Пока горит свет

— Хочу.

Она ответила слишком быстро, и оба это услышали.

На причале действительно не оказалось ничего особенного: потемневшие доски, покрышки вдоль борта, мокрая скамейка. Лида подложила пакет под кассеты, а сама села на край, не пожалев брюк. Антон сел рядом, оставив между ними место шириной в ладонь.

Над водой тянулся прохладный воздух. Они смотрели, как лодка пересекает реку. Когда лодка скрылась за поворотом, смотреть стало не на что, но уходить всё равно не хотелось.

— Я давно так не сидела, — сказала Лида.

— На мокром?

— Без причины.

Антон повернулся к ней.

— У меня причина есть.

Она опустила глаза на его руку возле своей. Между пальцами было совсем немного потемневшей доски. Ей хотелось коснуться его и страшно было сделать это так, будто случайно.

Поэтому она протянула руку открыто.

Антон посмотрел на их соединённые пальцы, потом на неё. Его ладонь была тёплой. Он не притянул её к себе, и это позволило Лиде придвинуться самой.

Они просидели так, пока на другом берегу не включились первые фонари.

Возле её дома Антон заглушил мотор. Лида отстегнула ремень, взяла пакет, снова поставила его на колени.

— Спасибо за сегодня.

— Тебе тоже.

Она могла выйти. Всё необходимое уже было сказано. Вместо этого осталась сидеть ещё несколько секунд.

— Завтра я почти весь день в кинотеатре, — сказала она.

— Я тоже.

Лида посмотрела на него, и оба рассмеялись своей удивительной способности обсуждать расписание в любую минуту.

Она вышла из машины раньше, чем успела испугаться того, как сильно ждёт воскресенья.

Глава 7. До начала сеанса

В воскресенье Лида проснулась до будильника. Некоторое время лежала, прислушиваясь к квартире. На кухне мать разговаривала по телефону. Голос у неё был негромкий, с непривычными длинными паузами, будто собеседнику не нужно было всё время помогать продолжать разговор.

Лида встала, но не пошла сразу на кухню. Подождала, пока за стеной не послышится звук отодвинутого стула.

Светлана резала помидоры. Рядом стояли две чашки, и Лида снова заметила синюю.

— Ты сегодня работаешь? — спросила мать.

— В кинотеатре.

— Я поняла, что не в больнице.

Лида села за стол. В материнской шутке не было привычной колкости, только сонная утренняя лёгкость.

— Во вторник поеду в Петербург. На пару дней. Мне предложили проект.

Светлана положила нож.

— Хороший?

— Очень. Если договоримся.

— Тогда надо ехать.

Ответ оказался настолько простым, что Лида не сразу нашла следующий.

— Я думала, ты расстроишься.

— Я расстроюсь. Но это не причина тебе не ехать.

Мать подвинула к ней тарелку и принялась вытирать стол, на котором и так было чисто.

— Ты когда говоришь со мной, всё время ждёшь, что я запрещу, — сказала она. — А я уже давно ничего не могу тебе запретить.

— Не в этом дело.

— Может, и не в этом. Тогда скажи, в чём.

Лида посмотрела на свои руки. Ей хотелось объяснить сразу всё: как тяжело слышать в каждом вопросе не произнесённое вслух «а как же я», как давно она живёт так, будто её собственная жизнь временно разрешена близкими. Но слова были слишком большими для утра и пахнущего помидорами стола. Кроме того, они описывали не только мать.

— Я боюсь тебя разочаровать, — сказала она наконец.

Светлана перестала вытирать стол.

— Лид, я иногда бываю недовольна. Это переживаемо.

Лида засмеялась. Не оттого, что стало легко; просто фраза прозвучала в точности маминым голосом, без попытки сделаться кем-то более мудрым.

Они позавтракали. Перед уходом Лида спросила, можно ли использовать в программе дедову запись, которую она прислала. Мать разрешила, но попросила предварительно показать, какие фотографии будут рядом.

— Только не ту, где он спит на стуле с открытым ртом.

— Она самая живая.

— Вот живые пусть так и фотографируются. А я ему сорок лет говорила, чтобы сел нормально.

В кинотеатре Лиду ждали Рита и Марина. Встречу с покупательницей Лида назначила накануне, когда пересматривала таблицу расходов и заметила, сколько места занимают помещения, почти не связанные с залом.

Марина приехала без архитектора. На этот раз на ней были тёмные брюки и яркий зелёный свитер. Она поставила на стол контейнер с булочками.

— Образцы, — объяснила она. — Пекарь экспериментирует. Не считайте авансом.

Лида показала ей план первого этажа.

— Вы готовы рассмотреть аренду вместо покупки?

— Готова рассмотреть. Готова ли согласиться — другой вопрос.

Они говорили почти два часа. Выяснилось, что Марине интересна только часть помещений, что ей нужен собственный вход, что кухня потребует переделок и что вложения в чужое здание должны быть защищены понятным договором. Кинозал мешал не своей идеей, а звуком, расписанием поставок и общими расходами на отопление.

Рита записывала. Лида впервые радовалась каждому конкретному возражению: с ним можно было что-то делать. Обещание спасти любимое место не помещалось ни в одну графу, а стоимость двери и сумма аренды помещались.

— Я не обещаю работать с вами из сентиментальности, — сказала Марина под конец. — Но у вас интересный объект. Если удастся разделить потоки и расходы, можно считать.

— До конца августа?

— Да. Моё предложение о покупке пока остаётся. По аренде нужны другие расчёты. Я не хочу, чтобы вы услышали моё «можно считать» как «всё получилось».

— Не услышу.

После её ухода Рита разрезала последнюю булочку пополам.

— Ну что, совсем не безнадёжно.

— Совсем не бесплатно.

— Это мы ещё в четверг выяснили.

Антон пришёл в начале четвёртого. Лида увидела его из окна раньше, чем он увидел её. Он остановился у входа, ответил на сообщение, убрал телефон и поднял голову. Она не успела отойти от стекла.

Он улыбнулся.

Из-за этой улыбки длинный деловой день внезапно изменился целиком. Лида сердито одёрнула себя, потом перестала: ей было тридцать два года, она могла позволить себе обрадоваться человеку.

— Как прошло? — спросил он, войдя.

Она рассказала про Марину, расчёты, возможную аренду. Антон слушал, положив ладони на спинку стула.

— Если получится, это хороший вариант.

— Пока он только на бумаге. Я согласна попробовать посчитать работу до зимы, но не хочу снова тратить деньги, пока все надеются на чудо.

— Давай без чуда.

— И без бесплатного героизма. Твои часы тоже в смете.

Антон посмотрел на неё, потом на таблицу.

— Напиши туда ещё место для твоих часов.

Лида открыла рот, чтобы возразить, что она собственница. Закрыла. Добавила строку.

Они работали над программой до вечера. Поскольку полноценная оцифровка катушек требовала другого оборудования, пока отобрали кассеты и фотографии. Антон подключил ноутбук к проектору. Лида выставила уровень звука и несколько раз прошла по пустому залу, проверяя, как звучит речь в разных рядах.

Он следил за ней из аппаратной. В стекле отражалось его лицо, и она не всегда понимала, видит его самого или собственное ожидание.

На экране появился старый снимок фойе. Десятки людей в пальто, приоткрытая дверь кассы, дед у стены. Лида пустила поверх фотографии короткий фрагмент интервью Риты — про забытые деньги на краску. Когда голос остановился, в зале остался едва слышный шум кассетной ленты.

— Не убирай его совсем, — сказал Антон из динамика внутренней связи.

— Шум?

— Да. Без него как будто человек слишком близко стоит.

Лида подняла голову к аппаратной.

— Я тоже так думаю.

Они прогнали ещё несколько фрагментов. Некоторые не работали: люди говорили интересно, но долго; фотография не соответствовала рассказу; шутка теряла смысл без объяснения. Лида вырезала лишнее, переставляла, слушала заново. Это была настоящая работа, и её радость не имела отношения к тому, останется ли кинотеатр навсегда.

В девять Антон принёс еду из ближайшей столовой. В пакете были два контейнера, приборы и чек.

— Делим? — спросил он.

— Да.

Лида перевела ему половину. Ей понравилось, что простой вопрос избавил обоих от маленького спектакля о том, кто обязан угощать.

Они ели в третьем ряду, положив контейнеры на складные столики, которые Антон вынес из подсобки. Экран оставался светлым; на нём застыл фрагмент фотографии с чьей-то рукой у края кадра.

— Я хочу кое-что сказать, — начал Антон.

Лида поставила контейнер.

— Теперь я нервничаю.

— Я тоже. Поэтому начну с конца. Мне хорошо с тобой. И я не хочу делать вид, что это только потому, что ты отлично нашла неисправный переходник.

Она засмеялась и тут же стала серьёзной.

— Мне с тобой тоже хорошо.

— Я знаю, что ты уезжаешь.

— На встречу вернусь. Потом да, уеду работать. Если договоримся.

— Слышу.

Он сказал это без прежней лёгкости. Лида заметила, как его большой палец проводит по шву бумажной салфетки.

— Я не могу сейчас обещать, что потом перееду обратно, — добавила она. — Даже если кинотеатр останется. И не хочу, чтобы получилось, будто я обещала, просто потому, что нам было хорошо.

Антон посмотрел на экран. Свет делал его профиль резче; усталость вокруг глаз стала заметнее.

— А я не могу легко уехать отсюда. Даша здесь. Работа. Я не знаю, как это делать на расстоянии.

— Я тоже.

На минуту разговор остановился. Им обоим было достаточно лет, чтобы знать: взаимное желание не решает расписание поездов, чужое детство и оплату жилья. Лида почувствовала соблазн сказать что-нибудь большое и успокаивающее. Вместо этого взяла его за руку, как вчера у реки.

— Можно пока не делать вид, что мы всё знаем?

Он повернулся к ней.

— Можно.

Они убрали еду, сложили столики и выключили проектор. Антон остался ждать у выхода из зала, пока Лида забирала телефон с третьего ряда. Когда она подошла, он не открыл дверь сразу.

— Я хочу тебя поцеловать, — сказал он.

У неё мгновенно пересохло во рту. Она кивнула, потом, услышав, как жалко шуршит её дыхание, ответила:

— Да.

Он коснулся пальцами её щеки. Неуверенность этого первого движения оказалась трогательнее любой уверенности, которую она успела вообразить. Лида подняла руку к его плечу и почувствовала под тонкой тканью тепло кожи.

Первый поцелуй был коротким. Она успела различить запах мыла и едва заметную горечь чая. Потом Антон отстранился настолько, чтобы увидеть её лицо.

Лида не стала искать слова. Придвинулась сама, обняла его за шею, и второй поцелуй оказался совсем другим — с неловким столкновением носов, тихим смехом и внезапной жадностью, от которой стало трудно помнить, где они стоят.

За спиной Антона сработал доводчик. Дверь медленно прижала к стене забытый веник.

Лида засмеялась ему в плечо.

— У тебя здесь всё вмешивается.

— Я могу починить.

— Не надо сейчас.

Он обнял её крепче. Некоторое время они просто стояли в тускло освещённом коридоре. Лида слышала его дыхание возле виска и думала, что впервые за много дней не хочет ничего в этом звуке менять.

До дома они дошли пешком. Машина осталась у кинотеатра. У подъезда Антон поцеловал её ещё раз и отпустил первым, хотя по его лицу она видела, что это далось не сразу.

— Завтра? — спросил он.

— Завтра.

Дома мать уже спала. Лида тихо закрыла дверь и прошла в свою комнату. На кровати лежала открытая сумка; сверху — чистая рубашка для встречи в студии. На телефоне светилось уведомление о купленном билете.

Она поставила будильник, проверила время поезда и аккуратно сложила рубашку, чтобы не помялась.

Потом пришло сообщение: «Дошёл. Всё ещё улыбаюсь».

Лида села на край кровати. Набрала длинный ответ, стёрла и написала всего два слова:

«Я тоже».

Часть вторая

Что остаётся за кадром

Глава 8. Утренний автобус

В понедельник они вели себя так осторожно, что Рита заподозрила неладное задолго до того, как увидела их вместе у окна.

Антон зашёл в кабинет узнать, нужен ли удлинитель. Лида сказала, что нужен. Удлинитель лежал на столе между ними, и никто не заметил его сразу.

Рита появилась в дверях, посмотрела на обоих, взяла термос и вышла без единого замечания. От этого стало значительно хуже.

— Она поняла, — сказала Лида.

— Рита обычно раньше нас понимает.

Он подошёл, коснулся губами её виска и сразу отступил. У Лиды от этого короткого прикосновения по коже прошёл жар. Ей захотелось закрыть дверь, а затем — распахнуть её настежь, чтобы не вести себя как подросток на чужой кухне.

Они всё-таки занялись работой. Лида доразобрала фотографии, Антон привёз складные стулья для фойе, где решили принимать людей, согласившихся записать воспоминания. Пожилые посетители часто приходили вдвоём, потом к ним присоединялся кто-нибудь знакомый, и интервью незаметно превращалось в разговор, который нельзя было останавливать.

Одна женщина рассказала, как впервые пришла в «Луч» на свидание и обнаружила, что спутник купил билеты в разные ряды: в кассе остались только такие. Она весь фильм просидела с его матерью, которую он тоже пригласил, но забыл предупредить.

— И вы вышли за него замуж? — спросила Лида.

— Нет, конечно. За его брата. Но это уже к кинотеатру отношения не имеет.

Лида попросила разрешения оставить эту последнюю реплику. Женщина разрешила, а потом посоветовалась, стоит ли сказать сыну, что раньше была знакома с дядей ближе, чем он думает.

Когда посетители ушли, Антон стоял у кассы и смеялся, прикрыв лицо ладонью.

— Что? — спросила Лида.

— Представил наш последний показ. Весь город придёт за ностальгией и уйдёт выяснять отношения.

— Тогда лучше назовём не последним.

Слово осталось между ними. Она поняла это сразу.

— Я про название вечера.

— Я понял.

Они ещё не научились верить таким уточнениям без короткой боли. Лида видела, как Антон заставляет себя кивнуть раньше, чем успевает надеяться на большее, и ей хотелось освободить его от этого усилия. Она могла сделать это одной фразой. Именно поэтому не произнесла её.

Вечером он отвёз её домой и спросил, во сколько нужно выезжать к вокзалу. От Бережска до станции, где останавливался петербургский поезд, было почти два часа.

— В половине шестого автобус, — ответила Лида.

— Я отвезу.

— Не надо. Ты утром забираешь Дашу у Ольги.

— Успею вернуться.

— Если не будет пробки на мосту. Я уже купила билет на автобус.

Антон провёл большим пальцем по рулю.

— Ты можешь позволить мне сделать что-нибудь для тебя.

Лида посмотрела на его профиль. Она понимала, что за словами стоит простое желание проводить, но сама фраза заставила её напрячься.

— Могу. Но я не хочу, чтобы ради поездки ты встал в четыре, потом спешил обратно и полдня работал невыспавшимся. Приезжай к автостанции. Проводи меня там.

Он помолчал.

— В пять пятнадцать?

— Да.

После его ухода Лида долго не могла уложить вещи. На два дня требовалось совсем немного, но каждый предмет казался неверно выбранным. Рубашка была слишком официальной, футболка — слишком домашней. В конце концов она взяла обе, раздражаясь, что встреча по поводу работы волнует её теперь вместе с расставанием, которого ещё неделю назад не существовало.

Мать заглянула в комнату.