Полная версия:
Солнце для призрака
Солнце для призрака
Солнце для призрака
Пролог.
Мью вздрагивает, когда с головы снимают мешок, и судорожно втягивает носом воздух: горьковато-маслянистый, с примесью древесных нот и чего-то ещё, чего разобрать не удаётся.
Одновременно с этим запахом приходит и свет. Яркий луч, будто прожектор, бьёт прямо в глаза, причиняя боль и вышибая слёзы. Мью смаргивает, но даже головы повернуть не успевает. Голос приходит раньше...
— А теперь поговорим, Кхун[1]Любопытный.
Он насмешки, холода и равнодушия, которыми пропитан этот голос, пробирает колкой дрожью.
— О чём?..
Собственный голос звучит настолько сипло и слабо, что он замолкает, не желая показывать перед незнакомцем своей слабости. И страха, который поднимается из глубины, когда он понимает, что связан. Запястья, как и локти, профессионально стянуты за спиной, в которую упирается твёрдая спинка стула. И он совершенно не помнит, как оказался здесь.
«Как в дешёвом кино...»
Ему бы было смешно, происходи всё это где-нибудь в другом месте и не с ним. Происходи это на самом деле на съёмочной площадке, а не в реальной жизни...
Яркий свет неожиданно перекрывает высокая, тёмная фигура, что позволяет Мью не только перестать жмуриться, но и оглядеться.
Правда это мало чем помогает.
То, что удаётся рассмотреть в пределах яркого луча света похоже то ли на склад, то ли на подвал: голые стены, каменный пол... Мью поднимает взгляд, но вместо лица незнакомца видит лишь тьму.
— Утолили своё любопытство, Кхун? А теперь утолите наше.
Стоит затихнуть отзвуку холодного голоса, как слуха касаются шаги. Они звучат вразнобой, будто сразу несколько человек подступают ближе или просто переступают с ноги на ногу, заявляя о своём присутствии. Вслед за звуком меж лопаток начинает фантомно зудеть, как от пристального взгляда, и он передёргивает плечами, насколько это позволяют связанные руки.
— Ну-ну, не бойтесь, — по-своему понимает этот жест незнакомец и в голосе его слышится холодная улыбка. — Мы просто поговорим. Пока.
От этого «Пока» по спине ползёт холодок.
— Итак. Будьте хорошим мальчиком, Кхун Знаменитость, и поделитесь с нами тем, что вы видели.
— Что?..
Вопрос срывается с губ прежде, чем он успевает его придержать. Голос звучит так тихо и тонко, будто мяуканье котёнка.
Слабого и беспомощного.
И эта слабость горечью оседает на корне языка.
— Я не понимаю...
В этот раз выходит куда как лучше. Уже не так слабо и тихо.
Только договорить не удаётся. Его прерывает резкое движение и громкий, характерный щелчок.
Дуло, что смотрит ему в лицо, невозможно ни с чем перепутать.
Этот маленький опасный туннель Мью прекрасно различает даже в отбрасываемой фигурой тени.
— Расскажи по-хорошему или... Мы начнём по-плохому. Например... С коленных чашечек? Вам, Кхун Знаменитость, в вашей работе ноги не то чтобы важны. Ведь правда?
«Как банально...»
Мью едва не говорит это вслух, лишь в последний момент прикусывая язык и не позволяя словам сорваться с губ.
— Я не понимаю, — повторяет он, глядя в маленький чёрный туннель и чувствуя, как изнутри поднимается волна нервной дрожи.
Он действительно не понимает, что они от него хотят. Чего требуют.
— Ваше здоровье, я так понимаю, вас не волнует?
Человек наклоняется ближе, настолько, что Мью кажется, будто он начинает различать в темноте черты чужого лица. Однако мысли об этом вылетают из головы, когда бедра касается ствол. Человек надавливает им на ногу, будто давая понять, что может произойти дальше, и внутри Мью холодеет. Слишком уж наглядный намёк. Наглядный и неприятно страшный. Особенно когда ствол упирается в колено. Всего одно нажатие и...
Мью сглатывает, стараясь не думать о том, что будет и зажмуривается.
Ответа, что им нужен, у него всё равно нет. Однако они в это не поверят.
— Или, может быть, начать с вашей мамы?
От внезапного вопроса, что звучит в установившейся тишине подобно тому самому выстрелу, который так и не был сделан, внутри у Мью всё застывает, а глаза помимо воли распахиваются.
— Она, правда, в Чиангмае, — продолжает говорить человек, намеренно лениво растягивая слова и будто бы... улыбаясь. — Но это ничего...
— Нет! — Мью дёргается в попытке выбраться, только сейчас, при упоминании матери, сбрасывая оцепенение. — Не трогайте мать! Она ничего не сделала!
— Тогда скажи, что я прошу.
Человек отстраняется, снова вырастая над Мью тёмной глыбой.
— Но я не...
— Мне назвать её адрес?
Смешок сменяется новой порцией слов. Человек говорит медленно, с расстановкой, так чтобы до Мью дошло, что он действительно знает.
Улица, дом...
Он действительно знает, где живёт мать Мью.
Глава 1.
Предрассветная тьма окутывает со всех сторон, уступая лишь мягкому свету горящих впереди лампочек. Там, по другую сторону металлических решётчатых ворот, сияет гирлянда, освещая небольшой дворик и часть светлого двухэтажного дома.
Его дома.
Мью растерянно оглядывается, но темнота надёжно скрадывает очертания улицы, пряча её от чужих взглядов. И свет с соседних участков ничуть не помогает, выглядывая из-за заборов не для того, чтобы осветить дорогу, а разве что облизать её по краям.
Ни души. Ни звука. Только Мью один в этой темноте.
Обняв себя за плечи, он снова оглядывается, но вокруг ничего не меняется. Как и не появляется рядом чемодана или хотя бы сумки, которые должны быть. Мью не любит отправляться в поездку налегке. Особенно на большие расстояния. А от Бангкока до Чиангмая путь неблизкий.
Если только багаж не потеряли при перелёте...
Тогда почему он здесь, а не в аэропорту и не разбирается с этим?..
Мью зарывается пальцами в волосы, чувствуя, как начинает болеть голова. Он не может вспомнить ни перелёт, ни поезду от аэропорта до дома. Ничего. Вместо воспоминаний — тьма, почти такая же, как та, что окружает его сейчас.
Шаг в сторону ворот почему-то даётся с трудом.
Пальцы подрагивают, когда Мью кладёт их на прохладную решётку и тут же отстраняется.
«Ключ».
Отступив на шаг, он лезет в карман в поисках ключей, но не успевает даже сунуть туда руку. С тихим щелчком ворота медленно ползут в сторону, открываясь.
Мью сглатывает, глядя на образовавшийся проход. Узкий зазор в чуть приоткрытых воротах одновременно манит и предостерегает. Горящие у дома лампочки выглядят уже не так ярко и успокаивающе, будто нашёптывают: «Входи, но мы не можем тебе ничего обещать».
«Хорошо».
Под мягким давлением руки ворота идут в сторону, позволяя наконец-то переступить порог, и с тихим щёлчком закрываются, стоит только Мью отступить от них. Будто мышеловка захлопнулась.
Поёжившись, Мью на мгновение оборачивается в сторону ворот и спешно уходит к дому, веря, что внутри него будет гораздо безопасней. И никто не будет его так упрямо пугать.
«Ключи» — во второй раз напоминает себе Мью, но снова не успевает сунуть руку в карман.
С тихим щелчком открывается и эта дверь.
Нутро дома приветствует его выглядывающей наружу тьмой. Будто Мью случайно попал в кошмарный сон. Ему даже приходится ущипнуть себя за запястье под манжетой рубашки, чтобы убедиться, что это реальность.
Мью оглядывается на домик для духов[2], что притаился рядом с невысоким забором. Тот ярко сияет в свете сразу нескольких лампочек, словно маленький храм.
— Не надо так, хорошо? Я, в отличие от некоторых, не люблю хорроры.
Никто не отвечает, да Мью и не ждёт ответа, лишь улыбается, когда в воздухе разливается едва ощутимый запах чая, кокосового молока и чернил, и переступает наконец-то ещё один порог, прикрывая за собой дверь.
Уже сам.
Теперь он дома.
* * *
Солнце заглядывает в окно настойчиво и беспощадно. Будит, не давая и дальше покачиваться на волнах дрёмы.
Мью морщится, но всё же открывает глаза, обнаруживая себя спящим поперёк кровати.
Он совершенно не помнит ни как добрался до комнаты, ни как уснул. Тёмная улица перед домом — да. Почти такая же тёмная гостиная, едва подсвеченная отсветом лампочек снаружи — тоже да. Подножие лестницы и мысль, что нужно быть тише, чтобы не разбудить мать, тоже было, а вот потом...
Вздохнув, Мью поднимается, садясь на кровати.
Дальше в его голове провал, как и с перелётом из Бангкока в Чиангмай[3].
«Нужно больше отдыхать, и, может быть, заглянуть к врачу... Когда вернусь в Бангкок».
Как переодевался, Мью тоже не помнит, но сейчас на нём вместо брюк и рубашки шорты с футболкой. И ни намёка на какие-то другие вещи.
— Здравствуй, мистика. Добро пожаловать со страниц книг в мою жизнь. Давно не виделись...
* * *
— Мам?
Коротко постучав, Мью заглядывает в комнату матери, но там оказывается пусто. Распахнутые занавески, аккуратно застеленная постель, но неряшливо брошенная, будто в спешке, одежда... Мью хмурится, осматривая залитую мягким утренним светом комнату, но в глаза больше ничего не бросается.
— Мам, ты дома?
Он быстро спускается на первый этаж, вслушиваясь в тишину.
— Мам?
Часы рядом с холодильником показывают девять утра, подсказывая причину отсутствия, и Мью, поморщившись, дёргает за колечко в ухе. Это у учеников сейчас каникулы, учителям такой роскоши не положено.
— Значит, раньше вечера её можно не ждать...
Что-то мелькает на границе зрения и сердце в груди испуганно замирает, а пальцы выпускают едва открытую дверцу холодильника. Мью даже заглянуть в него не успевает, оборачиваясь следом за мелькнувшей тенью.
Глухой хлопок дверцы тонет в короткой ёмкой ругани, сорвавшейся с губ Мью и грохоте, когда он налетает спиной на холодильник, чувствуя, как бухает в груди сердце.
— Пап! Ну, я же сказал, что не люблю хорроры! Прекращай пугать!
— Ты меня видишь?..— растерянность на призрачном лице сменяется озабоченностью и лёгким пониманием. — Впрочем, это естественно... Иначе и не...
— Вижу, — сглотнув, с досадой подтверждает Мью, тем самым прерывая бормотание. — А ещё чувствую и слышу. Всегда так было. Прекращай пугать.
Отец ничуть не изменился, будто навсегда застыл в своём последнем дне, когда собирался на работу, но не успел даже из дома выйти: рубашка, брюки и... тапочки.
— Всегда?..
И снова на призрачном лице появляется растерянность.
— Всегда... — тихо подтверждает Мью. — Ты так активно пытался убедить меня, что призраки — это всего лишь моё воображение, что казалось легче согласиться.
Он слабо улыбается и отводит глаза, прежде чем ещё тише добавить:
— Да и мама всего этого всегда боялась...
— Ох... Мью...
— Да ладно тебе, — Мью улыбается шире, как обычно спеша успокоить отца, пусть тот и мёртв уже давно. — Всё хорошо. Прости, что не сказал раньше. Мог бы, когда ты умер...
— Мью...
На лице отца появляется странное сожаление и Мью спешит сменить тему, не желая слушать, что тот собирается сказать.
— Чего бы тебе хотелось? Сейчас сделаю или, может, чего найду... Или могу сходить купить. Твой любимый молочный чай, например. Хочешь? А вечером мама что-нибудь приготовит, и я принесу...
— Мью,— отец зовёт настойчивей, вынуждая обернуться и закрыть вновь едва открытый холодильник. — Мама уехала, так что её пока не будет дома. Именно поэтому я открыл тебе ночью двери. Прости, если напугал.
— Уехала?.. А как же работа?
Пальцы Мью рассеянно зарываются в волосы, зачёсывая чёлку назад.
— К тому же я говорил, что в Бангкок уезжаю максимум на неделю, а потом вернусь...
— У неё возникли срочные дела. Отложить никак нельзя было,— отец отводит взгляд. — Не было возможности тебе сообщить. Прости её.
— Хорошо... Не знаешь, как надолго она уехала? И куда? Я тогда сейчас сам чего-нибудь приготовлю...
— На неделю, может больше.
— На неделю...
* * *
«А может, меня ограбили? — Мью застывает от внезапно пришедшей в голову идеи на полпути к дому. — Это, по крайней мере, объяснило бы происходящее...»
— О чём задумался?
Вопрос застаёт Мью врасплох, заставляя вздрогнуть и едва не выпустить привезённый курьером пакет с продуктами из рук. Как и появление отца всего в паре шагов от него.
— Па! — шипит он, бросая быстрый взгляд на ворота, чтобы убедиться, что курьер уже курьер уехал. — Не делай так. И давай лучше поговорим в доме. Разговор с пустотой в сторонних глазах может вызвать много вопросов.
— Тут никого нет,— парирует отец, будто ему всё равно, что подумают о Мью соседи. — Можешь не волноваться.
— Ну конечно, — вздохнув, Мью поудобней перехватывает пакеты и всё-таки уходит в дом.
Он не ждёт, что отец последует за ним. Просто сбегает подальше от потенциальных любопытных взглядов и ушей. Однако отец оставлять его в покое, похоже, не собирается. Следует по пятам, едва не наступая на пятки.
— Так о чём задумался?
— Пап, серьёзно? Ты даже при жизни не был таким любопытным.
Коротко обернувшись, Мью возвращается к разгрузке пакетов.
— После смерти, знаешь ли, много не наговоришь. Не с кем.
— Ну, па-а-ап, — тянет Мью, оставляя продукты в покое и разворачиваясь. — Ну, хватит меня стыдить.
— Даже не думал. Так ты скажешь мне, о чём задумался, когда был снаружи?
— Хорошо, — Мью со вздохом отступает, прислоняясь спиной к холодильнику. — Я просто... Мне в голову внезапно пришла мысль, что меня могли ограбить. Это неплохо ложится на то, что я появился перед домом без вещей и до сих пор не могу найти ни кошелька, ни мобильника. Даже с курьером пришлось расплачиваться из заначки. Хорошо, что я всегда оставляю тут наличку... Да и... Вот.
Мью заканчивает свою речь осторожным касанием виска. Там, как он увидел, случайно заглянув в зеркало, красовалась небольшая, но явно довольно свежая ссадины. В остальном отражение не показало ничего нового. Всё те же короткие чёрные волосы с растрёпанной после сна чёлкой, узковатые тёмные глаза, кошачьи губы, если говорить словами некоторых, и колечки в ушах.
— Согласись, что всё выглядит логично? И провал в памяти может быть оттуда же. Шишки на голове, правда, нет, но...
В глазах отца отражается такая смесь из беспокойства и печали, что Мью тут же замолкает и поспешно убирает руку от лица.
— В любом случае всё уже в порядке. Деньги — это мелочи. Налички в кошельке было не так уж и много, а телефон новый куплю. Давно хотел сменить, — Мью натягивает на лицо бодрую улыбку. — Главное, что я жив. Остальное поправимо. Хочешь, твой любимый молочный чай сделаю? На кокосовое печенье меня не хватит, я не умею готовить так хорошо, как мама, но чай могу. И принесу тебе. Идёт?
Печаль в глазах отца сменяется грустью и Мью спешит отвернуться, прячась от этого странного взгляда, что вызывает мурашки.
— Сделай,— наконец-то отзывается отец. — И принеси стаканчик.
Запах чая, кокосового молока и чернил исчезает и Мью оборачивается лишь для того, чтобы убедиться, отца рядом уже нет.
* * *
— Оставь благовония на следующий раз,— твёрдо заявляет отец, когда Мью выходит со всем необходимым наружу. — Просто чая будет достаточно.
На улице уже начинает темнеть, а лампочки развешенной на участке гирлянды потихоньку разгораются, готовясь соперничать с льющимся из окна дома светом.
— Ты хочешь нарушить ритуал? — Мью вопросительно выгибает бровь и улыбается уголком губ. — Пап, я внук шамана, я прекрасно знаю, как надо действовать. Не говоря уже о том, что о правилах в данном случае знают все.
— И порой спокойно их нарушают, так что это приемлемо. И ты всего лишь внук шамана, а я его сын. Хоть и мёртвый...
Отец поджимает губы и слова о старшинстве, которыми Мью собирался его поддеть, застревают в горле.
— Хорошо, пап, пусть будет по-твоему.
Палочка благовоний, как и зажигалка, отправляются в ближайший цветочный горшок, и к домику для духов Мью подступает с одним лишь заполненным почти до краёв стаканом.
— Прошу.
Мью улыбается, ставя чай напротив входа в маленький, имитирующий небольшой светлый храм домик, прямо за окружающий его заборчик, рядом с воткнутой в песок, истлевшей почти до основания палочкой благовоний.
— Надеюсь, я не напортачил. Давно уже не делал.
Он привычно складывает руки в вае[4]и убирает, когда отец прикасается к стакану. Однако ответа дождаться так и не успевает, как и увидеть попробовал ли отец чай вообще. Всё внимание на себя перетягивает звук приближающегося мотоцикла.
Мью прислушивается, ожидая, что тот проскочит мимо. Однако звук меняется, только когда мотоцикл оказывается у ворот: превращаясь из звериного ворчания в урчание котёнка.
«Мама взяла мототакси?..»
То, что он ошибся, Мью понимает, сделав всего несколько шагов к воротам.
У этого мотоцикла лишь один ездок, а добротная кожаная куртка ничуть не похожа на оранжевый жилет таксистов.
Мью замирает у ворот, наблюдая за тем, как гость глушит двигатель, а потом, поставив мотоцикл на подножку, слезает.
Следом идёт шлем. Затянутые в перчатки руки снимают его, позволяя налетевшему ветерку коснуться влажных каштановых прядей.
«Симпатичный, — отмечает Мью, пробегая взглядом по чужому лицу. — Не так чтобы красив, но имеет определённый шарм. В Бангкоке агенты его бы непременно заметили...»
Однако они не в Бангкоке.
А он не агент. И даже его собственный договор с агентством закончился год назад.
— Чем могу помочь? — уточняет Мью, когда гость его всё-таки замечает, и запоздало вспоминает, что на футболке, хоть и тёмной, расползлось небольшое пятно от чая, а на виске красуется ссадина.
«Красавчик, ничего не скажешь».
Он едва не морщится от досады. Останавливает лишь пристальный, изучающий и какой-то напряжённо-задумчивый взгляд гостя, будто он там у себя в голове что-то решает.
— Здравствуйте, — гость складывает руки в вае, приветствуя. — Кхун Вади дома?
— А вы?
Сделав ответный вай, Мью мягко подбирается ближе к воротам, оставляя между собой и гостем лишь металлическую решётку да пару шагов.
— Я её бывший ученик.
Мью выгибает бровь, побуждая гостя продолжить, а сам оглядывается, вслушиваясь в ровный, мягкий тембр голоса.
— Действительно бывший ученик. Мой младший брат тоже...
Что именно «тоже», Мью уже не слышит. Он замирает, чувствуя, как отходят на второй план любые звуки, когда взгляд ловит полупрозрачную фигуру. Та почти сливается с тенями на противоположной стороне узкой дороги: такая же тёмная и чуть рваная по краям. Невозможно даже определить, мужчина это или женщина. Однако он и не собирается этого узнавать. Мью хватает и тяжёлого, наполненного какой-то затаённой злобой взгляда, что призрак бросает в его сторону.
Отцу, видимо, тоже хватает. Потому что, стоит только Мью протянуть руку к воротам, как замок щёлкает, открываясь.
— Проходите. Я думаю, лучше будет разговаривать в доме.
Парень мешкает, неуверенно переступая с ноги на ногу, но недолго. Оглянувшись, будто тоже может видеть стоящего неподалёку призрака, и, передёрнув плечами, он всё-таки решается.
— Так как, говорите, вас зовут, Кхун?
— Атхит. А вы сын Кхун Вади? Кхун Мью?
— Угадали, — Мью улыбается, закрывая, наконец, ворота, пока Атхит ставит мотоцикл на подножку чуть в стороне. — Проходите в дом.
Мью последний раз бросает взгляд на кажущуюся пустой улицу за воротами и отворачивается. Взгляд призрака он чувствует до тех пор, пока не заходит в дом, будто тот подобрался ближе. Однако проверять это подозрение и оглядываться Мью так и не решается.
Глава 2.
— Итак, — Мью ставит стакан с водой на стеклянный столик в гостиной, прямо перед сидящим на диване Атхитом. — Вы сказали, что учились у моей матери, а ваш брат до сих пор учится...
Без куртки, что нашла своё место на подлокотнике, в тёмной свободной футболке с длинным рукавом, Атхит выглядит субтильней и... моложе.
— Выпускник, — поправляет Атхит и Мью кивает, садясь на другой конец дивана. — У моего брата выпускной класс в этом году. Собственно поэтому...
Атхит замолкает и, будто почувствовав что-то, оборачивается.
Мью требуется всего секунда, чтобы понять, что именно служит тому причиной. Секунда и один взгляд, брошенный в сторону ведущей на улицу двери. Туда, где всё это время стоял и будто бы прислушивался отец.
— Простите, — мотнув головой, Атхит отворачивается со смущённой улыбкой. — Мне что-то показалось... Иногда бывает.
«Ты их чувствуешь, да? Не видишь, но чувствуешь?»
Внутри Мью разгорается интерес и на массирующего висок Атхита он смотрит уже с затеплившейся внутри надеждой. В жизни Мью ещё не было человека, кроме деда, который мог бы разделить с ним знание о призраках, но теперь...
— Ещё раз прошу прощения.
В последний раз глянув за спину, Атхит окончательно отворачиваются. Мью только и остаётся улыбнуться в ответ, чуточку понимающе и вместе с тем грустно. Поднимать тему призраков он не будет. Не сейчас так точно.
«Он не видит, только чувствует их. Успокойся Мью, он не такой же».
— Кхун Вади не предупреждала обо мне? Я обещал ей, что заеду, как только станут известны результаты экзаменов. Она помогала с поступлением...
— Мама любит помогать, — Мью улыбается чуточку криво. — Прошу прощения, что не сказал сразу, но она уехала. Вернётся не раньше, чем через неделю. Видимо, случилось что-то срочное, раз она даже меня не дождалась.
Мью разводит руками и улыбается, на этот раз немного насмешливо.
— Могу угостить вас ужином, чтобы как-то компенсировать забывчивость моей матери? Она уехала, никого не предупредив, а вы проделали весь этот путь напрасно. Не сказал бы, что я отличный повар, но на что-то простое меня должно хватить.
— Мой брат, — начинает Атхит, однако договорить не успевает. Громкое голодное урчание заставляет его замолчать и о чём-то задуматься.
— Я могу сделать что-нибудь быстрое, чтобы вам не пришлось ехать на голодный желудок. Как вы на это смотрите?
— Можете не торопиться. Мой брат всё равно отмечает поступление с друзьями. Не думаю, что он сегодня вернётся.
— О, так значит, ваш брат поступил? Так это меняет дело. Мы можем даже что-нибудь заказать...
— Не стоит...
— Тогда положимся на мои скромные кулинарные способности. Как вы смотрите насчёт зелёного карри?
* * *
— Прошу.
С тихим стуком Мью ставил перед Атхитом тарелку на стол и сам занимает место напротив.
Аппетитный аромат дразнит пробудившийся внутри голод, но Мью не спешит попробовать приготовленное. Не то чтобы он себе не доверяет... Просто реакция гостя гораздо интересней утоления собственного голода.
— И я хотел бы попросить снизить градус официальности. Не думаю, что у нас такая уж большая разница в возрасте или статусе. Плюс мы оба близки моей матери.
«Будь иначе, и мама бы просто не впустила его в дом» — добавляет Мью, но уже мысленно. Говорить об этом вслух он не собирается.
— Итак?
— Хорошо. Кхун Вади упоминала, что вы в прошлом году закончили университет, значит...
— Мне двадцать три, — приходит на помощь Мью с лёгкой улыбкой. — Бакалавриат, не магистратура. И если вам меньше, то...
— Могу звать вас «Пи», — заканчивает Атхит. — Мне двадцать один.
— И ты?.. — Мью подбадривает, предлагая продолжить, однако Атхит лишь качает головой и принимается есть. Отзывается он уже позже, когда на тарелке остаётся едва ли половина:
— Вкусно. Колледж. Сейчас работаю. Ничего особенного...
Мью вспоминает случившийся за столом разговор, глядя вслед уезжающему Атхиту. В сгустившейся темноте видны лишь задние огни, да и они быстро исчезают, стоит только мотоциклу свернуть за угол.
— И часто мама занималась с его младшим братом? — тихо, так чтобы никто не услышал, интересуется Мью, когда носа касается уже знакомый запах чая, кокоса и чернил — знак того, что отец где-то поблизости, и запирает ворота.
— Пару раз в неделю, иногда на выходных. Пхат хороший мальчик и гораздо более открытый, чем его брат. Хотя в серьёзности и разумности им обоим не откажешь.
— Хм... — задумчиво тянет Мью, сам не понимая, что даёт ему полученное знание, и меняет тему, бросая быстрый взгляд на другую сторону дороги. — Ты из-за этого духа так не хочешь, чтобы я выходил за ворота?
В неверном уличном свете тёмный призрак едва различим, но всё равно угадывается. И стоит он гораздо ближе к воротам, чем в прошлый раз.
