Не смотри на меня

В телефоне всплыло сообщение от девушки: «Жду в субботу».

— Точно, забыл! — На мгновение все проблемы отступили. Суббота. В голове промелькнули картинки: она в облегающем платье, её взгляд, оценивающий его реакцию, пара коктейлей, чтобы снять напряжение, и — самое главное — вечер без дипломов, Игнатьева и этих чёртовых книг.

Суббота — не для откровений. Приятная девушка, пара коктейлей, вечер без обязательств. Этого хватало.

Глава 11

Маша шла домой, и каждый шаг давался как после бессонной ночи. Сумка тянула вниз, будто в ней скопились не конспекты, а все невысказанные «а если бы» и «почему нет», которые крутились в голове весь день. Последнюю пару она не помнила. Кажется, кто-то что-то спрашивал, она что-то отвечала. В центре этой серости была одна горячая точка — Максим. Всё остальное отступило.

Утром он кивнул. Она улыбнулась — впервые за неделю. Днём, на перемене, он прошёл мимо. Она подняла глаза — он смотрел в телефон. Не на неё. Мимо. Как будто утром ничего не было. Как будто она сама придумала и кивок, и взгляд.

К вечеру она уже не улыбалась.

«Он никогда на меня не посмотрит как на девушку», — мысль была не новой, но каждый раз била в одно и то же место. Она представила его взгляд. Не тот, которым он смотрит на друзей, а тот, которым мог бы посмотреть на неё: тёплый, внимательный. Но реальность была холодной и безразличной.

Дверь захлопнулась, отрезав город. Коридор с узкими шкафами казался чужим, хотя Маша знала здесь каждую царапину. Эти стены помнили её двадцать лет — и ни разу не изменились.

«Он никогда не обратит на меня внимание».

Это был не упрёк ему, а приговор самой себе. Она была невидимкой. Девушкой-невидимкой с потрёпанной сумкой и глупыми мечтами. Для него она — часть интерьера. Стул. Стена.

Хотелось плакать, но слёз не было. Осталась одна мысль, которая возвращалась, как только она пыталась думать о чём-то другом.

Маша бросила сумку на стул, села на край кровати. Пружины привычно провисли под её весом. Когда-то, в юности, ей казалось: её ждёт успех, у неё будет работа, где её ценят, любовь, от которой захватывает дух, жизнь — как на открытке. А теперь она сидела в комнате с немодными шкафами и понимала: всё это — не про неё. И никогда не будет.

«Реальность оказалась скучнее... или другой», — подумала она.

Разрыв между мечтой и реальностью оказался слишком глубок. Боль уже не резала — она давила, ровно и глухо, как если бы сверху положили что-то тяжёлое и плоское, что не даёт дышать, но и не убивает. И в этом давлении что-то сломалось. «А зачем?» — спросила она себя. Ответа не было.

«Зачем эта учёба? Зачем эти бессонные ночи над конспектами? Зачем вставать по утрам, если самое светлое, что могло случиться, — невозможно?»

Комната поплыла перед глазами. Стены, знакомые с детства, казались чужими, картонными декорациями. Вся её жизнь, все эти двадцать три года, выстроились в длинную, бессмысленную очередь из дней. Дней, которые нужно было пережить. Перетерпеть.

Максим был для неё не просто парнем из университета. Он был её оправданием. «Потерпи ещё немного, — говорила она себе. — Вот увидишь, однажды он заметит тебя».

А теперь?

Теперь впереди ничего не было. Ни любви, ни будущего, ни даже прошлого — оно казалось глупой ошибкой.

Достаточно было одного его равнодушного взгляда — и всё, на чём она держалась, рухнуло. Не с грохотом. Тихо. Так тихо, что она сама не сразу поняла, что рухнуло.

Маша сидела раздавленная осознанием: если тебя не существует для того единственного человека, ради которого ты существуешь... то не существуешь ли ты вообще?

Романы, которые она читала в электричке, прячась за яркими обложками. Истории о любви... Её прорвало. Не слезами — сухой, едкой яростью. «Любовь... Какая, к чёрту, любовь?» Она чувствовала себя обманутой. Не Максимом — нет. Его равнодушие было честным. Он не обещал ей ничего. Её обманули все эти книги, в которых расписывали вечную любовь и родственные души. Они подсунули ей красивую фальшивку с горькой начинкой. Вся эта романтическая чушь оказалась способом продать бумажки в переплёте. Она купилась на это. Поверила в сценарий, а жизнь — она вот такая. Серая. Молчаливая, и в ней нет места для сказок.

Глава 12

Наконец наступила суббота. Небо было чистым — ни намёка на облачность. Солнце работало на полную, как прожектор.

Луиза кружилась среди берёз, и белое платье развевалось вокруг неё, не пытаясь быть чем-то большим, чем ткань, подхваченная потоком воздуха. В этом движении не было позы: она сбрасывала с себя жёсткие контуры учебной недели, как снимают неудобный чертёжный шаблон, чтобы наконец увидеть, что под ним. Ветер трогал её волосы и уходил дальше.

Она не думала ни о чём. Двигалась.

В ЛАРПе она могла позволить себе то, что в университете называли «детским садом». А для Луизы это было тихое фрондёрство — способ напомнить себе, что мир не обязан быть строго функциональным. Здесь можно было строить смыслы из условности: бумажный снежок становился заклинанием, холм — крепостью, а пауза перед фразой — драматическим моментом. И в этой условности была своя логика, почти как в хорошем генплане: всё имело масштаб, всё соотносилось друг с другом.

Игра у водохранилища шла своим чередом. Гномы с напускной свирепостью штурмовали холм, будто отрабатывали манёвр по заранее утверждённому плану: шаг, прикрытие, рывок — всё по секторам. Маги швыряли «заклинания» — те самые бумажные снежки, — и каждый бросок имел свою траекторию: кто-то целился в центр, кто-то закладывал дугу, чтобы обойти «щит». Даже эта небрежность была частью игры.

— Лариэль, поддержи заклинание! — закричал Тимофей, размахивая посохом из ветки ивы. — Иначе гномы прорвутся!

— Держим строй! — Луиза подняла руки, изображая магический жест. — Сила леса, защити нас!

Её голос эхом разнёсся над поляной. Кто-то из эльфов подхватил клич, гномы зарычали в притворной ярости, а маги начали «заряжать» новые снежки. Луиза засмеялась вместе со всеми.

В кармане завибрировал телефон. Она покосилась на организатора игры, который строго следил за соблюдением правил, и нерешительно достала телефон. Экран засветился, высвечивая знакомый номер.

— Луиза, мы уже подъезжаем! — бодро сообщила тётя Марина. — Будем через десять минут!

Десять минут. Луиза остановилась. Мышцы отказали, в голове остался только отсчёт. Гномы, маги, эльфы стали фоном. Остались цифры: десять. Не срок — обратный отсчёт.

Суббота. Точно. Они же ещё в понедельник сказали, что приедут в субботу. Но она начисто забыла об этом среди эльфийских интриг и осадных машин из веток. Время сжималось. Не хватало не минут, а хода. Гномы всё так же штурмовали холм, но их крики теперь звучали не как боевой клич, а как помеха — резкая, назойливая, не дающая сосредоточиться.

— Но… — пролепетала она. — Вы же говорили про воскресенье…

Щёки вспыхнули. «Проклятье. Я не прослушала — я отмахнулась, решив, что эти напоминания не стоят внимания».

— Доченька, мы ничего не меняли! — голос тёти зазвучал строго. — Мы чётко сказали: суббота. Ты опять пропустила мимо ушей?

«Тётушки вложили огромные силы, чтобы воспитать из меня «достойную девушку из хорошей семьи». Их мир — это статус и отсутствие любой эксцентричности. Они скажут: «Что за детский сад? Ты же взрослая женщина!» — и посмотрят… посмотрят не так. С разочарованием…»

— Луиза! Нельзя пользоваться телефоном во время игры! — громко крикнул организатор, перекрывая гомон игроков. — Отключай! Или выбываешь!

Луиза вздрогнула. Она остановилась. До дома — минут десять, если срезать через деревья. Десять минут… слишком мало. В голове колотилось: «Успею ли? Что скажут друзья?»

— Ребята, я… мне надо срочно уйти! — Луиза схватила край платья и бросилась к краю поляны.

— Что? — Тимофей выронил посох, и тот покатился по мху, никем не замеченный. На лице его отразилось такое искреннее потрясение, будто Луиза только что объявила о разрыве дипломатических отношений между эльфами и людьми. — Луиза, мы же на пороге победы!

— Прости, Тим! — она обернулась на бегу. — Срочно! Очень-очень срочно!

— Но как же заклинание? — крикнула вслед эльфийка Катя. — Без тебя щит рухнет!

— Держите строй! — Луиза махнула рукой. — Я на пять… пятнадцать минут!

Страх, вина, злость на себя — всё смешалось. За то, что забыла, за то, что не проверила, за то, что попала в ловушку между двумя мирами, где ни один не хочет её отпускать. Она сунула руку в карман — ключи от квартиры были на месте. Она выдохнула.

За спиной остались голоса друзей:

— Куда это Луиза?

— Она же не может нас бросить!

— Может, что-то случилось?

— Да что за срочность посреди осады?! — возмутился организатор. — Такая выходка может стоить Луизе членского места!

Но Луиза уже не слушала. Она продиралась сквозь кусты. Платье цеплялось за колючки, ушки то и дело норовили слететь. В ушах стучала кровь, а в голове билась одна мысль: «Успеть переодеться. Успеть. Успеть… Если тёти узнают про ЛАРП… я потеряю и этот островок свободы. Я не вынесу их презрения к тому, что я люблю».

Она выскочила на тропинку, ведущую к общаге, и припустила ещё быстрее. Десять минут. Осталось восемь. В лёгких жгло, ноги дрожали, но она бежала, не сбавляя темпа.

Вылетела к общаге, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками и растрёпанными волосами. И остановилась — пространство перед ней сменило масштаб: всё стало слишком резким, слишком контрастным.

У подъезда стоял Логунов. Кого-то ждал с цветами. Его фигура в чёрной рубашке была слишком чёткой на фоне этого дня — как чужая деталь, вставленная в пейзаж.

— Идиот! — прошипела Луиза. — Какого чёрта он тут торчит!

Луиза судорожно сдёрнула эльфийские ушки, спрятала их в карман.

«Только этого не хватало! Как проскользнуть мимо? Платье белое, заметное…»

Ещё хуже — через дорогу уже парковалась машина тёток: чёрный седан с личным водителем. Рядом с ними высокий парень в строгом костюме — очередной «перспективный юрист».

Она зажмурилась на долю мгновения.

«Только не смотри сюда. Пожалуйста, не смотри…»

Когда открыла глаза, Максим уже смотрел прямо на неё. Бровь поползла вверх, в глазах мелькнуло торжество — будто он только и ждал этой секунды, чтобы зафиксировать её ошибку.

В голове не осталось ни одной мысли, кроме одной: как перекрыть все вопросы разом.

«Была не была!» — Луиза рванула к нему. В голове мелькнула знакомая цитата: «Я обнимаю своего врага только с целью задушить его».

Она рванулась вперёд, не давая себе времени на анализ. Притянула его за шею и поцеловала — так перечёркивают неверный чертёж: одним движением, без права на отмену.

Максим остановился. На секунду — будто не поверил. В этой заминке было всё: неожиданность, сопротивление, и то, как он не решался ответить. Луиза видела его глаза — растерянность сменялась чем-то другим. Его пальцы на её талии дрогнули, потом нашли опору, притянули ближе.

Всё остальное — тётушки, юрист, игра, страх — провалилось. Остался только этот жест. И тогда она почувствовала. Не то, что ждала. Не привычное ничто. Что-то другое. Тёплое, чужое, неправильное. Как будто внутри что-то сдвинулось — на миллиметр, но с места, где стояло годами. Это длилось секунду. Может, две.

— Кхм… Луиза! — раздался голос тёти Риты.

Луиза отпрянула. Грудная клетка ходила ходуном, как после спринта.

Максим смотрел на неё, но не видел — взгляд ушёл внутрь, как у человека, который пересчитывает убытки.

— Ой… а мы тут… — Луиза схватила его за руку, сжала так, что пальцы побелели. — Я забыла, что вы приедете! У нас бал ректорский, мы как раз на него идём. Простите, что не предупредила. Я вас провожу до машины.

— Бал? — переспросила тётя Марина, и её бровь поползла вверх. — В таком виде?

Луиза почувствовала, как опора под ногами растворяется, но вместо ужаса вдруг пришло странное, пьянящее спокойствие.

«Всё равно провал. Всё равно уже не спастись. А значит, можно врать с особым, артистическим вдохновением…»

— Это специальный костюм для бала! — она отчаянно махнула рукой, и жест вышел таким широким, таким уверенным, что тётя Рита на секунду оторопела. — Тематическая вечеринка. Эльфийская ночь!

— Эльфийская? — тётя Рита недоверчиво прищурилась. — И почему я раньше не слышала про этот бал?

— Он… он спонтанный! — Луиза нервно рассмеялась. Звук получился слишком резким, неестественным. — Внезапное решение ректората. Все студенты участвуют.

— И ты, конечно, не могла нам сказать? — с иронией заметила тётя Марина. В её голосе звенела такая отстранённость, будто она говорила не с племянницей, а зачитывала протокол, где каждая фраза была отдельным пунктом обвинения.

— Забыла! — Луиза широко улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. — Совсем вылетело из головы. Но мы правда очень опаздываем, так что…

Она буквально вытолкала тёток к дороге, довела их до седана, тараторя:

— Строгий дресс-код, нельзя задерживаться!

— А грязь и царапина? — Тётя Рита прищурилась, окинув взглядом её растрёпанный вид.

— Это часть образа… — Луиза запнулась, но тут же добавила: — У меня роль такая.

Тётя Рита хотела что-то сказать, но тётя Марина потянула её за рукав:

— Ну что ж, — сдалась старшая, покачав головой. — Раз уж вы так спешите…

Тёти неуверенно побрели к машине — шаги короче, движения резче. Парень-юрист неловко взмахнул рукой: помахать — и без понимания зачем. Водитель завёл двигатель, и седан тронулся с места.

Луиза выдохнула. Плечи опустились сами.

«Спасена… на пару секунд».

Но Логунов по-прежнему стоял там. Объясняться она не хотела. Ни про игру, ни про тёток, ни про юриста. И уж точно не про поцелуй. Что-то колючее шевельнулось под кожей — или это было смущение, горячее, как будто туда затекла краска.

Она рванула за угол общаги. Ветер ударил в спину — холодный, торопящий. Стук сердца отдавался в кончиках пальцев, будто каждый удар командовал: «торопись», «не оглядывайся», «спрячься».

Логунов повернулся в её сторону. Луиза метнулась за угол, вжалась в шершавую кирпичную стену. Холодный камень коснулся разгорячённой щеки — резко, отрезвляюще. Она остановилась, прислушалась. Ничего. Ни шагов, ни шороха. Только далёкий шум города, который здесь, в узком проулке, звучал приглушённо.

«Он не заметил».

Луиза рванула к пожарной лестнице — с наклонными маршами, как в старых домах. Металлическая, угловатая, холодная на солнце. Она отступила на шаг, примерилась, подпрыгнула — пальцы нащупали перекладину, тело рванулось вверх, и она повисла на руках.

«Получилось. Теперь — опустить».

Подтянулась, перехватила выше, упёрлась ногой в стену и дёрнула. Механизм заскрежетал — резко, сухо, — но поддался. Лестница опустилась к её ногам. Медленно, с тяжестью, которая чувствовалась в каждом позвонке металла.

«Пилатес, — мелькнуло в голове, — вот зачем он. Не для здоровья, а для побега от тётушек и юристов».

Пальцы скользили по металлу, покрытому мелкой ржавчиной. Ноги дрожали от напряжения, но Луиза упорно поднималась.

Третий. Четвёртый. На пятом она перестала считать — просто переставляла руки. Перекладина. Ещё перекладина. Площадка. Вдох. Дальше.

На седьмом платье зацепилось за болт. Р-р-р-раз! Она рванула ткань, освобождаясь, и почувствовала, как холодный воздух коснулся кожи.

«Неважно, — мысленно отмахнулась она. — Платье — ерунда. Главное — добраться до квартиры. Потом разберусь».

Восьмой. Девятый.

Ещё рывок — и она перевалилась через балкон.

Луиза отдышалась, тяжело опираясь на перила. Грудь вздымалась, волосы липли ко лбу, а руки дрожали так сильно, что она с трудом поправила платье, пытаясь скрыть разрыв. Осторожно, стараясь не шуметь, пробралась в коридор. Дверь в одну из квартир была приоткрыта — соседка Вика стояла на пороге, вытаращив глаза. Её брови почти сошлись на переносице, а рот приоткрылся в изумлении.

— Луиза… — прошептала Вика, разглядывая её наряд. Взгляд соседки скользнул по растрёпанным волосам, по порванному платью. — Ты что, с маскарада?

— Почти, — выдохнула Луиза. Она старалась говорить спокойно, но голос всё равно дрожал. — Долго объяснять.

Нащупав ключи в кармане платья, которое она ухитрилась не потерять, Луиза вставила ключ в замочную скважину. Пальцы не слушались — то соскальзывали, то слишком сильно давили, и ключ скрежетал по металлу.

«Ну же, давай! — мысленно подгоняла она себя. — Вставь, проверни, открой!»

Наконец раздался щелчок. Луиза толкнула дверь, проскользнула внутрь, захлопнула её, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Всё. Она дома. Тётки, Логунов, юрист — всё осталось снаружи. Её сумка и нормальная одежда остались у организаторов игры. «Заберу потом».

Луиза глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, втягивая знакомый запах квартиры — с нотками лаванды от ароматической свечи, которую она зажигала вчера вечером. Этот обыденный аромат вдруг стал невыносимым: контраст между безумной гонкой и тихой повседневностью был слишком резким.

Луиза закрыла лицо руками. «Что он теперь подумает? А если он расскажет кому-нибудь?» В воображении тут же замелькали картинки: смеющиеся лица однокурсников, шёпотки за спиной, осуждающие взгляды.

Вдруг тишину разорвал звонкий лай — радостный, заливистый, полный восторга. Из глубины квартиры к ней неслась Коричка с пушистым хвостом, закрученным бубликом.

Коричка мчалась так быстро, что лапы разъезжались на гладком ламинате — она то скользила, то подпрыгивала, не в силах сдержать радость. Добежав до Луизы, собачка встала на задние лапки, передние положила ей на колени и начала отчаянно тыкаться мокрым носом в ладонь, поскуливать и лизать пальцы.

— Коричка, моя хорошая! — Луиза не выдержала и рассмеялась сквозь слёзы. Она подхватила собачку на руки, прижала к груди и зарылась лицом в мягкую, пахнущую собачьим шампунем шёрстку.

— Ну всё, всё, — Луиза погладила шелковистые ушки, почесала за ухом. — Я дома. Видишь? Всё хорошо.

Мысли путались, сталкивались друг с другом, не давая сосредоточиться. Она встала, подошла к зеркалу. Волосы растрёпаны, щёки красные, платье порвано. «Выгляжу как сумасшедшая».

Стянув платье, Луиза бросила его на стул. Белое, с серебряной вышивкой, порванное у бедра, с пятнами земли на подоле — оно выглядело как трофей после битвы. Луиза смотрела на него и вдруг подумала: «Я только что поцеловала Логунова. И мне не было противно. Мне было... интересно... Завтра точно будет что рассказать психологу…»

Она тихо рассмеялась. Если записывать сегодняшний день по пунктам, ни один не сойдётся с планом.

«Интересно, как это описать? — размышляла Луиза. — Я поцеловала моего врага, чтобы убедить тёток, что иду на бал?»

Коричка подняла голову и вопросительно посмотрела на Луизу своими чёрными бусинками глаз.

— Да, Коричка, — тихо сказала Луиза, почесав шпица за ухом. — Представь себе: я поцеловала Логунова.

Собачка тихо тявкнула, будто соглашаясь, и снова положила голову на лапы. Луиза вздохнула. «А платье всё-таки жалко — сил сколько в него вложено, а теперь хоть на тряпки режь».

Глава 13

В это утро всё давалось тяжелее обычного. Чашка в пальцах дрогнула.

Предстоял воскресный поход к психологу — она таскала его за собой уже несколько лет. Раньше дорога пешком была почти ритуалом: она шла и по дороге придумывала, с чего начать, чтобы не вывалить на сеанс всё сразу. Сегодня даже мысль о прогулке казалась непосильной.

«Нет. Если я сейчас сдамся на этом, значит, вчерашнее действительно на меня повлияло».

Луиза заставила себя встать. Одеться. Выйти из квартиры. Каждое действие — как отдельная операция, между ними пауза, и в паузе хочется лечь обратно.

— Дядя Коля, — набрала она номер водителя. — Будьте добры, подъезжайте, пожалуйста. Да, прямо сейчас. Мне к психологу, в клинику на Лесной. Спасибо, жду!

Через десять минут у подъезда остановился серебристый седан. Дорога тянулась. Луиза смотрела в окно — дома, деревья, светофоры проходили мимо и не задерживались. Задерживалось другое: вот она подбегает, вот встаёт на цыпочки, вот его губы — тёплые, чуть шершавые, совсем не такие, какими она их представляла. «А я их представляла? Когда? Зачем?»

И снова с начала.

В кабинете Анны Сергеевны Луиза опустилась в кресло — продавленное, привычное, с вмятиной, которая идеально повторяла изгиб её спины. Она сидела в нём сотни раз, и каждый раз оно принимало её одинаково — без вопросов, без ожиданий. Сегодня это раздражало.

Психолог дождалась, пока Луиза устроится, и мягко спросила:

— Луиза, сегодня вы выглядите особенно напряжённой. Что вас беспокоит?

Молчание затянулось.

— Я… вчера поцеловала Логунова, — выпалила она наконец. Облегчения не пришло — напротив, будто вместо одного тяжёлого груза она сбросила его прямо себе на ноги.

Анна Сергеевна слегка приподняла бровь, но ничего не сказала — только кивнула, предлагая продолжить.

— Он заноза в заднице, — грубо добавила Луиза. — По крайней мере, я так всегда думала. Заносчивый, самодовольный, вечно всех поучает. Но… — она запнулась. — Но в тот момент, когда я его поцеловала, я почувствовала… что-то.

Она подняла глаза на психолога, ожидая осуждения или насмешки. Но Анна Сергеевна лишь слегка наклонила голову:

— Расскажите подробнее про тот момент.

Луиза закусила губу, вспоминая.

— Сначала паника. Тётки приехали, я не готова, выгляжу как сумасшедшая эльфийка… А он стоит с цветами, смотрит на меня, и в этом взгляде столько спокойствия, что оно меня почти злило... И вдруг я поняла, что если не сделаю что-то безумное, всё рухнет. Поцелуй был как аварийный выход.

Психолог кивнула, сделала пометку в блокноте.

— Луиза, давайте разберёмся. Вы действовали импульсивно, чтобы выйти из сложной ситуации. Это нормально — в стрессе мы ищем быстрые решения. Но реакция вашего тела — это отдельный процесс. Она не всегда означает, что человек вам нравится или что вы хотите продолжения.

— Он же меня раздражает!

— И это тоже нормально, — мягко улыбнулась Анна Сергеевна. — Противоречивые чувства часто сопровождают сильные эмоции. Возможно, вас привлекает именно то, что он не похож на вас. Или то, как он реагирует на ваши выходки.

— Он вообще никак не реагирует! — возразила Луиза.

— Совсем?

— Совсем.

Анна Сергеевна откинулась в кресле.

— Хорошо. Дайте себе право чувствовать то, что чувствуете. Без оценок. — Она подняла руку, предупреждая возражение. — Я знаю, как это звучит. Но вы сейчас пытаетесь решить уравнение, в котором одна переменная вам неизвестна. Поцелуй был способом выйти из ситуации, а не признанием в любви. Это разные вещи. И подумайте вот о чём: что именно в нём вызывает у вас такую реакцию? Что он делает или говорит?

— Он всё время меня задевает, — медленно проговорила Луиза. — Специально.

— А если дело не в нём? — Анна Сергеевна подалась вперёд. — В тот момент вы были в панике, чувствовали себя загнанной в угол. А он оказался единственным человеком рядом — точкой опоры, пусть даже неожиданной. Поцелуй стал не признанием симпатии к нему, а криком о помощи, выраженным через физический контакт.

Луиза нахмурилась, обдумывая слова психолога.

— То есть вы хотите сказать, что это не влечение к Максу, а просто реакция на стресс?

— Возможно, и то, и другое, — улыбнулась Анна Сергеевна. — В стрессе наши защитные механизмы ослабевают. И тогда наружу может вырваться то, что мы обычно тщательно скрываем. Может, где-то глубоко вы всё же видите в нём не только обидчика? Или, скажем, вас задело, что такой человек, как товарищ Логунов, обратил на вас внимание через насмешки?

— Я его терпеть не могу... И это не вовремя... За окном — новости, тревога... А я сижу и разбираю свои чувства. Это смешно…

Анна Сергеевна не торопилась с ответом. Потом сказала:

— Вы сейчас пытаетесь вернуть себе контроль самым привычным способом — через вину. «Не вовремя», «не должна», «надо думать о другом»... Это понятный рефлекс: когда внутри всё раскачивается, хочется срочно привязать себя к чему-то большому и важному — к угрозе, к долгу, к общей опасности. Так кажется, что хаос можно загнать в рамки... Ваши чувства не становятся меньше от того, что мир вокруг больше…

Луиза слушала, и слова Анны Сергеевны не ложились гладко — они цеплялись за её привычные установки.

— Мой совет: не сопротивляйтесь тем ощущениям, которые у вас возникли. Даже если они кажутся вам странными или неуместными. Разберитесь, что именно они означают для вас лично. И помните: вы имеете право на любые эмоции, пока они не вредят вам и окружающим.

Луиза вспомнила губы Логунова — на мгновение такие мягкие и тёплые. Вспомнила его запах: чистой одежды, кожи и парфюма — сухого, чистого, с ноткой мяты и морской соли. Однако, заметив, куда завели её мысли, она поспешно оборвала это опасное воспоминание.