Не смотри на меня

Луиза закрыла лицо руками. «Что он теперь подумает? А если он расскажет кому‑нибудь?» В воображении тут же замелькали картинки: смеющиеся лица однокурсников, шёпотки за спиной, осуждающие взгляды.

Вдруг тишину разорвал звонкий лай — радостный, заливистый, полный восторга. Из глубины квартиры к ней неслась Коричка с пушистым хвостом, закрученным бубликом.

Коричка мчалась так быстро, что лапы разъезжались на гладком ламинате — она то скользила, то подпрыгивала, не в силах сдержать радость. Добежав до Луизы, собачка встала на задние лапки, передние положила ей на колени и начала отчаянно тыкаться мокрым носом в ладонь, поскуливать и лизать пальцы.

— Коричка, моя хорошая! — Луиза не выдержала и рассмеялась сквозь слёзы. Она подхватила собачку на руки, прижала к груди и зарылась лицом в мягкую, пахнущую собачьим шампунем шёрстку.

— Ну всё, всё, — Луиза погладила шелковистые ушки, почесала за ухом. — Я дома. Видишь? Всё хорошо.

Мысли путались, сталкивались друг с другом, не давая сосредоточиться. Она встала, подошла к зеркалу. Волосы растрёпаны, щёки красные, платье порвано. «Выгляжу как сумасшедшая»

Стянув платье, Луиза бросила его на стул. Белое, с серебряной вышивкой, порванное у бедра, с пятнами земли на подоле — оно выглядело как трофей после битвы. Луиза смотрела на него и вдруг подумала: «Я только что поцеловала Логунова. И мне не было противно. Мне было...интересно... Завтра точно будет что рассказать психологу…»

Она тихо рассмеялась. Если записывать сегодняшний день по пунктам, ни один не сойдётся с планом.

«Интересно, как это описать? — размышляла Луиза. — Я поцеловала моего врага, чтобы убедить тёток, что иду на бал?».

Коричка подняла голову и вопросительно посмотрела на Луизу своими чёрными бусинками глаз.

— Да, Коричка, — тихо сказала Луиза, почесав шпица за ухом. — Представь себе: я поцеловала Логунова.

Собачка тихо тявкнула, будто соглашаясь, и снова положила голову на лапы. Луиза вздохнула. «А платье все-таки жалко — сил сколько в него вложено, а теперь хоть на тряпки режь».

Глава 13

В это утро всё давалось тяжелее обычного. Чашка в пальцах дрогнула.

Предстоял воскресный поход к психологу — она таскала его за собой уже несколько лет. Раньше дорога пешком была почти ритуалом: она шла и по дороге придумывала, с чего начать, чтобы не вывалить на сеанс всё сразу, но сегодня даже мысль о прогулке казалась непосильной.

«Нет. Если я сейчас сдамся на этом, значит, вчерашнее действительно на меня повлияло».

Луиза заставила себя встать. Одеться. Выйти из квартиры. Каждое действие — как отдельная операция, между ними пауза, и в паузе хочется лечь обратно.

— Дядя Коля, — набрала она номер водителя. — Будьте добры, подъезжайте, пожалуйста. Да, прямо сейчас. Мне к психологу, в клинику на Лесной. Спасибо, жду!

Луиза заставила себя действовать. По одному движению, не заглядывая вперёд.

Через десять минут у подъезда остановился серебристый седан. Дорога тянулась. Луиза смотрела в окно — дома, деревья, светофоры проходили мимо и не задерживались. Задерживалось другое: вот она подбегает, вот встаёт на цыпочки, вот его губы — тёплые, чуть шершавые, совсем не такие, какими она их представляла. «А я их представляла? Когда? Зачем?»

И снова с начала. В кабинете Анны Сергеевны Луиза опустилась в кресло — продавленное, привычное, с вмятиной, которая идеально повторяла изгиб её спины. Она сидела в нём сотни раз, и каждый раз оно принимало её одинаково — без вопросов, без ожиданий, но сегодня это раздражало.

Психолог дождалась, пока Луиза устроится, и мягко спросила:

— Луиза, сегодня вы выглядите особенно напряжённой. Что вас беспокоит?

Молчание затянулось.

— Я… вчера поцеловала Логунова, — выпалила она наконец. Облегчения не пришло — напротив, будто вместо одного тяжёлого груза она сбросила его прямо себе на ноги.

Анна Сергеевна слегка приподняла бровь, но ничего не сказала — только кивнула, предлагая продолжить.

— Он заноза в заднице, — грубо добавила Луиза. — По крайней мере, я так всегда думала. Заносчивый, самодовольный, вечно всех поучает. Но… — она запнулась, — но в тот момент, когда я его поцеловала, я почувствовала… влечение.

Она подняла глаза на психолога, ожидая осуждения или насмешки. Но Анна Сергеевна лишь слегка наклонила голову:

— Расскажите подробнее про тот момент.

Луиза закусила губу, вспоминая.

— Сначала паника. Тётки приехали, я не готова, выгляжу как сумасшедшая эльфийка… А он стоит с цветами, смотрит на меня, и в этом взгляде столько спокойствия, что оно меня почти злило... И вдруг я поняла, что если не сделаю что‑то безумное, всё рухнет. Поцелуй был как аварийный выход.

Психолог кивнула, сделала пометку в блокноте.

— Луиза, давайте разберёмся. Вы действовали импульсивно, чтобы выйти из сложной ситуации. Это нормально — в стрессе мы ищем быстрые решения. Но реакция вашего тела — это отдельный процесс. Влечение не всегда означает, что человек идеален или даже нравится вам во всём.

— Он же меня раздражает!

— И это тоже нормально, — мягко улыбнулась Анна Сергеевна. — Противоречивые чувства часто сопровождают сильные эмоции. Возможно, вас привлекает именно то, что он не похож на вас. Или то, как он реагирует на ваши выходки.

— Он вообще никак не реагирует! — возразила Луиза.

— Совсем?

— Совсем.

Анна Сергеевна откинулась в кресле.

— Хорошо. Дайте себе право чувствовать то, что чувствуете. Без оценок. — Она подняла руку, предупреждая возражение. — Я знаю, как это звучит. Но вы сейчас пытаетесь решить уравнение, в котором одна переменная вам неизвестна. Поцелуй был способом выйти из ситуации, а не признанием в любви. Это разные вещи. И подумайте вот о чём: что именно в нём вызывает у вас такую реакцию? Что он делает или говорит?

— Он всё время меня задевает, — медленно проговорила Луиза. — Специально.

— А если дело не в нём? — Анна Сергеевна подалась вперёд. — В тот момент вы были в панике, чувствовали себя загнанной в угол. А он оказался единственным человеком рядом — точкой опоры, пусть даже неожиданной. Поцелуй стал не признанием симпатии к нему, а криком о помощи, выраженным через физический контакт.

Луиза нахмурилась, обдумывая слова психолога.

— То есть вы хотите сказать, что это не влечение к Максу, а просто реакция на стресс?

— Возможно, и то, и другое, — улыбнулась Анна Сергеевна. — В стрессе наши защитные механизмы ослабевают. И тогда наружу может вырваться то, что мы обычно тщательно скрываем. Может, где‑то глубоко вы всё же видите в нём не только обидчика? Или, скажем, вас задело, что такой человек, как товарищ Логунов, обратил на вас внимание через насмешки?

— Я его терпеть не могу... И это не вовремя...За окном — новости, тревога... А я сижу и разбираю свои чувства. Это смешно…

Анна Сергеевна не торопилась с ответом. Потом сказала:

— Вы сейчас пытаетесь вернуть себе контроль самым привычным способом — через вину. «Не вовремя», «не должна», «надо думать о другом»... Это понятный рефлекс: когда внутри всё раскачивается, хочется срочно привязать себя к чему‑то большому и важному — к угрозе, к долгу, к общей опасности. Так кажется, что хаос можно загнать в рамки... Ваши чувства не становятся меньше от того, что мир вокруг больше…

Луиза слушала, и слова Анны Сергеевны не ложились гладко — они цеплялись за её привычные установки.

— Мой совет: не сопротивляйтесь тем ощущениям, которые у вас возникли. Даже если они кажутся вам странными или неуместными. Разберитесь, что именно они означают для вас лично. И помните: вы имеете право на любые эмоции, пока они не вредят вам и окружающим.

Луиза вспомнила губы Логунова — на мгновение такие мягкие и тёплые. Вспомнила его запах: чистой одежды, кожи и парфюма — сухого, чистого, с ноткой мяты и морской соли. Однако, заметив, куда завели её мысли, она поспешно оборвала это опасное воспоминание.

«Забыть», — твёрдо сказала она себе.

Глава 14

Понедельник начался с привычной утренней толчеи: у двери кто-то дожёвывал бутерброд, в коридоре смеялись — коротко, обрывисто, — рядом перетряхивали рюкзаки в поисках ручки. Луиза не вслушивалась. Звуки шли по касательной — не задевая.

Солнце резало пол косыми прямоугольниками. Из автомата тянуло кофейной горечью — с привкусом перегретого пластика.

Она смотрела на лестницу. Каждый силуэт на ступенях на миг останавливал её — и отпускал. И она снова слышала только шаги: чужие, не его.

Пальцы мяли кромку блузки, и на светлой ткани уже обозначился залом — тонкая складка, которая не расправлялась до конца. Луиза разглаживала её и снова комкала. Ткань впитывала дрожь.

Максим пришёл с опозданием — перекинул рюкзак через плечо, прошёл мимо, не задержавшись. Короткий взгляд — и ничего. Ни усмешки, ни привычного замечания, ни даже сухого «привет».

Луиза растерялась. Она ждала хоть какого‑то отклика — колкости, намёка, чего угодно, за что можно было бы зацепиться. А он прошёл мимо, даже не замахнувшись. И это было хуже. Когда знаешь, что будет удар, ты хотя бы успеваешь подставить плечо, а тут — ничего.

Весь день он держался иначе: не подкалывал, не цеплялся, не бросал в её сторону привычных усмешек. Только иногда, случайно, она ловила на себе его взгляд — и он был другим. Не насмешливым, нечитаемым — долгим: он пытался разглядеть в ней то, чего раньше не замечал. И каждый раз Луиза отводила глаза. Она слышала собственный пульс — слишком громкий в этой паузе, которую он не заполнял словами.

На семинаре Луиза тоже молчала. Преподаватель говорил о символизме в архитектуре, но до неё доходили только отдельные слова — «форма», «смысл», «контекст». Слова проходили мимо.

— Лу, ты сегодня какая‑то тихая, — Оля тронула её за локоть.

Луиза вздрогнула.

— Да, просто задумалась, — она улыбнулась, но улыбка вышла кривой. — О семинаре.

Она открыла конспект, провела пальцем по строчкам — буквы расплывались, не складываясь ни в слова, ни в смысл.

Лекция ползла. Каждая минута отмерялась отдельно, каждая фраза преподавателя уходила в общий гул. Луиза сидела у окна и смотрела в конспект, не различая строк. Утро не отпускало: его взгляд, серьёзный и прямой, без привычной усмешки.

Звонок оборвал лекцию. Луиза подхватила сумку и выскользнула в коридор, не глядя по сторонам. Подруги остались в аудитории — возились с вещами, перекидывались фразами, которых она не разбирала. В голове ещё шумело от символизма, но она уже шла.

Максим стоял у подоконника расслабленно. Слишком ровно для случайности. Он не удивился, когда увидел её.

— Луиза, хорошо, что застал тебя. — голос Макса прозвучал непривычно серьёзно, без обычной насмешливой нотки. — Я хочу объяснений. Что это было в субботу?

Она отступила на шаг и замерла — теннисистка перед подачей: нога впереди, корпус собран, взгляд прицельный. В груди поднималась злость, но злость была только верхним слоем. Глубже колотилось другое: паника, стыд и ещё — странное, не вовремя пришедшее — удовольствие от того, что он её ищет, и что не прошёл мимо.

«Объяснений? — отозвалось в голове. — Да с какой стати я должна перед ним отчитываться? Он что, думает, я буду оправдываться?»

— По поводу чего? Ничего не было. И даже если было, это не твоё дело.

Тон вышел резким, почти грубым. Глаза вспыхнули вызовом — она сама, кажется, не ожидала, как легко даётся эта броня. Максим на мгновение замер: рефлекс требовал ответить тем же, вернуть себе верх.

«А я хотел сказать, что на самом деле восхищён. Что тоже любил эту книгу. Что мне понравилось, как ты воплотила образ…» — слова застряли между горлом и языком.

— Я просто хотел уточнить: тот спектакль в субботу — это была премьера или генеральная репетиция?

Он старался, чтобы голос звучал легко. Вышло колко — снова нападение.

«Чёрт. Не то».

Пока Луиза молчала, он уже жалел. Жалел, что не сказал правду. Жалел, что не смог быть искренним хотя бы минуту. В её взгляде не было тепла, но и привычной ледяной резкости тоже — скорее, глухая отсечка: она закрыла канал и теперь ждала, когда он уйдёт.

— О, ты оценил актёрскую игру? — произнесла она медленно, растягивая слова, пробуя их на вкус. — Жаль, что рецензия запоздала на несколько дней. Обычно я жду отзывов сразу после занавеса.

Максим чувствовал, как контроль уходит. Он сделал шаг вперёд — и голос всё равно прозвучал раздражённо:

— Ты намеренно искажаешь мои слова?

Луиза не отступила. Выпрямилась, расправила плечи, посмотрела на него прямо, без суеты.

— О нет, — сказала она с притворной кротостью. — Я просто транслирую их в оригинальной озвучке. Без цензуры.

Они молчали. Смотрели друг на друга. Луиза слышала собственный пульс — слишком частый, слишком громкий. Макс не шелохнулся. Потом медленно выдохнул: он только что решил не делать ничего, о чём потом пожалеет.

— Кстати, костюм был ничего, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Но в следующий раз попробуй орка — будет больше похоже на реальность.

Он резко развернулся и зашагал прочь, не дожидаясь ответа. «Сваливай, пока не сказал ещё чего‑нибудь более глупого», — он повторял это про себя, пока шёл.

Максим направился в аудиторию. Внутри всё ещё клокотало — нужно было куда-то деть это напряжение, оно сидело под кожей и мешало дышать. Он вошёл, оглядел всех и сказал громче, чем требовала комната:

— Эй, народ, видели Луизу в субботу? В костюме эльфа!

Он картинно развёл руками, изображая крылья — нелепо, по-детски, но в этой нелепости было что-то жестокое. И фыркнул:

— Честно говоря, выглядело как утренник в детском саду. Только бантиков не хватало.

Его голос пробил общий шум. Смех пошёл не сразу — сначала секунда, когда все переваривали услышанное. А потом покатилось: кто-то хлопнул ладонью по столу, кто-то засмеялся так, что закашлялся, кто-то уткнулся в тетрадь, плечи тряслись.

— Луиза? В костюме эльфа? — переспросила Вика Сорокина, округлив глаза. — Да ладно! Серьёзно?

Луиза стояла в дверях. Из схемы выдернули опорный узел — вся конструкция висела на тонких перемычках, которые вот-вот лопнут. Лицо застыло. Она не моргала.

— Луиза, скажи честно, ты пыталась вызвать своего патронуса? — хихикнул Стасик.

Внутри у Луизы поднялось что-то горячее. «Идиот! Патронусы были из другой вселенной, не из той, где эльфы. Но какая разница? Для них всё фэнтези на одно лицо: эльфы, патронусы, заклинания — всё в кучу, всё смешно, всё достойно насмешек».

Она бросила короткий взгляд на Стаса — тот стоял, широко улыбаясь, довольный своей шуткой, и ждал её реакции.

— Луиза, ты ещё этим увлекаешься? — прозвучал голос Ани.

Луиза замерла. Аня. Бывшая подруга, которая когда-то сама привела её в клуб ролевых игр. Вместе выбирали ткани для костюмов, вместе репетировали сцены, вместе мечтали о большом фестивале. А потом Аня «переросла». Переросла — как перерастают старые игрушки и теперь смотрела на Луизу с брезгливым любопытством.

«Ты же знаешь, — хотелось крикнуть Луизе. — Ты же сама была там. Ты же понимаешь, что это не глупость. Это — я». Но она промолчала.

— Или это был обряд инициации в тайное общество ботаников? — подхватил Макс.

— Слушайте, а если она и на экзамен так придёт? — засмеялся Игорь Соколов.

Луиза почувствовала себя зданием без фасада — все стены прозрачны, все комнаты видны, и негде спрятаться. Её «потайная комната», куда она никого не пускала — даже подруг, — вдруг оказалась с распахнутыми дверями.

«А вдруг они правы? — внутри дёрнулось, как от короткого разряда. — Вдруг моё увлечение — действительно глупое, инфантильное, недостойное взрослой женщины? Я всегда презирала мнение окружающих… но если этот смех, этот презрительный шёпот окажутся правдой, что тогда останется от меня самой?»

Луиза не сжала кулаки — она перехватила собственные руки.

«Логунов получил в руки идеальное оружие... Не только против моей репутации — против самого моего я... Теперь в его глазах я стала «смешной эльфийской принцессой». Он осквернил единственное пространство, где я разрешала себе не защищаться... Словно ворвался в мою спальню и принялся тыкать пальцем в личный дневник».

Она выпрямилась. Медленно. Чтобы унять дрожь в коленях. И вдруг что-то переключилось. Мир вокруг притих: смех однокурсников отдалился, превратился в помеху, которую можно отфильтровать. Взгляд стал острым и ясным. Страх не ушёл — он переплавился во что-то другое. В злость. В решимость. В холодное, спокойное: «Ты пожалеешь, Логунов».

И мысленно, чётко, как приговор: «Значит, война». Слова прозвучали в голове глухо, но весомо.

Луиза развернулась и вышла из аудитории. Внутри всё ещё клокотала энергия, но теперь она не жгла, а давала опору.

Дверь хлопнула, и в коридор вылетели Маша и Оля — одна сжимала её сумку, другая уже тянулась к ней за плечо.— Луиза, это правда? — тихо спросила Оля, коснувшись её плеча. — Ты была в костюме эльфа?

— Да, — коротко ответила Луиза, не сбавляя шага.

— Это что за костюм? — подхватила Маша, заглядывая ей в лицо. — Какой-то маскарадный?

Луиза остановилась. Обернулась. Внутри всё ещё кипело, но рядом с ними это кипение понемногу стихало.

— Не маскарадный, — медленно начала она. — Это был костюм эльфа из «Сумеречных хроник». Я шила его сама. Три недели. Плащ с серебряной вышивкой, уши — настоящие, гибкие, с внутренней опорой, чтобы не падали. Я вложила в него столько сил. Я состою в клубе ЛАРП.

— Чего? Что это ещё такое? — удивилась Оля.

— Секта? — испуганно спросила Маша.

— Нет. Переводится как «ролевая игра живого действия». — Луиза говорила устало, без интонации. Оля и Маша замолчали. Смотрели на неё, не перебивая. — Участники не просто описывают действия персонажей — они их воплощают. Физически.

— Лу… — Оля выдохнула. — Ты нам не говорила…

— Боялась, — сказала Луиза, глядя в пол. — Что вы скажете: «Луиза, сколько можно играть в эти сказки?»

«Сказки, — подумала Маша. — Эти игры — прекрасная возможность забыться. Хотя бы на несколько часов», но вслух она этого не сказала. Вместо этого шагнула вперёд и обняла Луизу — крепко, так, что та на секунду замерла.

— Дурочка ты, — прошептала Маша. — Мы бы никогда так не сказали. Мы бы восхитились.

Луиза выпрямилась. Внутри всё ещё кипело, но теперь к этому добавлялось что-то другое — не уверенность, а скорее разрешение. Можно не прятаться.

— Давайте поедем ко мне, — предложила Оля. — Родители на работе до вечера. У меня море еды в холодильнике. Николай Николаевич может нас отвезти? Не хочу в общественном транспорте.

— Я наберу, — сказала Луиза и потянулась к телефону.

Николай Николаевич жил в квартире, принадлежавшей тётушкам, — неподалёку, чтобы всегда быть под рукой. Официально — для присмотра. Неофициально — чтобы она, не дай бог, не сбежала с каким-нибудь цыганским бароном.

— У вас пары закончились раньше обычного? — заметил дядя Коля, поглядывая в зеркало заднего вида.

— Преподаватель не пришёл, и нас отпустили, — соврала Оля с такой чистой улыбкой, будто сама святость решила прогулять лекцию по философии.

Машина покачивалась на выбоинах, и этот дребезжащий ритм понемногу вытягивал из Луизы остатки напряжения.

Когда они свернули во двор, город сбавил громкость. Дома стояли плотно, но не давили — держали периметр. Дом Оли был старше соседей лет на сорок. Колонны — с трещинами по каннелюрам, но без единого скола на капителях. Они вошли в квартиру. Парадного блеска не было. Только латунные ручки, натёртые до блеска; паркет ёлочкой, где каждая доска отзывалась на шаг по-своему; лепнина под потолком, осыпавшаяся не от небрежности, а от времени, — и сколы складывались в узоры.

Из прихожей они прошли на кухню. Стол под скатертью с цветочным узором; окно, через которое лился свет — тёплый, плотный; фиалки на подоконнике, расставленные по линейке; календарь с котиками на стене — не для красоты, а чтобы напоминать: в мире есть что-то простое.

— Ну и тип этот Логунов! — возмутилась Маша. — Больше он мне даже не симпатичен.

Луиза усмехнулась про себя: Маша всё равно от него без ума. Просто сейчас разыгрывает разочарование — держит оборону, пока не убедится, что никто не смотрит.

Оля разлила вино по бокалам — из сервиза, который доставали раз в полгода. Поставила каждый на салфетку, поправила скатерть, откинулась на спинку стула и принялась перебирать Логунова по косточкам.

«Словарный запас у неё богатый, — подумала Луиза, пряча улыбку. — Так материть его и за полчаса ни разу не повториться».

Оля вздохнула, глядя в свой бокал:

— А знаете, Логунов — это ещё цветочки. У меня на днях случилось кое-что по-настоящему неприятное… Я расскажу про своё неудачное воскресное свидание.

Оля сделала глоток, покрутила ножку бокала в пальцах. Маша перестала хмуриться, повернулась к подруге, забыв про пирог. Луиза тоже выпрямилась, приготовившись слушать.

— В воскресенье один тип пригласил меня в галерею, — начала Оля, слегка закатив глаза. — И сразу попросил купить билет самой. Я купила — подумала, может, у человека нет денег. Зато рассказывал про картины очень интересно, я даже увлеклась. — Я кивала, делая вид, что понимаю разницу между инсталляцией и перформансом, — продолжала Оля, жестикулируя. — А сама думала: «Господи, да это же просто стул, обмотанный гирляндой!» Но вслух, конечно, восхищалась. Дальше мы пошли в кафе, и всё шло неплохо.

Оля на мгновение замолкла, провела пальцем по краю бокала.

— Но потом… — она сделала драматическую паузу. — Он попросил официанта разделить счёт.

— О боже, — прошептала Луиза, прижимая руку к груди и широко раскрывая глаза. — Какой ужас. Ты выжила после такого?

— Едва‑едва, — серьёзно кивнула Оля, прикладывая ладонь ко лбу в театральном жесте. — Я, естественно, заплатила за себя. И знаете, что он сделал? Посмотрел на меня с таким восхищением, будто я только что спасла мир от апокалипсиса, и прочитал целую лекцию про «тарелочниц»! Распинался минут пять: мол, какие они ужасные, вечно хотят, чтобы за них платили, а я такая молодец — не из этих. Представляете? Будто это какой‑то подвиг — заплатить за собственный кофе и сэндвич с ветчиной, который даже не был с трюфелем!

Маша не выдержала и расхохоталась, но быстро прикрыла рот салфеткой, чтобы не разбрызгать крошки. Луиза фыркнула так громко, что одна из фиалок на подоконнике, кажется, слегка поникла от солидарности.

— Потом мы вышли из кафе, — продолжала Оля, немного понизив голос и наклоняясь ближе к подругам. — И когда он полез ко мне целоваться, я высказала всё, что думаю о парнях, которые так себя ведут и ещё смеют называть женщин «тарелочницами». — Мы же друзья? Вот и провели время как друзья. Нечего лезть с поцелуями — прими дружеский совет.

— Получается, он хотел, чтобы ты была «не такой», но при этом сам вёл себя так, будто ты ему что‑то должна, — сказала Луиза, покачивая бокалом и разглядывая вино на свет. — Классическая защита от собственной жадности: «Я не жадный, она просто меркантильная!»

Маша перестала смеяться и задумчиво откусила кусок пирога.

— Знаешь, — сказала она, — я понимаю твою обиду. Но вот не согласна с вами полностью! Почему бы и не делить счёт напополам? Это же нормально — каждый платит за себя. Особенно на первом свидании.

Оля откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди:

— Но не когда ты сам пригласил девушку, а потом делишь счёт и ещё читаешь лекции о «тарелочницах». Это не равноправие, а лицемерие чистой воды.

Луиза рассмеялась и подняв бокал, провозгласила:

— За то, чтобы все будущие кавалеры понимали разницу между щедростью и дешёвым расчётом!

Бокалы сошлись. Стекло звякнуло коротко, и звук ушёл в стены — толстые, сталинские, которые гасили всё.

Луиза встряхнула головой. О Логунове больше не хотелось — с подругами, вслух, за вином. Она и так знала, что проучит его. Рано или поздно. Улыбнулась, подняла бокал выше:

— Давайте лучше за нас! За то, что мы умеем вовремя сказать «нет» — и не чувствуем себя виноватыми. За то, что ценим себя и не позволяем кому‑то вешать на нас ярлыки. И за то, что мы есть друг у друга!

— Точно! — подхватила Оля. — И за то, чтобы наши следующие свидания были с теми, кто понимает разницу между дружбой и романтикой.

Бокалы встретились ещё раз. Обиды остались за пределами этого стола.

Глава 15

В университет Луиза собиралась медленнее обычного — не одежду подбирала, а роль. Серые юбки, в которых она годами сходила за мебель, остались в шкафу. Сегодня — короткое жёлтое платье: ткань держала свет, подол отзывался на каждый шаг.

«Платье мести, — подумала Луиза. — Ещё один экземпляр в галерее, от Медеи и Скарлетт О’Хара до меня».