Пока горит свет

Алина Бережная

Пока горит свет

Часть первая

Звук пустого зала

Глава 1. Ключ от боковой двери

Ключ не поворачивался. Лида вынула его, посмотрела на неровные зубцы и попробовала ещё раз, теперь приподняв тяжёлую дверь коленом. Дед всегда говорил, что в старых зданиях нужно сначала приподнять и только потом требовать.

Замок щёлкнул.

Внутри пахло пылью, нагретой проводкой и чем-то сладким — будто в пустом кинотеатре продолжали незаметно продавать вафли. Лида поставила чемодан у стены. Колёсики оставили на полу две чистые полосы.

— Закрыто, — сказали в темноте.

Она вздрогнула так резко, что ключ упал.

На лестнице, ведущей в аппаратную, стоял мужчина с лампочкой в руке. Свет из открытого окна пересекал его лицо по диагонали; ниже оставались только серая футболка и пятно штукатурки на джинсах.

— Заметно, — сказала Лида. — Я собственница.

— А я электрик. Сегодня.

Он спустился, поднял ключ и положил на подоконник, не пытаясь сразу вложить ей в ладонь.

— Антон.

— Знаю. Дед вас упоминал.

— Вас тоже.

Она услышала возможный упрёк и заранее выпрямилась. Здесь вообще всё собиралось её упрекать: выцветшая афиша, трещина в стекле кассы, пальто деда, оставшееся на крючке. Даже собственный голос показался ей неприлично громким.

— Я приехала разобраться с документами и продажей. Оценщик будет завтра.

Антон покрутил лампочку за цоколь.

— Тогда я покажу, где течёт.

Этого она не ожидала.

Он провёл её через фойе. У входа в зал на стене висели электронные часы, отстававшие на семнадцать минут. Они отставали и в её детстве. Лида вдруг вспомнила, как дед однажды снял их, заменил батарейку, повесил обратно и тщательно выставил неправильное время: бабушка привыкла приходить к нему с работы по этим часам.

Бабушки давно не было. Дед умер в январе. Теперь был август, и часы продолжали беречь удобное для них обоих опоздание.

В последнем ряду стояли три ведра.

— Временная заплатка продержится до осени, — сказал Антон. — Полностью крышу я не делал. У меня на это ни людей, ни права решать.

— Вы здесь работаете?

— Обслуживаю оборудование. По договору до конца месяца. Заодно открываю зал для киноклуба. Два раза в неделю, если приходят.

— А приходят?

— Иногда восемь. Иногда тридцать. На мультики больше.

Он говорил без нажима, и всё же Лида видела этих восемь человек, будто они сидели перед ней и ждали, какое решение она примет.

Она прошла к сцене. Половица под левой ногой отозвалась коротким скрипом. В Петербурге Лида очищала звук для документальных фильмов: убирала гул холодильников, ветер в микрофоне, чужое дыхание поверх нужной реплики. Этот скрип она узнала раньше, чем вспомнила, сколько ей было лет, когда она слышала его в последний раз.

— Здесь ещё рояль стоял.

— Пианино. В подсобке. Расстроенное.

— Дед говорил — рояль.

— Он много чего увеличивал.

На этот раз она посмотрела на Антона внимательнее. Лет тридцать пять или чуть больше. Светлые ресницы, седая прядь у виска, ободранная костяшка на правой руке. Он улыбался так, будто разрешал ей не грустить постоянно.

Лида отвернулась к экрану.

— Мне нужен кабинет.

В дедовом кабинете на столе лежала папка с надписью «ЛИДЕ». Она открыла её слишком быстро.

Внутри оказались счета, выписки, договор на вывоз мусора и инструкция к огнетушителю. Ни письма, ни последнего совета.

Стыд за собственное разочарование оказался острее печали.

— Чайник в шкафу, — сказал Антон с порога. — Розетка слева рабочая. Справа не включайте.

— Спасибо.

— И наверху окно закройте, если пойдёт дождь.

— Вы уходите?

— За дочерью. Сегодня моя среда.

Он произнёс это как самое простое объяснение в мире. Не извинился за то, что у него есть другая жизнь помимо её кинотеатра.

Лида осталась одна. Открыла ноутбук, нашла письмо покупателя и перечитала сумму. Её хватало на первый взнос за маленькую квартиру, на несколько месяцев без заказов, на ощущение, что жизнь наконец перестала держаться на честном слове.

Из окна кабинета было видно кирпичную стену соседнего дома. В жёлобе росла берёза — уже не прутик, настоящее маленькое дерево. Дед однажды прислал ей его фотографию с подписью: «Сад на крыше. Дорого». Она поставила смеющийся значок и ничего не ответила. Таких разговоров было много: фотография, значок, следующий день. Теперь ей хотелось развернуть каждый из них в долгий, обстоятельный вечер, на который тогда не хватило времени.

Телефон завибрировал у самого локтя.

— Ты где? — спросила мать.

— В кинотеатре.

— Ясно.

В этом «ясно» Лида услышала и суп, оставленный на плите, и чистое полотенце, и то, что дочь опять первым делом пошла не туда.

— Мам, я хотела сначала оставить чемодан.

Она посмотрела на чемодан, одиноко стоявший в фойе. Плохая ложь требовала продолжения, а сил на него не было.

— Я сейчас приду.

— Не спеши. Я просто спросила.

До материнского дома было двенадцать минут пешком. В детстве Лида преодолевала этот путь за семь: пересекала двор техникума, пролезала между двумя гаражами и прыгала с невысокого парапета. Теперь проход перегородили, гаражи снесли, а на парапете стояла кофейня с английским названием. Она обошла её по дороге и почувствовала нелепую обиду на город, который менялся без её разрешения.

Светлана открыла дверь до звонка. Сначала взяла у дочери сумку, потом обняла. На матери была домашняя футболка с маленьким пятном у воротника; волосы, прежде всегда собранные, она коротко подстригла.

— Тебе хорошо, — сказала Лида, коснувшись её затылка.

— Седина лучше видна.

— Я про стрижку.

— А я про результат.

Они улыбнулись одновременно, и первые несколько минут оказались почти лёгкими.

На кухне работал телевизор без звука. Лида машинально взяла пульт и выключила его. Мать положила перед ней ложку.

— Всё мешает?

— Привычка.

— Я знаю.

Суп действительно был на плите. В её прежней комнате на узкой кровати лежало полотенце, а на подоконнике — новые тапочки, ещё соединённые пластиковым шнурком. Мать подготовила всё за несколько дней и теперь делала вид, что ничего особенного не произошло.

— Сколько ты пробудешь?

— До конца месяца. Может, меньше, если быстро договоримся.

— С кем?

— С покупателем. Я говорила по телефону.

Светлана размешала сметану в собственной тарелке.

— Ты говорила, что посмотрят. Посмотреть и купить — разные вещи.

— Мам, там крыша течёт.

— Я знаю, где там течёт. Я Борису Семёновичу десять лет говорила.

Она называла своего отца по имени-отчеству, когда злилась на него или скучала. Иногда различить было невозможно.

— Он тоже хотел продать, — сказала мать.

Лида подняла глаза.

— Когда?

— Да почти каждый ноябрь. Как за отопление счёт получал. А потом кто-нибудь приносил афишу, находился какой-нибудь юбилей, и он передумывал. Не думай, что там была одна сплошная любовь к искусству. Он ругался так, что я из трубки слышала через всю комнату.

Лида рассмеялась, но мать продолжала смотреть в тарелку.

— Почему ты мне не рассказывала?

— Ты спрашивала, как здоровье. Я отвечала про здоровье.

Это была точная и потому обидная формулировка. Лида положила ложку. Ей захотелось перечислить ночные смены на монтаже, две задержанные оплаты, зимнюю температуру, с которой она ехала на похороны. Она знала, что мать всё это помнит. Именно поэтому оправдания ничего не меняли.

— Я не могу переехать сюда, — сказала она.

— Я тебя и не зову.

Они помолчали. За стеной заплакал соседский ребёнок, затем послышалась вода в трубах. В квартире матери каждый звук жил на своём старом месте, и Лида вдруг устала от собственного умения слышать.

После обеда Светлана ушла в аптеку. Лида осталась мыть посуду, хотя мать сказала не надо. В сушилке было две чашки: привычная, с отколотым краем, и незнакомая синяя. Лида подержала синюю в руке, поставила обратно. У матери вполне могли быть новые чашки.

В своей комнате она раскрыла ноутбук. На экране ждало письмо покупателя.

Она ответила: «Да, встреча в силе».

К вечеру Лида вернулась в кинотеатр за чемоданом, сходила за ключом, всё ещё лежавшим на подоконнике, и убрала его отдельно от остальных.

Глава 2. Тридцать восемь мест

Покупатель приехал с архитектором. Марина Белова носила белые кеды и не обещала сохранить кинотеатр, чем сразу расположила Лиду к себе.

— Внизу будет пекарня и торговый зал, — сказала она. — Наверху мастерские. Фасад хороший. Название можно оставить.

Над входом ржавели четыре буквы: «ЛУЧ» и крепление от давно упавшей звезды.

— Название не продаётся отдельно, — сказала Лида и сама удивилась своему тону.

— Конечно. Я просто думаю вслух.

Архитектор измерял простенки. Лида записывала вопросы в телефон. Антон открыл щитовую, показал старые кабельные каналы и вышел во двор, чтобы не стоять у них над душой.

Это тоже было неудобно. С человеком, который мешал бы продаже, можно было поссориться и почувствовать облегчение.

После осмотра Марина предложила срок: до конца августа. Позже она собиралась вернуться к другому помещению возле рынка.

— Не торопитесь из вежливости, — добавила она. — Но и не держите меня на случай чуда.

Когда они уехали, Лида нашла Антона у кассы. Он писал на листке от руки: «Суббота, 19:00».

— Что в субботу?

— Последний показ месяца.

— Вы написали «последний показ».

Антон посмотрел на листок.

— Не поместилось.

— Поместилось бы, если писать мельче.

Он взял другой лист.

Лида постояла рядом, чувствуя, что выиграла спор, которого никто не начинал.

— Я не закрываю его завтра.

— Я услышал.

— У меня нет денег на крышу.

— У меня тоже.

— Тогда почему я всё время оправдываюсь?

Антон положил ручку.

— Не знаю. Я вас не спрашивал.

Он не сказал это сердито. Оттого Лида окончательно растерялась.

В субботу она пришла за десять минут до начала, намереваясь посидеть в кабинете. В фойе женщина в зелёном платье раскладывала на блюде печенье.

— Ты Лида. Я Рита, — сказала она. — Бухгалтер, когда здесь есть что считать. Печенье бери, оно не на продажу.

— Мне нужно поработать.

— Тогда два.

Лида взяла два.

Зрителей было тридцать восемь. Она посчитала их с последнего ряда, где выбрала себе место поближе к проходу. Две девочки принесли одинаковые кофты. Пожилой мужчина уселся на третий ряд и достал подушечку для спины. Парень лет двадцати помог женщине с тростью спуститься по ступенькам, потом вернулся к своей девушке.

Никто не смотрел на Лиду. Никто не знал, что она сидит здесь с цифрой из письма покупателя в голове.

Перед сеансом в колонках загудело.

Лида подняла голову.

Гул был низкий, ровный, с хорошо знакомым грязным хвостом. Она выдержала четыре секунды и пошла в аппаратную.

Антон стоял перед стойкой усилителя.

— Земляная петля, — сказала она.

— Уже понял.

— Тогда зачем крутите громкость?

— Чтобы тридцать восемь человек не оглохли, пока я понимаю остальное.

Она протянула руку к панели, но остановилась.

— Можно?

Он отступил.

Нашёлся лишний переходник, оставшийся после чужой лекции. Антон отключил питание, Лида перестроила соединение через запасной блок развязки. Когда он снова включил систему, в тишине стало слышно, как внизу хрустят печеньем.

— Вы всегда так разговариваете, когда волнуетесь? — спросил он.

— Хуже.

— Тогда удачно, что поломка небольшая.

Она рассмеялась впервые с приезда.

Они досмотрели начало фильма через маленькое стекло. В аппаратной было жарко; вентилятор перегонял воздух с запахом металла. Антон принёс ей стул и сам сел на ящик.

— Вы здесь росли? — спросил он.

— Летами. Мама работала в больнице, меня отправляли к деду. Он разрешал объявлять сеансы.

— Я слышал запись.

Лида повернулась.

— Какую запись?

Антон показал на нижнюю полку шкафа. Там стояли коробки с кассетами, подписанные дедовым круглым почерком.

На одной было написано: «Лида. Пробы голоса. Не стирать».

Она не сразу взяла коробку. Сперва провела пальцем по надписи, будто проверяла, не свежие ли чернила.

— Вы всё это слушали?

— Немного. Борис Семёнович просил проверить магнитофон. Сначала тот жевал плёнку, потом я заменил ролик. Вашу запись он поставил, чтобы послушать, как получилось.

Лида перевернула кассету. С обратной стороны дед написал дату — июль, двадцать один год назад. Ей было одиннадцать. В тот год родители развелись, но ей сообщили только в сентябре, когда не осталось ни одной убедительной причины, почему папа всё ещё в командировке.

Она помнила то лето солнечным. Длинным, почти бесконечным. Теперь это казалось предательством по отношению к матери, которая прожила его совсем иначе.

— Хотите включить? — спросил Антон.

Лида прислушалась к фильму за стеклом. Там шёл разговор за семейным столом, и собеседники говорили один поверх другого. Хорошо записанный бытовой хаос: слышно каждое слово, но веришь, что никто не ждал своей очереди.

— Не сейчас. Мне нужен кабель, чтобы подключиться к ноутбуку. И тишина.

— Кабель найдём. С тишиной сложнее, в понедельник у соседей разгрузка.

— В воскресенье?

Антон проверил телефон, прежде чем ответить.

— После двенадцати.

Небольшая пауза была полезна: напоминала, что он не дежурит здесь в ожидании её просьбы.

Когда сеанс закончился, они вместе выключили свет в зале. Рита пересчитала чашки в фойе, посетовала, что снова исчезла самая приличная чайная ложка, и ушла. Последний зритель долго искал шапку, хотя на улице стоял август.

Лида собралась забрать кассету домой, но оставила на столе в аппаратной. Ей хотелось, чтобы первая встреча с собственным детским голосом произошла здесь. И ещё — это она признала уже на лестнице — чтобы за стеной кто-нибудь был.

На улице Лида позвонила Соне. Подруга ответила со второго раза.

— У тебя дома случайно не стоит мой синий диск?

— Стоит. На нём банка с кистями. Спасти диск или кисти?

— Там запасной архив рабочих проектов. Если понадобится, отправишь?

— Ты решила реставрировать весь город?

— Только одно здание. Пока финансово.

Соня вздохнула в трубку. В Петербурге у неё за окном прошёл трамвай: Лида услышала поворот колёс, знакомый до зависти.

— Лид, Денис спрашивал, где ты. У них запускается та реставрация, помнишь? Шесть документальных фильмов.

— Он мне не писал.

— Потому что он спрашивал меня, а не тебя. Я сказала: на семейных делах.

— Спасибо.

— Это я пока не помогла. Я помогу, если ты сейчас напишешь ему сама и не начнёшь сочинять, почему он без тебя уже всех нашёл.

Лида остановилась у тёмной витрины. В стекле отражалась женщина с телефоном возле уха и папкой, прижатой к животу. Она выглядела не так, как Лида представляла себя внутри: спокойнее, старше, немного похожей на мать.

— Ладно. Напишу.

— И поешь нормально.

— Ты сейчас говоришь как моя мама.

— Твоя мама тоже знает, что ты считаешь сыр полноценным ужином?

После разговора Лида открыла рабочую почту. Написала Денису коротко: находится в Бережске, с сентября свободна, готова обсудить проект. Отправила раньше, чем успела переделать фразу так, будто ей совершенно всё равно.

Глава 3. Голос на обратной стороне

В воскресенье Антон принёс в аппаратную маленький стол. На большом лежали инструменты, и он объяснил, что убирать их сейчас опасно: обратно всё равно не найдёт.

Лида поставила ноутбук, звуковую карту и жёсткий диск. Её собственный багаж для любого путешествия выглядел одинаково: два свитера, одни удобные брюки и достаточно проводов, чтобы открыть небольшую студию. Мать называла эту сумку «твоя работа», хотя иногда там лежало и бельё.

Магнитофон оказался кассетной декой с потёртой серебристой панелью. Антон подключил его, проверил движение ленты на ненужной кассете и отступил.

— Головки почистил. Если зажует — сразу остановить.

Лида кивнула. Пальцы у неё похолодели, как перед важной записью, только подготовиться было не к чему.

— Вы можете остаться? — спросила она.

Он ничего не сказал про то, что собирался остаться и так. Просто сел на ящик у стены.

Сначала раздалось шуршание. Потом щелчок, стук по микрофону и детский голос:

— Раз, два, три. Уважаемые посетители! Сеанс начнётся через пять минут. Просим вас...

— Погодь, — сказал дед. — Не гони.

Лида перестала дышать.

Голос был чуть выше, чем она помнила. В конце фраз он шершаво проседал — из-за сигарет, с которыми дед расстался только после второго предупреждения врача. Память сгладила эту неровность, сделала голос тёплым и безупречным. Настоящий дед прочистил горло, отодвинул что-то по столу и спросил:

— Ты куда спешишь?

— Домой, — ответила маленькая Лида. — Я обещала Нинке.

— Тогда и зрители побегут за тобой. Говори, как будто тебе здесь хорошо.

— Мне хорошо. Но Нинка ждёт.

Антон тихо засмеялся. Лида почувствовала благодарность за то, что он не превратил происходящее в траурную церемонию.

На следующей попытке она проглотила слово «посетители», на третьей оговорилась и объявила, что фильм начнётся через пять лет. Дед расхохотался, и она рассмеялась вместе с ним, сначала недовольно, потом уже не пытаясь остановиться.

Взрослая Лида сидела очень прямо. На экране ноутбука росла звуковая дорожка: неровные зубцы её смеха, длинный низкий бугор дедова ответа, пустое место, где они, наверное, посмотрели друг на друга.

— Остановить? — спросил Антон.

Она покачала головой.

После проб записи шёл обычный рабочий разговор. Кто-то принёс квитанцию. Дед искал очки, хотя другой голос уверял, что они у него на лбу. В открытое окно кричали с улицы. Потом раздался её детский вопрос:

— Деда, а если я буду работать здесь, сколько ты мне заплатишь?

— Смотря кем.

— Главной.

— Главной пока занято.

— Тогда той, которая говорит.

— Мороженым.

— Деньгами.

Дед снова засмеялся. Запись щёлкнула и перешла в пустой шум ленты.

Лида вытерла щёку рукавом, раздражённая тем, что не заметила первой слезы. Антон протянул коробку бумажных салфеток, какую держат рядом с растворителем и смазкой. Она взяла одну.

— Я забыла, что торговалась.

— Неплохо торговались.

— Он всё равно купил мороженое.

— Зато ставка была обозначена.

Лида посмотрела на него, и новая улыбка неожиданно помогла ей вдохнуть.

Пока запись оцифровывалась, они пили чай. Антон нашёл в шкафу два разных стакана; один был с подстаканником. Он автоматически поставил его перед Лидой, а она поменяла стаканы местами.

— Этот сильно греется, — объяснил он.

— Я умею ждать.

— Уже понял.

Она улыбнулась краем рта. Ей нравилось, что у него находилось занятие, пока она молчала. Он проверял контакты старого пульта и не заглядывал через плечо в экран.

На обратной стороне кассеты оказалась запись какого-то вечера: короткие речи, аплодисменты, музыка. Сначала Лида слушала вполуха, потом прибавила громкость. Люди называли друг друга только по именам, потому что в зале все друг друга знали. Мужчина спорил с ведущей, утверждавшей, что он впервые пришёл в «Луч» на индийский фильм.

— На индийский я пришёл к жене! — доказывал он под общий смех. — А кино я до этого смотрел!

— Это юбилей, — сказал Антон. — Кажется, двадцать лет назад. Там ещё есть коробка с фотографиями.

Лида остановила запись на очередном взрыве аплодисментов.

— А если сделать вечер из этого?

Антон поднял голову.

— Из кассет?

— Из голосов. Найти фотографии, записать тех, кто сюда ходил. Не длинные интервью. Как билет покупали, где сидели. Как знакомились. Звук здания тоже записать: дверь, аппаратную, дождь. Можно собрать получасовую вещь и показать в конце месяца.

Она начала говорить быстрее, уже прикидывая, сколько времени займёт чистка дорожек. И только по тому, как неподвижно сидел Антон, поняла, что произносит нечто большее, чем профессиональную идею.

— Это не значит, что я остаюсь. Или отказываюсь от продажи.

— Я ещё ничего не сказал.

— Я знаю. Но лучше скажу сейчас.

Он положил пульт на стол.

— Мне нравится идея. И я услышал про продажу. Давайте держать это рядом.

Его спокойствие давало ей возможность не отступать.

Они составили список. Рита могла найти старых работников. Фотографии были у деда и, вероятно, у городского фотографа. Надо было спросить разрешения у владельцев записей и у тех, кто захочет рассказать свою историю. Лида отдельно написала: «Никого не заставлять говорить про хорошее».

— Тогда первым запишите меня, — сказал Антон. — Я расскажу, как четыре часа искал короткое замыкание за вашим экраном.

— Что нашли?

— Мышь. И следы её насыщенной жизни.

Лида вычеркнула из рабочего названия слово «волшебство».

К трём часам у неё затекла шея. Она вышла во двор и села на ступеньку. Антон принёс два бутерброда на чистой крышке пластикового контейнера.

— У вас здесь всё предусмотрено?

— Нет. Обычно я вспоминаю о еде, когда начинает трясти.

— Профессионально понимаю.

Она взяла бутерброд. На соседнем подоконнике сушили детские кроссовки; на одном болтался ярко-зелёный шнурок. Ветер приподнимал его и отпускал. Лида следила за этим движением, пока не поймала себя на том, что ей спокойно.

— Вы давно знали деда?

— Семь лет. Сначала он заказал ремонт проектора. Потом позвонил узнать, не разбираюсь ли я в бойлерах. Потом — в дверных доводчиках.

— Разбирались?

— После его звонков — да.

Лида посмотрела на его руки. Он держал бутерброд аккуратно, двумя пальцами, чтобы не касаться еды костяшкой с ранкой.

— Он вам платил?

— Платил.

— За всё?

Антон откусил и не сразу ответил.

— Мы с ним договаривались.

Она узнала этот обходной ответ. В её профессии он обычно означал ещё одну ночь работы, которую никто не внёс в смету.

— За архивный вечер нужно тоже договориться. Если будет какая-то выручка, сначала расходы. И ваше время.

— Мы пока даже дату не выбрали.

— Значит, я вовремя.

Он посмотрел на неё уже без улыбки, внимательно, и кивнул.

Вечером Лида прислала матери небольшой отрывок записи. Ответ пришёл не сразу: «У него тут ещё молодой голос». Лида прослушала те же сорок секунд снова. Для неё дед на записи уже был старым.