Не смотри на меня

«Странно, — вспоминала Луиза. — Я тогда была уверена, что это — влюблённость. А сейчас... сейчас я понимаю, что любовалась им, как героем книжки».

И всё же её тяга к пространствам без жёстких линий проявлялась не только в романтических фантазиях. В детстве Луиза искала выход из симметричного мира тётушек самыми неудобными способами: закатывала истерики в магазине, отказывалась есть, сбегала с прогулки. Тётушки, выбиваясь из сил, часто прибегали к одному и тому же аргументу:

— Будешь шалить — сдадим в детский дом.

Она боялась. Боялась с особенной, въедливой силой, с какой дети боятся темноты. Перед глазами вставало: стены, по которым слёзы оставляли потёки; воспитательницы с лицами, стёртыми до одинаковой усталости; и ни одной игрушки, разве что плюшевый заяц или медведь с оторванным ухом. И тогда Луиза, поджав губы, натягивала на себя образ паиньки — так, когда другого выхода нет.

Однажды она сделала что-то особенно вредное: то ли разбила любимую вазу тёти Риты, то ли наотрез отказалась идти в школу, закатив такую истерику, что перебудила весь дом. Стёкла в гостиной дрожали, а тётя Марина схватилась за сердце. Тётушки переглянулись и решили: хватит пустых угроз. У тёти Риты была знакомая — заведующая детским домом. Они договорились, и на следующее утро Луизу отвезли туда.

«На один день, — решили тётушки. — Чтобы поняла, как там страшно».

Но Луиза не испугалась. В детском доме оказалось... нормально. Там не было выверенной по лазерному уровню симметрии: никто не одёргивал, не спрашивал, выучила ли она уроки, не заставлял есть ненавистную кашу. К обеду она уже подружилась с девочкой в синем платье и забыла, зачем её сюда привезли.

Когда вечером тётушки пришли забирать её, Луиза спряталась за спину воспитательницы и твёрдо сказала:

— Не поеду. Здесь хорошо.

Тётя Рита побледнела. Тётя Марина заплакала. Они уговаривали её — мороженым, куклой, обещали больше никогда не наказывать. Луиза стояла на своём почти час. В конце концов её выманили хитростью: пришлось пообещать никогда не варить кашу. С тех пор тётушки больше никогда не угрожали ей детским домом.

Этот опыт научил Луизу главному: иногда лучше притвориться, чем противостоять открыто. Раньше она бросала вызов тётушкам своими выходками, а теперь выбрала иную тактику сопротивления — невидимость.

Луиза вышла из машины у главного корпуса, поблагодарила дядю Колю и направилась ко входу. Одевалась она сюда всегда очень скромно — блёкло, специально пряча свою индивидуальность и живой блеск глаз за серыми свитерами и тёмными юбками. В университете — другая сцена. «Так проще, — думала она. — Меньше внимания. Меньше поводов для насмешек со стороны Логунова». Так серые свитера стали её университетской униформой — скучной, безопасной, как маскировочный халат, под которым можно было делать вид, что тебя не существует.

Глава 5

В коридоре университета кто-то торопился на лекцию — боялся, что аудитория закроется перед носом. Кто-то смеялся у лавочки, и смех раскатывался по коридору и разбивался о гулкие стены. Кто-то листал конспекты на ходу, и страницы шуршали, как сухая листва.

У входа в аудиторию Луизу уже ждали подруги. Они подружились на первом курсе случайно — одна группа, распределение, алфавит, везение или невезение. Дружба завязалась не линейно, а через цепочку симпатий. Луиза тогда носила очки и жутко стеснялась. Оля была шумной, вечно с блокнотом для записей, которые не имели отношения к архитектуре. Маша была тихой, в сером свитере, которую никто не замечал ровно до тех пор, пока она не открывала рот. Сначала Оле понравилась Луиза — её тихая загадочность. Луизе понравилась Маша — та была ещё тише, но за её молчанием стояло спокойствие, которого самой Луизе так не хватало. А Маше понравилась Оля — её лёгкость и шум казались Маше чем-то невозможным, но очень притягательным. Так они и сошлись — не потому, что были похожи, а потому, что каждая в другой находила недостающий узел в собственной конструкции.

Оля была из тех девушек, которых не замечают при первом взгляде. Её красота не кричала, не требовала немедленного внимания, несмотря на рыжие волосы. Они были не медно-огненные, а мягкие, приглушённые, с оттенком выгоревшего на солнце каштана. Вились от природы, но не тугими кудрями, а ленивыми, небрежными волнами.

— Луизка! — Оля обняла её за плечи, встряхнула игриво. Объятие у Оли всегда было таким: она передавала тепло не по частям, а сразу, целиком, и ты сдавался и принимал его.

— Ну что, готова к очередной порции академической мудрости?

Маша не любила лишние телесные прикосновения, поэтому ограничилась словесным приветствием. Стояла чуть поодаль, как человек, который уважает чужие границы, потому что свои у неё — из бетона. В ней не было той мягкой женственности, что притягивает взгляды. Не носила каблуки, не красила ресницы, не умела кокетничать. Русые волосы были без намёка на рыжину или пепел, какие-то стёртые, сероватые. Не красила их, не укладывала, почти не расчёсывала — хватит и того, что связаны в низкий пучок или небрежный хвост.

Подруги зашли в аудиторию и сели рядом у окна. Когда-то их дружная четвёрка превратилась в троицу. С ними дружила раньше Аня, но теперь она их избегала. Луиза так и не знала почему. Уважала право человека на дистанцию. Сама умела отпускать — не цепляться, не навязывать свою дружбу тем, кому она не нужна. Но всё же где-то внутри саднило: хотелось, чтобы Аня хотя бы объяснила. Сказала пару фраз — и всё стало бы понятнее. Взгляд скользнул к пустому месту рядом с Машей. Из их маленькой компании вынули одну опору, и конструкция всё ещё держалась, но уже не так надёжно.

Через пару минут в дверях показалась компания Логунова. Он вошёл, как всегда, чуть позже остальных — с ленивой улыбкой человека, который знает, что его всё равно будут ждать. Чёрные волосы, чёрная душа, чёрная тень от ресниц на скулах. Луиза подумала: «Интересно, он когда-нибудь двигается быстро? Или вся его жизнь — это замедленная съёмка собственного величия?»

Профессор Сергей Васильевич постучал указкой по кафедре:

— Итак, начинаем. Тема — средневековая архитектура. Кто может назвать три главных отличия готического собора от романского?

Луиза подняла руку с энтузиазмом. Ей казалось, что она ждала этого вопроса всю неделю — не ради похвалы, а чтобы на секунду почувствовать, что её знание имеет чёткие, выверенные границы, как чертёж без лишних линий.

— Готика — это стрельчатые арки, витражные окна и каркасная система! Всё просто: выше, легче и красивее.

Профессор кивнул:

— Отлично, Луиза... — он сделал паузу, растягивая её имя так, что оно прозвучало нелепо и чуть ли не смешно.

Луиза поморщилась. Имя, которое она и так не любила, в его устах звучало как насмешка: «Лу-и-и-за-а-а» — растянутое, слащавое, будто он пробовал его на вкус и сплёвывал.

Но тёти рассказывали, что мама выбрала его не случайно. «Она хотела, чтобы ты была сильной, — говорили они. — Луиза — это „славная в бою". А ещё её мама любила „Маленьких женщин". Говорила, что Луиза Мэй Олкотт — её любимый писатель. Вот и решила, что если будет дочь — назовёт в честь писательницы.

Но сейчас она чувствовала себя не героиней, а мишенью.

— Но... кто-то хочет добавить?

Логунов откинулся на стуле, лениво поднял руку:

— Позвольте внести ясность. Луиза описала готику как «модный лук» для собора. Но без нервюрного свода и контрфорсов. А свет... В отличие от романики, в готике свет — это главный герой. Хотя, конечно, не всем дано оценить разницу между архитектурой и... декором для торта.

Аудитория взорвалась смехом — дробным, как град по металлу. Чертёж, который она так старательно выстраивала, пошёл трещинами. И она снова стала девочкой в очках, которую учат, где её место.

Она всегда старалась быть незаметной: серые свитера, стёртые джинсы, взгляд в пол — подбирала камуфляж под фактуру коридоров, чтобы слиться с фоном. Но он считывал её присутствие даже сквозь эту маскировку — у него был отдельный канал, настроенный именно на неё. И каждый раз, когда он усмехался и бросал очередную фразу, по ней проходила тонкая, острая кромка — не до крови, но до ощутимого надреза, который потом ныл ещё несколько часов.

Оля молча сжала её пальцы: мол, держись, подруга. Маша нахмурилась, перевела взгляд с Логунова на Луизу, и в этом взгляде было: «Я с тобой».

Подруги всегда были на её стороне, хотя Луиза знала: Маша влюблена в Логунова. «Бедная Маша, — мелькнуло в голове. — Влюбиться в человека, который сравнивает соборы с тортами. Это как доверить проект тому, кто не видит разницы между несущей стеной и декоративной перегородкой».

Эмоции требовали взрыва, но тело отреагировало раньше: плечи опустились. Она не распрямилась до конца лекции.

Профессор постучал указкой:

— Открываем тетради, записываем основные черты готического стиля…

***

Максим был доволен собой — насколько вообще бывает доволен человек, у которого это давно вошло в привычку. Бросил короткий взгляд на Луизу — та как раз послушно раскрывала тетрадь, старательно избегая встречаться с ним глазами. «Ну конечно, — подумал он с досадой. — Опять делает вид, что меня не существует. Как будто я — пустое место... Как всегда. Как и тогда, когда не пришла на свидание».

Он терпеть не мог эту девчонку с дурацким именем. «Луиза. Звучит так, будто её родители назвали дочку в честь старого романа. Лу-и-и-за-а-а, — мысленно передразнил он интонацию профессора. Холодная, ездит с водителем — как ценный груз в изолированной системе. Самовосприятие — „аристократический софт"... Носит дурацкую серую одежду, специально сливается с фоном. А ещё в ней есть что-то от родной матери — та же отстранённость... Правда, очки Луиза носила когда-то, а потом перестала. Но это не имеет значения».

***

После лекций студенты потянулись к выходу. Луиза вышла следом за подругами, не поднимая глаз.

— Пойдём пить кофе? — спросила Оля, подпрыгивая на ходу от нетерпения. — Это же наша традиция после понедельничных лекций!

— Только если ты не будешь опять заказывать какой-нибудь «двойной карамельно-тыквенный латте с корицей и щепоткой волшебства», — фыркнула Маша, поправляя папку с чертежами. — Я всё ещё не простила тебе тот раз, когда ты заставила меня это попробовать.

— Эй! — Оля возмущённо ткнула подругу локтем. — Это был кулинарный прорыв! Просто ты консерватор.

К стойке они подошли втроём.

— Три кофе, — объявила Оля. — И три шоколадных пирожных. Женщина должна себя баловать, — пояснила она, заметив вопросительный взгляд Луизы. — Утешительный приз. За то, что миримся с этим несовершенным миром. Он как плохо отглаженная рубашка: всегда найдётся складка, которую утюг не берёт.

— Пойдём сегодня на вечер латиноамериканских танцев? — предложила Оля, помешивая ложечкой кофе. Глаза её горели предвкушением, как у человека, которому срочно нужно, чтобы весь мир тоже начал двигаться в одном ритме. — Там будет живая музыка, пара профессиональных танцоров приедет показать пару движений!

Луиза мотнула головой — тихо, но твёрдо:

— Я не могу. Сегодня нужно к тётушкам. Не могу им отказать. Я и так не приехала на выходные.

— Опять тётушки? — нахмурилась Оля. — Луиза, тебе уже двадцать три, а не двенадцать. Ты не обязана мчаться к ним по первому звонку.

Маша осторожно положила руку на плечо Луизы:

— Скажешь тётям, что заскочила на минутку проведать, а потом — на танцы. Может, хотя бы ненадолго? Часа на два?

— Не получится. — Луиза отставила чашку. — Если я появлюсь, меня сразу усадят за стол, начнут расспрашивать про учёбу, про будущее, про то, когда я наконец смогу «найти достойного молодого человека». А потом обязательно вспомнят, что я пропускаю семейные ужины, и начнётся... — она вздохнула. — В общем, оттуда просто так не вырваться.

Оля откинулась на спинку стула и скрестила руки:

— Но это же несправедливо! Ты вечно куда-то должна, кому-то что-то обязана.

Луиза помолчала, задумчиво проводя пальцем по краю чашки — словно обводила линию на чертеже, проверяя, не сбились ли пропорции.

— Наверное... Но они меня вырастили. Им кажется, что, если они не будут контролировать каждый мой шаг, я наделаю ошибок.

Оля фыркнула:

— Подумай, там будет жарко, музыка, ритм — вот где настоящая жизнь!

— Только больше никаких знакомств с татуированными парнями или байкерами, Луиза, — строго сказала Маша, убирая руку со стола. — Ничего хорошего в прошлом парне не было.

— У него был пирсинг в языке, — парировала Луиза с лёгкой усмешкой, — значит, что-то хорошее в нём всё-таки было.

Оля рассмеялась, а Маша слабо улыбнулась — так, будто сама не хотела, но улыбка всё равно прорвалась.

Луиза подмигнула Оле, потом снова повернулась к Маше и добавила с напускной серьёзностью:

— Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от интересных деталей. Но не волнуйся, Маша, я больше не буду ходить на свидания и иметь дело с парнями.

Подруги удивлённо уставились на неё.

— Что? — Маша первой нарушила молчание, её брови взлетели вверх. — Совсем? Ни с кем? Даже с симпатичным?

— Даже с очень симпатичным, — Луиза невозмутимо отпила кофе. — И с татуировками, и без. Никаких парней. Точка.

«Не стоит им посвящать в мою проблему, — подумала она, глядя на их вытянувшиеся лица. — Они не поймут. Или, что ещё хуже, попытаются „помочь"».

— Непривычно, — сказала Оля, слегка наклонив голову и изучающе глядя на Луизу. — Ты всегда была такой... открытой к приключениям. До сих пор не могу понять, зачем ты так одеваешься в универ, как бабушка.

Она говорила это с сожалением человека, который видит бриллиант, заправленный в мешковину.

— Я — Женщина, и, значит, Я — Актриса. Во мне сто лиц и тысяча ролей, — процитировала Луиза.

Маша удивлённо приподняла бровь:

— Ого. Это что, намёк?

— Никакой не намёк, — Луиза пожала плечами и отвернулась к окну.

— То есть ты не «завязала с парнями», а сменила амплуа? — Маша прищурилась.

— Скажем так, — Луиза понизила голос и наклонилась к подругам, — я взяла творческий отпуск. Никаких романтических ролей в ближайшее время. Только камео и эпизодические появления.

— Камео? — Оля склонила голову набок. — Это что ещё за зверь?

— Это когда появляешься на пять минут, произносишь эффектную фразу и уходишь в закат, — пояснила Луиза с серьёзным видом.

Подруги переглянулись и фыркнули.

— Это ты про свидание, когда ты вообразила себя Наташей Ростовой? — спросила Оля.

— Или про свидание в роли Анны Карениной? — подхватила Маша, едва сдерживая смех.

— Бедный парень начал молиться! — добавила Оля.

— Заставлять напуганных мужчин молиться, — хмыкнула Маша, — это талант!

— Аминь, — Луиза театрально подняла руки к небу, а потом расхохоталась вместе с подругами.

— Ладно, — Маша вытерла выступившие от смеха слёзы, — признаю, было эпично.

— Тебе нужно было поступать в театральный, — сказала Оля, покачивая головой. — С таким талантом к перевоплощению ты бы уже блистала на сцене.

— Или в цирке, — подхватила Луиза. — Номер «Девушка, которая успевает сменить три образа за одно свидание».

Подруги прыснули снова.

— Нет, серьёзно, — Маша наклонилась вперёд, опираясь локтями на стол. — Ты правда никогда не думала о сцене? У тебя же это в крови — играть, импровизировать, держать аудиторию.

Луиза на мгновение задумалась, потом покачала головой:

— Однажды думала. В школе даже играла в спектакле — была деревом.

— Деревом? — Оля удивлённо подняла брови. — И что, без слов?

— Без слов, — подтвердила Луиза. — Моя роль заключалась в том, чтобы стоять и шевелить ветками, когда дует ветер. Режиссёр сказал, что у меня отлично получается изображать статичность.

Подруги снова засмеялись. «А ведь они правы, — подумала Луиза. — В школе я правда хотела на сцену. Тётушки тогда сказали: несерьёзно. И я послушалась».

— Идеальная роль и вечная востребованность, — добавила Оля. — В каждом спектакле нужен лес. Или хотя бы одинокий дуб.

Все трое расхохотались, и Луиза вдруг почувствовала, что старая мечта, спрятанная где-то глубоко, всё ещё теплится внутри — пусть и с долей шутки.

«Мы не всегда становимся теми, кем мечтали, — подумала она. — Но, может, дело не в профессии, а в том, чтобы не потерять себя. Не забыть, что внутри всё ещё живёт тот ребёнок, который верил, что может сыграть любую роль».

На секунду она разомлела — не потому что напряжение исчезло, а потому что рядом сидели те, кто видел в ней не серый свитер и не мишень для Логунова, а Луизу — у которой сто лиц, и каждое настоящее.

Глава 6

Солнце стояло уже высоко, и свет работал на контрасте, без мягкой подложки, вытягивая фасады в жёсткий план. Луиза вдохнула и на секунду почувствовала, что день может получиться нормальным. Ровно до того, как она переступила порог. Воздух здесь был тяжёлым, неподвижным, будто его давно не обновляли. Запахи накладывались друг на друга: мел, пыль, чужое напряжение. Хорошее настроение не исчезло — оно не смогло здесь удержаться.

Семинар по истории искусств шёл своим чередом. Профессор Игнатьев, как всегда, задавал капканные вопросы — такие, где любой ответ мог оказаться ловушкой, если ты хоть на полшага отклонишься от его внутренней логики, аудитория напряжённо молчала, а потом кто‑то неуверенно отвечал.

— Луиза, — обратился к ней профессор, — расскажите о влиянии античности на творчество Рафаэля.

Она встала, собрала мысли:

— Рафаэль, как и другие мастера Высокого Возрождения, изучал античные образцы... Его «Афинская школа» буквально пронизана отсылками к античной философии и архитектуре... Он стремился к гармонии, идеалу, который видел в статуях Древней Греции…

— И, похоже, Луиза тоже стремится к идеалу, — раздался голос Максима. Он откинулся на стуле, с улыбкой глядя на неё. — Только вот беда: античные статуи были мраморными и молчаливыми. А Луиза, увы, иногда говорит. И это нарушает гармонию.

Смех ударил в спину Луизы, как горстка мелких камешков — не больно, но унизительно. Она остановилась на секунду. Стул под ней скрипнул — резко, коротко. «Стоп. Не реагируй». Села. Молча.

— Логунов, — строго оборвал его профессор, — юмор — это хорошо, но давайте без личных выпадов. Продолжаем.

Луиза склонилась над тетрадью, старательно водя ручкой по бумаге. Обида жгла, но показывать её она не собиралась — только прищурилась: «Это тебе ещё аукнется».

Семинар тянулся мучительно долго. Профессор Игнатьев — с видом сытого ихтиозавра, — неторопливо выуживал из сонных студентов ответы о пропорциях и перспективе, а те, путаясь в собственных мыслях, неловко выкашливали ответы.

Наконец профессор взглянул на часы и объявил: «Всё, заканчиваем». Аудитория зашевелилась, заскрипели стулья. Оля и Маша, крикнув на ходу, что будут ждать внизу, растворились в толпе. Луиза не ответила — она уже смотрела туда, где у окна стоял Логунов. Часть однокурсников еще лениво плелись к выходу.

Луиза нарочно замешкалась. Не рассеянность, а привычка: то, что другие называли подслушиванием, она считала сбором информации — как фиксировать шум, чтобы потом выделить главное. Она делала вид, что никак не может собрать ручки, поправляла ремешок сумки, перекладывала тетради — но всё её внимание было приковано к окну, где Максим и профессор Игнатьев обсуждали диплом. Логунов писал про современные архитектурные концепции и их связь с классическими традициями. Каждое слово имело вес, будто это были не фразы, а координаты, которые нельзя было упустить.

— Заберите книгу сегодня, — говорил Игнатьев. — Я попросил отложить её для вас. Она крайне редкая, последний экземпляр в городе. «Архитектурные параллели: от классики к модерну»... Для вашей дипломной очень важна. Узкоспециализированная литература по архитектуре, градостроительству выходит мизерными тиражами. Пятьдесят экземпляров, отпечатанных в типографии Академии архитектуры к юбилею профессора Щукина! Там есть редкие архивные фото, которые не публиковались широко. Без них ваша работа потеряет весомость.

— Да, я знаю, — кивнул Максим. — Обязательно заеду сегодня.

— Магазин «Старый фолиант».

Луиза остановилась. Фразы «пятьдесят экземпляров», «юбилей профессора Щукина», «последний экземпляр» врезались в сознание, как метки на радаре: чёткие, острые, не допускающие двойного толкования. Она смотрела на затылок Максима — чёрные волосы, небрежный кивок Игнатьеву, — и вдруг внутри что‑то щёлкнуло. Как будто в чертеже сдвинулась ось.

«Не достанется она тебе», — мысль легла ровно, без дрожи, будто это была не эмоция, а расчётная команда. От этой ясности у Луизы пересохло в горле.

Луиза в спешке распихала тетради по сумке, на ходу выуживая телефон. Пальцы дрожали и скользили по экрану, оставляя влажные следы. На экране — строка: «Старый фолиант», часы работы — до семнадцати. Она метнула взгляд на время в углу дисплея: 15:47. До закрытия — чуть больше часа, и каждая из этих минут была теперь несущей балкой: убери одну — и всё рухнет. Луиза резко развернулась — это было не решение, а выход из оцепенения. Она рванула к выходу, почти срываясь на бег.

У дверей, как всегда пунктуальный и невозмутимый, дожидался её дядя Коля — человек, которого ни спешка, ни женские тревоги не могли вывести из состояния флегматичного спокойствия.

— Дядя Коля, — выпалила она, запыхавшись и едва не сбив его с ног, — срочно нужно в книжный! «Старый фолиант»!

— Конечно, Луша, — кивнул он, открывая дверь машины. — Садись. Адрес какой?

— Я… я сейчас найду, — Луиза лихорадочно тыкала в экран телефона, пока дядя Коля помогал ей сесть. — Вот, вот он! Быстрее, пожалуйста!

По дороге Луиза то и дело поглядывала на часы. Она представляла, как Максим выходит из университета, садится в свою машину, неторопливо идёт по парковке — он же наверняка не спешит, уверен, что книга его. «Нет уж, дружок, — думала она, — сегодня удача на моей стороне».

— Дядя Коля, можно чуть быстрее? — попросила она. — Очень важно успеть первой.

— Первой? — он удивлённо поднял бровь, но прибавил газу.

Луиза шагнула внутрь и остановилась. Полки из тёмного дуба упирались в потолок, а воздух здесь был сухим и плотным, как в старом шкафу, который не открывали годами. За стойкой, на которой громоздились стопки книг в истрёпанных обложках, сидел пожилой мужчина.

— Здравствуйте, — Луиза подбежала к прилавку. — У вас есть книга «Архитектурные параллели»? Мне сказали, она отложена для Логунова.

Продавец поднял глаза, достал из ящика тяжёлый том.

— Отложена. Вы за ней?

— Да, — выпалила Луиза. — Логунов не сможет приехать, попросил меня забрать.

Продавец внимательно посмотрел на неё.

— А вы кто?

Горло пересохло.

— Однокурсница, — сказала она. — Мы вместе учимся.

Продавец пожал плечами и протянул книгу.

— Забирайте. Дорого, но она того стоит.

«Слишком легко». Эта мысль билась внутри, как тревожный тон, перекрывающий остальные сигналы. Руки дрожали, когда она отсчитывала купюры. Монеты брякнули о стойку — коротко, сухо. Хорошо, что тётушки не следили за её расходами.

Книга оказалась неожиданно тяжёлой. Проведя пальцами по тиснению, Луиза ловила каждую грань: шероховатость, ритм выступов. Если книга в руках — значит, всё получилось.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Я передам.

Выйдя на улицу, Луиза на миг остановилась, прижимая книгу к груди — не как вещь, а как что‑то важное, завоёванное. Она глубоко вдохнула, но не весенний воздух с запахом первой листвы, а этот особенный, чуть горьковатый — воздух маленькой победы. В нём чувствовалось чужое разочарование, и от этого становилось только острее, слаще. «Логунов книгу не увидит», — пронеслось у неё в голове, и эта мысль отозвалась внутри тихим удовлетворением.

В машине дядя Коля спросил:

— Куда теперь, Луша?

Блеск в её глазах вспыхнул и тут же попытался спрятаться. Он был похож на тот детский азарт, когда прячешь чужую игрушку и каждую секунду ждёшь, что сейчас крикнут: «А ну‑ка, отдай!».

— К тётям, дядя Коля.

«Может, — подумала она про себя, — я даже прочитаю эту книгу. Вдруг там что‑то интересное. А если нет — всегда можно использовать её как подставку для кофе. Главное, что Логунов её не получит».

Глава 7

Луиза сидела на заднем сиденье, прижавшись щекой к прохладной коже обивки, и смотрела, как за окном мелькают огни — жёлтые, красные, зелёные — они стекали назад, в темноту, оставляя в глазах светящиеся полосы. «Как было бы здорово самой сесть за руль, — подумала она. — Не чтобы сбежать. Просто чтобы нажать на газ и почувствовать, как мир, послушный, подчиняется твоему движению. А не просто проносится мимо, пока ты сидишь смирно, как пассажир…»

Она прекрасно умела водить. Сдала на права в восемнадцать — тихо, тайком, попросила дядю Колю записать в автошколу, а тётушкам сказала, что это дополнительные курсы по архитектурной графике. Но тётушки запретили водить, когда узнали. «Ты не должна садиться за руль, — Они говорили вместе. — Это слишком опасно для такой нежной девушки!»