Ему было неловко признавать, что решение о составе появилось раньше, чем причина неудачи стала ясной. Но он не мог приказать антрепренёру изменить афишу без разговора о деньгах и будущих представлениях.

— Я поговорю с Кузнецовым, — произнёс он. — И попрошу, чтобы до проверки он не называл вас виновницей.

— Не просите за меня милости, — сказала Руднева. — Попросите не делать вывод прежде, чем все покажут, какой сигнал получили.

Аглая запомнила эту фразу. В ней было больше профессионального достоинства, чем в любой защите таланта, с которой обычно начинали газетные статьи о примах. Руднева хотела, чтобы ей называли работу и условия работы прямо. И чтобы ошибка декорации не превращалась в приговор человеку, которого зритель видел последним.

В дверях появился Кузнецов. Его узнали по тяжёлой трости, которой он стучал о деревянный пол прежде, чем войти в помещение. Он не любил, когда люди собирались группой без его ведома: в труппе такое собрание редко означало что-то приятное. Антрепренёр оглядел присутствующих и сразу заметил снятый упор на столе.

— Что за сходка? — спросил он.

Режиссёр объяснил, что завтра утром намерен проверить провалившийся выход с участием артистки, музыкантов и рабочих сцены. Кузнецов посмотрел на Рудневу, затем на Аглаю.

— А вы с какого времени решаете, кому и когда репетировать? — обратился он к суфлёрше.

— Я не назначаю состав, — ответила Аглая. — Но в моей книге два несовместимых указания об одном выходе. Режиссёр попросил собрать документы, чтобы люди могли восстановить порядок. Если его не проверят, мы можем повторить остановку и с другой исполнительницей.

Кузнецов хмыкнул. Он достал из кармана смятую ведомость выручки и положил на спинку кресла.

— Вчера публика смеялась посреди серьёзного действия. Сегодня газетчики уже спрашивают, не закроется ли труппа. А вы предлагаете мне тратить время на брусок и карандашные каракули.

— Мы предлагаем проверить, что именно мешало выходу, — сказал режиссёр. — Иначе завтра зрители могут получить ту же сцену, только с другой фамилией на афише.

Антрепренёр поднял ведомость, словно хотел снова спрятать её. Потом спросил, кто будет оплачивать лишний день репетиций. На этот вопрос никто не ответил сразу. Он действительно владел суммами, которых остальные не видели: аренда зала, костюмы, оплата оркестра, перевозка полотен, жалованье артистов. Но отсутствие денег не делало дверной упор исправным и не отменяло слов, которые рабочие слышали от разных начальников.

— Проверку проведём до завтрашнего полудня, — сказал наконец режиссёр. — Без публики и без отдельной оплаты оркестру, если музыканты согласны прийти в обычное репетиционное время. После неё решите, кого объявлять и что писать на новой афише.

Кузнецов посмотрел на аккомпаниатора. Тот не стал обещать за весь оркестр, но согласился явиться лично и повторить оба музыкальных сигнала. Илья сообщил, что приведёт старшего машиниста и покажет, где стоял упор. Аглая предложила вести запись последовательности, чтобы после проверки не пришлось восстанавливать разговор по слухам. Руднева сказала, что будет присутствовать, если её не заставят изображать виновницу заранее.

Антрепренёр долго молчал. Аглая видела, что он хочет отказать, не вступая в подробности. В конце концов Кузнецов ударил тростью по полу один раз, не сильно.

— Хорошо. Один раз, — сказал он. — Завтра. Но до того никто не обещает Рудневой роль и не объявляет Варвару новой примой. Я не желаю ещё одной афиши, которую придётся исправлять ночью.

Руднева чуть подняла голову. Это не было возвращением на сцену. Но хотя бы её отсутствие перестало выдаваться за уже окончательно принятое решение. Варвара, стоявшая у дверей, выдохнула так тихо, что услышала только Аглая.

Когда люди разошлись, Аглая осталась с режиссёром. Она попросила разрешения переписать точный порядок завтрашней проверки в рабочую книгу, которую никто не будет менять по памяти после начала разговора. Режиссёр продиктовал: сначала дверь без музыки, затем дверь с прежним аккордом, потом вариант с переставленным сигналом. Каждый, кто получал распоряжение, должен будет сказать, что именно услышал и от кого. Если проверка покажет новую неисправность, её запишут отдельно, не подменяя вчерашний факт.

Аглая внесла три строки и показала ему. Режиссёр подписал страницу. Впервые за утро она почувствовала не удовлетворение, а осторожное ожидание: завтра можно будет узнать, в какой момент общий спектакль рассыпался на чужие несовместимые обязанности. Ответ ещё не существовал, и торопиться с ним было бы несправедливо.

У выхода в театр стояла новая афиша. Она уже подсохла, и клей больше не проступал сквозь бумагу. Пустое место возле главной роли никуда не исчезло. Аглая задержалась перед листом и заметила, что проходящие люди действительно смотрят прежде всего на этот пробел. Кто-то пожимал плечами, кто-то шептался. Никому не было видно, сколько труда потребовалось, чтобы хотя бы назначить проверку одной сорванной сцены.

Аглая пошла домой через мокрую площадь. Завтра ей предстояло сесть в суфлёрскую раковину без зрителей и снова услышать ту реплику, после которой всё остановилось. Теперь она знала, кто держал дверь, кто ждал музыки и кто отдавал распоряжения на бумаге. Но лишь при общей проверке можно будет установить, в каком месте каждый из них остался один со своим правильным указанием. И если эта проверка состоится, у Рудневой и Варвары впервые появится шанс говорить о ролях не как о награде и наказании, а как о настоящей работе.

Глава 2. Пять минут тишины

К девяти часам зал ещё пах влажным сукном. Рабочие подняли кулисы, но не открывали большой занавес: режиссёр велел оставить сцену в том состоянии, в каком её можно проверить без публики. На край рампы поставили два стула для музыкантов, возле двери третьего действия лежал упор с бумажной биркой, а в суфлёрской раковине Аглая раскрыла свой экземпляр пьесы. Она привыкла видеть отсюда ноги артистов и нижний край декораций. Сегодня ей разрешили встать на сцену и посмотреть, как одно и то же движение выглядело для людей по разные стороны двери.

Руднева пришла в сером платье без сценических украшений. Она не считала репетицию спектаклем и отказалась наряжаться ради чужого разбирательства. Варвара стояла у бокового прохода с тонкой тетрадью, куда выписывала трудные реплики Анны. Ей пока не дали официального распоряжения о замене, но утром костюмер уже спросил, надо ли подгонять платье Рудневой под её рост. Варвара ответила, что об этом следует спрашивать после проверки.

Режиссёр собрал всех возле дверного щита. Среди них были старший машинист сцены Пётр Лукич, молодой Илья, аккомпаниатор, дирижёр и актёр, который вчера стоял по другую сторону декорации. Каждый получил одно условие: объяснять только собственные действия и распоряжения, которые действительно слышал. Никого не просили заранее назвать виновного. Аглая записала имена по порядку, оставив место для замечаний.

— Начнём с того, что было на генеральной репетиции, — сказал режиссёр. — Не с вчерашнего скандала. Покажите привычный выход.

Илья закрепил дверь без нового упора. Старший машинист проверил ход створки. Актёр произнёс предшествующую реплику, Аглая подала тихий суфлёрский знак, аккомпаниатор сыграл аккорд. Створка открылась. Руднева вошла с той уверенностью, которую привыкли видеть в последнем действии: не торопясь, будто музыка сама освободила ей дорогу. Всё заняло несколько секунд.

— Так мы играли в Самаре, — сказала она, когда остановилась у рампы. — И здесь на генеральной тоже.

Дирижёр кивнул, но не сразу. Он сверил нотную тетрадь с копией распоряжения, лежавшей у Аглаи.

— После генеральной Кузнецов жаловался, что актриса слишком долго стоит за дверью и зал начинает шуметь, — сказал он. — Я получил указание перенести аккорд после открывания, чтобы музыка подчёркивала сам выход.

— От кого получили? — спросил режиссёр.

— От помощника. Он сказал, что это ваше пожелание.

Помощник режиссёра, молодой человек с бледным лицом, шагнул вперёд.

— Мне передали распоряжение из конторы. Там говорили, что сцена идёт медленно. Я решил, что изменение согласовано с вами, потому что записка была на общем листе.

Аглая подняла тот самый лист. На нём действительно стояло «музыку после двери», но не было имени того, кто предложил изменение. Оно могло казаться мелочью для людей, не видевших сцены. Здесь же отсутствие одного указания превращалось в спор о том, кто должен подать первый сигнал.

— А открывать дверь по какому знаку? — спросила Аглая.

Пётр Лукич ответил, что рабочие привыкли ждать аккорда: его хорошо слышно даже за задником. Если музыку перенести, надо назначить другой сигнал, потому что реплику актёра у двери слышно плохо. Помощник режиссёра сказал, что предполагал сохранить прежний стук Аглаи по поручню. Но Аглая никогда не получала такого распоряжения. Её обязанностью было вовремя подсказать реплику, а не отдавать сигналы машинисту сцены.

— Вы не могли стукнуть? — спросил Кузнецов, вошедший незаметно с заднего прохода.

Аглая обернулась.

— Могла бы, если бы знала, что люди ждут этого от меня. Но вчера я стучала только тогда, когда актёр уже забыл текст. Это не было частью установленного выхода.

Антрепренёр снял шляпу и сел в первом ряду. Он принёс с собой ведомость утренней продажи билетов. Бумага торчала из внутреннего кармана, и он несколько раз машинально прижимал её ладонью. Аглая заметила это, но не стала спрашивать о деньгах посреди технической проверки. Они и без того рисковали потерять внимание к фактам, если заговорят о чужих заработках раньше времени.

Режиссёр попросил повторить вчерашний вариант. Пётр Лукич закрепил новый упор, Илья занял место у верёвки задника, Руднева ушла за дверь. Актёр произнёс реплику. Музыкант молчал, ожидая открытия створки. Пётр Лукич смотрел на Илью: тот должен был подвинуть декорацию и дать ход двери, но обе руки держали натянутую верёвку. Илья попробовал отпустить одну, створка сдвинулась и упёрлась в брусок. Прошло несколько тягостных секунд. Руднева постучала изнутри. Оркестр по-прежнему не вступал.

— Стоп, — сказал режиссёр.

Он не повысил голоса, но все выдохнули одновременно. Вчера эти секунды казались вечностью перед залом, где несколько сотен зрителей начинали смеяться. Сегодня, без публики, стало видно, что никто не ждёт шутки и не пытается нарочно сорвать сцену. Каждый выполнял распоряжение, которое получил, и именно поэтому общая работа остановилась.

— Открывайте дверь, — попросил режиссёр.

Илья приложил усилие, затем остановился: нижний угол всё ещё упирался в брусок. Он показал, что для полной свободы хода нужно снять упор или изменить крепление. Пётр Лукич попросил разрешения вернуться к прежнему механизму, но режиссёр не разрешил исправлять декорацию до окончания проверки. Иначе нельзя будет показать, что именно произошло. Рабочие перестали двигать щит, а Аглая поставила возле записи пометку о физическом ограничении двери.

Кузнецов поднялся с места.

— Теперь довольны? Дверь заедала. Почините её и будем играть. Два часа потеряли ради того, что плотник увидел бы за минуту.

— Дверь заедала, — согласился режиссёр. — Но если бы музыка вступила как раньше, у рабочих был бы ясный сигнал. При этом сама створка всё равно не открылась бы до конца. Нам надо исправить и механизм, и порядок подачи знака.

Руднева вышла из-за декорации и остановилась рядом с Варварой. Та протянула ей платок, испачканный мелом от стены. Актриса взяла его, не обращая внимания на пятна.

— Мне вчера говорили, что я запоздала на выход, — произнесла Руднева. — Покажите теперь, в какой момент я могла выйти раньше.

Никто не ответил. Актёр, стоявший перед дверью, сказал, что слышал её шаги и лёгкий стук с обратной стороны, но думал, будто это часть сценического ожидания. Дирижёр признал, что воспринял тишину как задержку рабочего сигнала. Пётр Лукич сказал, что не хотел открывать створку прежде аккорда, чтобы не спутать людей на площадке. Илья же боялся отпустить задник: ему приказали держать его до конца сцены.

Аглая записала слова, не добавляя вывода о чьей-либо вине. Она видела, что сама тоже находилась внутри этой системы и не заметила противоречия, пока не начался шум зала. Но теперь они хотя бы могли указать момент, когда каждое распоряжение перестало совпадать с соседним.

Кузнецов посмотрел на Рудневу.

— Вам не обязательно уходить, Елизавета Петровна. Мы найдём для вас другую роль в следующем городе. Но сегодняшний спектакль должен пройти без риска повторения.

— Я не просила другой роли, — ответила она. — И не требую непременно играть сегодня. Я спрашиваю, почему моё имя уже убрано из афиши, если никто ещё не решил, кто будет исполнять Анну и на каких условиях.

Антрепренёр хотел сказать что-то резкое, но режиссёр поднял руку. Он предложил закончить технический прогон, затем отдельно обсудить состав, жалованье и печать афиш. Перемешивать эти вопросы значило бы снова решить всё в коридоре, не услышав тех, кто будет работать на сцене.

Аглая закрыла книгу на чистой странице. Вчерашняя беда перестала казаться тайной, но никто ещё не исправил её по-настоящему. Дверь по-прежнему заедала, музыка могла прозвучать в разные моменты, а актрисы не знали, какой выход им готовить. Проверка позволила увидеть не одну злую волю, а несколько несовместимых распоряжений. Следующий шаг будет труднее: заставить людей, привыкших отвечать только за свой угол сцены, согласиться на общий порядок и принять последствия для тех, чьи фамилии печатают на афише.

Пётр Лукич не позволил сразу убрать брусок. Он попросил Илью принести с заднего двора узкую лестницу, а сам провёл ладонью по нижнему краю створки. На пальцах осталась светлая древесная пыль. За дверью, где стояла Руднева, пол был чуть выше, чем на площадке: старые доски вздулись после весеннего разлива, и плотник прошлой недели подбил под порог рейку. Теперь дверь задевала не только упор, но и эту рейку. Если распахнуть её силой, створка могла соскочить с нижнего крюка.

— Вчера она ещё держалась, — сказал машинист. — Сегодня от нажима уже пошла трещина. Давайте прежде всего условимся, чего мы не станем делать.

Он говорил не режиссёру, а всем, кто собрался возле декорации. Илья перестал натягивать верёвку. Дирижёр отложил ноты на подоконник. Руднева стояла с той стороны двери и слышала только половину слов; Аглая обошла щит и повторила ей предупреждение. Оказалось, что даже во время проверки они по привычке забывали о человеке, которого собирались вывести на сцену.

Режиссёр велел снять створку с крюков и положить на козлы. На сцене сразу образовался некрасивый прямоугольный проём. В глубине виднелись груды свёрнутого холста, корзины с париками и железный котёл для клея. Всё, что в спектакле казалось коридором богатого дома, обернулось тесным проходом между вещами, за которые кто-то отвечал своим заработком.

— Теперь повторим без двери, — сказал режиссёр. — Нам нужно отделить порядок выхода от неисправного дерева.

— Без двери каждый выйдет вовремя, — заметил Кузнецов с первого ряда. — Уберите и актёров, и музыка не опоздает.

Режиссёр не ответил. Он поставил Илью у верёвки, Петра Лукича возле пустого проёма и попросил Рудневу занять прежнее место. Аглая вернулась в раковину. В тетради у неё были два столбца: что человек должен услышать и что он услышал на самом деле. Между ними оставалось достаточно белой бумаги, чтобы вместить всю утреннюю ссору.

Актёр произнёс последние слова сцены. Аккомпаниатор не коснулся клавиш. Пётр Лукич ждал условленного знака; Илья держал задник. Руднева сделала шаг, но остановилась перед пустым проёмом.

— Что вы ждёте? — спросил Кузнецов.

— Разрешения войти, — ответила она. — Если сейчас я пройду, мы докажем только то, что умею ходить.

Варвара, стоявшая рядом с костюмершей, неожиданно рассмеялась. Не громко и не над Рудневой; скорее от того, что кто-то наконец назвал смешным самое устройство проверки. Руднева посмотрела на неё и едва заметно улыбнулась. Кузнецов отвернулся к окну.