Пламя мести

Ноа улыбнулся ей. Нежно, тепло, несмотря на глубокую тень в глазах. Муж Фреи всегда был для неё островком спокойствия, и сейчас он боялся ранить её даже случайным взглядом. Он молча налил воды и подвинул тарелку ближе. Его руки, большие и сильные, двигались с предельной осторожностью. Словно племянница была сделана из тончайшего стекла, которое вот-вот даст трещину.

Всё это было невыносимо знакомо. Раньше Ноа всегда так о ней заботился: подкладывал еду, следил, чтобы ей достался самый большой кусок шоколадного пирога. Его фирменного пирога, который он готовил при каждом приезде. А потом они долго и весело спорили, чей рецепт лучше: его шоколадный или мамин лимонный.

Теперь за столом не пахло ни морем, ни пирогами. Не было ни тепла, ни смеха. Только тяжелая, липкая пустота.

Девочка машинально взяла стакан. Вода дрожала от мелкой дрожи в пальцах. Она уставилась в зыбкую поверхность, желая одного: утонуть в ней. Стать этой водой. Исчезнуть.

Фрея села рядом. Слишком ровная спина, слишком выученная деликатность. Она чувствовала на себе взгляд тети – пронзительный, полный немого ожидания. Но не повернулась, не подарила ни слова, ни жеста – лишь молчание.

У Фреи были папины глаза – те же золотистые крапинки на зелёной радужке, что были и у неё самой. Она физически не могла смотреть в эти до ужаса родные глаза. Не могла видеть, как Фрея продолжает жить и дышать, пока их общая семья обращена в пепел.

Если бы не Ноа, она бы сбежала. Он был единственной связующей нитью. Не рукой, нет - тонкой леской, почти невидимой, но он держал ее. Не тянул, не заставлял, просто крепко держал, не давая сорваться в бездну.

– Если не хочешь – не ешь, – тихо сказал Ноа, забирая у неё стакан. – Просто посиди с нами.

Она кивнула. Почти незаметно. И положила руки обратно на колени. Щенок вдруг поднял голову и ловко забрался к ней на колени, ткнувшись мордой в ладонь. Она машинально зарылась пальцами в его шерсть.

В комнате повисло напряженное молчание. Девочка не поднимала глаз, но знала, что они смотрят. Фрея – чуть сжав губы, проглатывая то, чего не может сказать. А Ноа – по-другому. Спокойно и выжидающе. Он всегда умел молчать так, чтобы в этом было больше смысла, чем в любых словах.

– Через два дня мы возвращаемся в Келсфор, – резко бросила Фрея.

Она чуть пошевелилась. Не от удивления, нет. Скорее от звука голоса, разрезавшего тишину. Ноа осторожно положил ладонь на руку жены. Его движения были мягкими и обдуманными – как у того, кто боится случайно разрушить что-то уже треснувшее.

– Фрея хотела сказать, что там тебе будет спокойнее, — мягко начал он. – Горы, другой воздух… Это может помочь… начать заново.

«Начать заново». Эти слова полоснули по живому. Будто ей предложили вырвать с корнем всё, что осталось.

Она хотела спросить – как? Как начать все заново, если все разрушено. сожжено, обращено в пепел? Но проглотила слова, лишь крепче прижала друга к себе, только он оставался прежним.

– Ты сможешь восстановиться в Келсфоре, – продолжал Ноа. – Фрея уже договорилась о новых документах, мы устроим тебя в новую школу… всё будет по-другому, – в его голосе звучало недовольство.

Ноа хотел добавить что-то еще. Может быть, что они будут рядом. Что постараются. Что все наладится. Но девочка просто кивнула. Не потому, что хотела, а потому, что больше не было сил сопротивляться.

Тишина после этого стала другой. Стала колкой, как тонкий лед, по которому вот-вот кто-то пройдет.

Фрея резко подняла голову. Она смотрела так, будто готовилась к долгому бою, ожидала ярости… А девочка просто согласилась. Словно одним этим кивком выбила оружие из рук тети.

– Даф… – начала Фрея осторожно, почти мягко.

Никто не понял, что именно стало в этом звуке последней каплей. Голос Фреи или имя. Имя мертвой девочки. Это имя было ложью. Дафна погибла в том огне.

– Нет! – выкрикнула она.

Слово вырвалось резко, обжигающе. Она встала, стул жалобно скрипнул по полу. Щенок затаился у ног.

Она впервые подняла глаза и посмотрела прямо на них. Внутри вспыхнуло что-то холодное и режущее, как осколок льда по стеклу.

– Нет. Не смей больше называть меня так.

Тетя замерла с приоткрытым ртом. Ноа хотел было что-то сказать, успокоиться, но девочка перехватила его взгляд.

– Вы ведь в любом случае собирались меня стереть? – ее голос дрожал от еле сдерживаемой обиды. – Поменять имя и фамилию, город, вычеркнуть из жизни?

Фрея и Ноа сидели молча, удивленно смотря на племянницу.

– Да. – подала голос Фрея.

– Это ради твоей же безопасности, – вмешался дядя.

– И в этой вашей академии у меня будет другое имя, да? – Дафна смотрела на тетю с еле скрываемыми слезами.

– В Академии особый устав, – с усталостью сказала Фрея. – Там нет имен. Ради безопасности курсантов. Только личные номера и позывные, которые распределяет система. Но в документах для поступления мы могли бы вписать другие данные. Мы подумали, что можем выдать тебя за Эйлин Оушен…

– Нет. Я не буду никакой Эйлин. Мне плевать. пусть стирают. Выбирают любой номер, любую фамилию для личного дела. Они ведь все равно не имеют никакого значения. Просто цифры, оболочка.

Фрея отшатнулась, словно от пощечины. А девочка стояла посреди комнаты – тонкая, бледная тень и знала – Дафны больше нет. Скоро даже имени не будет, лишь номер, который станет для нее всем.

Дафна закрыла за собой дверь и облокотилась на неё спиной. Комната встретила её тишиной и тусклым полумраком. Все было по-прежнему – аккуратно, но от этого ещё больше казалось чужим. Она подошла к кровати и, не задергивая шторы, просто легла.

Щенок устроился рядом, как всегда, положив голову на ее бедро. Эриния закрыла глаза. Но желанный сон не приходил еще несколько часов, пока она просто не провалилась в небытие.

Дафна вынырнула из забытья, как из ледяной воды. Тело дернулось, воздух не шёл в легкие. Она судорожно вдохнула – один. второй. Грудь сжало. Глаза широко раскрыты, но все вокруг было расплывчатым.

Кошмар растворился, но след остался – как ожог. Боль, рыдания, паника. И страх. Оцепеняющий. удушающий страх. Словно она все еще застряла там, в ловушке собственного дома. В ушах до сих пор стоял грохот рушащегося мира.

Голова закружилась, а руки не переставали дрожать.

Она резко села, запутавшись в тяжёлых складках одеяла. Пальцы крепко вцепились в матрас, но не помогало – всё равно её трясло. Сердце так отчаянно билось в груди, что его грохот был слышен в ушах. Во рту пересохло.

И тогда рядом послышался шорох – друг.

Он проснулся сразу, как девочка села. Мягко потянулся к ней, ткнул носом в ладонь. Она попыталась вдохнуть, но не получилось, все ещё она находилась в вакууме. Он лизнул пальцы хозяйки, снова уткнулся мордой и прижался всем телом, опустив морду на плечо.

– Кай… – прошептала Дафна и зарылась пальцами в его шерсть.

Он был теплым, мягким и таким живым. Здесь. Она начала дышать вместе с ним. Его маленькая грудь мерно поднималась и опускалась – и она старалась подстроиться под его выдохи и выдохи. Повторять. Выдох. Выдох. Вместе с ним.

Прошло не больше десяти минут, прежде чем стало чуть легче. Сердце ещё стучало громко, но дыхание уже не сбивалось. Руки больше не напоминали лед.

Она откинулась на подушки и обняла друга крепче. Свой якорь. Единственное, что связывало её с настоящим, не давая соскользнуть обратно в пепел прошлого.

Когда Дафна снова смогла ясно мыслить, её взгляд скользнул к часам, которые стояли на тумбочке рядом с кроватью.

03:42

Три часа сна. И снова этот холод внутри. Пустота. Её самой больше не существовало – оосталась только оболочка, которой предстояло доживать чужие дни.

Дафна встала и, закутавшись в плед, перебралась на подоконник. Кай последовал за ней, устроившись в ногах тёплым, спокойным комочком. В его взгляде она видела то, чего больше не было в ней самой – любовь.

Я здесь. Все еще здесь. С тобой. Ты не одна.

Эриния прислонилась лбом к стеклу. Ночь за окном медленно стекала по окну. Сначала небо было плотным и черным, затем – чуть серее. На горизонте пробивался бледный свет, и город начинал дышать. Фонари гасли один за другим, и улицы нехотя пробуждались.

Она смотрела, не мигая, как все меняется. И в этом движении было что-то терпимое. Словно если не двигаться, если просто следить за временем – оно действительно проходит. И если оно проходит, значит, она все еще жива. Или, по крайней мере, притворяется живой.

Свет едва только пробился сквозь облака, и небо было цвета пепла. Дафна все еще сидела у окна, закутанная в плед, с Каем у ног.

Часы показывали восемь утра, когда раздался стук в дверь. Один, потом пауза.

– Я не сплю, – тихо произнесла она.

Ручка перевернулась и на пороге появился Ноа. Он был во всем черном – черная рубашка, строгий черный пиджак, даже галстук. Он выглядел старше, тише и тяжелее. В его светлых глазах, в которых скрывался рассвет, сейчас была не просто усталость – там была боль. Тихая и глубокая. Такая, которую не показывают – её носят в себе камнем.

Девочка молчала, и Ноа молчал тоже. Долго. В этой тишине что-то разбилось. Это были остатки их сердец.

Ноа шёл хоронить тех, кого считал семьей. Своего названного брата. Сестру. Племянницу. Он шел туда, откуда никто не возвращается прежним.

Дафна видела, как его пальцы сжимались в его кулак – и снова расслаблялись. Как он пытается проглотить ком в горле, чтобы не дрогнуть.

– Завтра утром мы должны уехать из этого города – сказал Ноа наконец. голос звучал хрипло, – Начнем все сначала.

По взгляду на него Дафна сразу поняла – он сам в это не верил. Он говорил это не ей, а себе. Как заклинание. Но оно не работало. Потому что разве можно начать все сначала, когда уже ничего не осталось?

– Собирай вещи, – сказал он, чуть тише, – пока мы не вернемся.

Ноа не сказал, куда они едут, да и Дафнане спросила.

И он просто развернулся и ушел, не дожидаясь ответа. Девочка слушала, как затихали его шаги в коридоре, потом как хлопнула дверь.

А она сидела у окна. Смотрела в бледное небо.

И прощалась.

Глава 3. Пламя

“Призраки не всегда приходят ночью. Иногда они встречают тебя у выхода из аэропорта. Шепчут из витрин, смотрят из чужих глаз.”

Остановившись, перед выходом из зоны контроля, Эриния поняла – весь ее план летит к чертям. Взять себя в руки и побороть дрожь в теле? Нет. Тело – предатель, а сердце ненужный орган, который только и делал, подставлял ее. Это чертово сердце сжали в кулак, сбивая ритм, но девушка попыталась взять себя в руки, шаг за шагом двигаясь вперед.

Кай же тихо ступал рядом, неотрывно следуя за своей хозяйкой.

Но не только тело предало в этот момент Эринию. Все вокруг стало чужим. Воздух сгущался, ставился вязким. Она едва могла вздохнуть. Звуки – шаги, объявления, перешептывания – отдалились, словно она смотрела на все это сквозь толщу воды. Сквозь прошлое. Эриния превратилась в статую, прочную и внешне неуязвимую, хотя внутри все горело.

Запах знакомых духов, которые пахли домом и морем, стал таким осязаемым, что от боди защемило в груди. Аэропорт оказался не просто вратами в город. Это ловушка, где прошлое столкнулось с настоящим.

Девушка не была здесь с того самого дня, но все казалось таким родным. Просторные залы с огромными окнами, заставляли сердце замирать от волнения. Несмотря на поздний час в зале все еще были люди – кто-то ждал пересадку, кто-то дремал на креслах, кто-то обнимался на прощание. Запах кофе, гул голосов, монотонные объявления – все это сливалось в фоновый шум, но в голове звучало лишь это старых воспоминаний.

Маленькая рыжая девочка бегала по аэропорту, пытаясь увидеть в се и сразу, а родители смотрели на нее с теплой улыбкой. И вот малышка, увидев, магазинчик, подбежала к родителям, чтобы потащить их туда. В магазине было много разных украшений, но родители мягко направили ее к витрине в самом незаметном углу. Они пояснили дочке, что тут можно найти что-то уникальное: красивые украшения из жемчуга и изделия местных мастеров, которые символизировали Нотберг. Девочка выбрала какой-то кулончик с зеленым жемчугом, а отец с улыбкой сказал, что он напоминает цвет их глаз, на что женщина закатила глаза, а после тепло улыбнулась.

Воспоминание потускнело, и одинокая слеза скатилась по щеке – неожиданная, незнакомая. Это чувство, предательски теплое и одновременно разрывающее грудь, было ей чуждо и давно забыто. Эриния быстро смахнула слезу, но внутри уже не могла отрицать: прошлое догнало ее – как бы далеко она ни пыталась убежать. Оно все еще держало ее за горло.

Теплая морда коснулась ее ладони – легкое прикосновение, как будто он знал: еще немного, и она снова утонет. Девушка посмотрела на него. Его глаза – глубокие, внимательные – будто говорили: «Ты справишься. Я рядом».

Она глубоко вдохнула. Воздух был таким же вязким, но теперь она могла дышать. Шагнула вперед – медленно, но с каждым шагом увереннее.

Стеклянные двери с тихим шипением разъехались в стороны, выпуская ее наружу. Шаг – и она вышла в другой мир – более четкий, более громкий и более настоящий. На улице царила глубокая ночь. Над головой висело низкое небо, затянутое облаками, и только свет уличных фонарей придавал предметам форму. Воздух был прохладным и влажным – с ноткой сырости, как бывает после полуночного дождя. Свежий морской бриз обнял ее, напомнив о теплоте и доме. Аэропорт в это время казался особенно пустым, как будто город дышал тише.

Черный седан, безупречно вымытый, с зеркальной поверхностью, в которой отражались стеклянные стены аэропорта, стоял у самого выхода. Свет от ближайшего фонаря играл на капоте машины. Фары были включены, заливая асфальт мягким, белым светом. Он стоял буквально в трех метрах от двери, хотя здесь, по правилам, машинам не пускали. Остальные автомобили томились в отдалении, за линией ограждения, а этот ждал здесь, не подчиняясь правилам. Его очертания выделялись особенно резко на фоне ночной пустоты.

Дверца водителя открылась, и из машины вышел мужчина. Высокий, подтянутый, в классическом черном костюме, в белоснежной рубашке с идеально завязанным галстуком. На носу – очки в тонкой оправе, лицо безэмоциональное. Он подошел к ней спокойным, точным шагом, окинул быстрым взглядом и вежливо кивнул.

– Добро пожаловать, лейтенант.

Хартвен, видимо, решил побаловать ее столько редкой роскошью – выделил водителя. Неужели из-за прерванного отпуска? Вряд ли, но это не помешает ей насладиться отдыхом, ведь обычно она сама боролась с хаосом транспорта.

Он взял чемодан из ее руки без лишних движений и обошел машину, открыв заднюю дверцу. Кай, как ни в чем не бывало, первым запрыгнул внутрь и сразу устроился на сиденье. Эриния задержалась на секунду, бросив последний взгляд на аэропорт. А потом сделала шаг, еще один, и села.

Дверь мягко захлопнулась, отрезая ее от всего, что осталось позади.

Нотберг – город, в котором время словно играло в прятки. Современность здесь не вытесняла прошлое, а жила с ним бок о бок: узкие улочки древнего квартала переплетались с сиянием стеклянных небоскрёбов, создавая неповторимый узор. Она смотрела в окно машины и чувствовала, как воспоминания всплывали одно за другим, будто город сам шептал их ей, боясь, что она забыла.

Нотберг стоял на берегу моря Элирин, и Эриния помнила, как в детстве ей не раз рассказывали, что это море никогда не бывает одинаковым. Оно менялось каждую минуту, как и сам город.

Следом в памяти всплыла Фелорейн, силуэт которой она увидела между домами и невольно задержала взгляд. Она все такая же – огромная жемчужина, застывшая между небом и морем. в голове сразу всплыло воспоминание, как днем она сверкала ослепительным белым, будто вобрала в себя весь солнечный свет, а к вечеру становилась золотистой, отражая закат. Сейчас же она отражала свет фонарей, но была не менее прекрасна.

– Фелорейн отражает море, небо и город – все, что делает Нотберг живым, – в голове прозвучал мягкий мужской голос, который был настолько отчетливым, словно его обладатель сидел рядом.

Сквозь открытое окно наполненный солью и чем-то родным воздух заполнял салон. Даже он был почти таким же, каким она его оставила… Стоял конец апреля. Эриния приехала в плаще, ожидая, что здесь ее встретит непривычное тепло после холодов Келсфора, но в текущем году погода в Нотберге казалась непривычно прохладной.

За время учебы она и думать забыла про местную мягкую погоду. В Келсфоре, где она провела последние 9 лет, климат всегда был суровым и холодным — даже летом там приходилось кутаться в куртки и плащи, а зимой и вовсе наступали лютые, беспощадные выморозки. Впрочем, Эриния знала, что совсем скоро, к середине мая, всё вокруг снова прогреется и станет приятно теплым. Местный климат всегда имел свои законы: лето приносило с собой бриз – легкий, свежий, пахнущий морем и солнцем, а к зиме воздух становился холоднее, но никогда не терял своей мягкости.

Машина медленно двигалась по пустынным улицам, и девушка не могла отвести взгляда. Все было до боли знакомо, и все же казалось чужим – словно сон, в который вернулась слишком поздно.

Шумные рынки спали под закрытыми навесами, тусклые витрины отражали неон редких вывесок, а уличные фонари бросали длинные тени. Откуда-то доносилась музыка – глухая, словно из-под земли, обрывки мелодии и шагов эхом отдавались в узких переулках.

Они проезжали творческий порт, окутанный туманом и светом редких фонарей. Эриния вспомнила воскресные прогулки. Днем здесь всегда были художники – одни раскладывали картины прямо на мостовой, другие рисовали портреты прохожих. Как-то раз пожилой художник сказал ей, девятилетней девочке, что настоящий город – тот, который вдохновляет. Он решил нарисовать ее тогда – маленькую девочку, стоящую у моря. Отец купил ту картину позже и повесил в их гостиной.

Она вновь увидела море. Оно было темным, почти чернильным. Волны медленно накатывали на берег, блестя в свете луны и редких фар. Вместо солнечных бликов – серебряная дрожь воды, и все выглядело так, будто море тоже помнило.

От переизбытка чувств становилось труднее дышать, каждый вдох давался с трудом. Воспоминания стали тяжелыми, как влажный песок на плечах. Девушка закрыла глаза в надежде дать себе передышку. И остаток пути она проехала вслепую.

Наконец машина плавно остановилась, и она медленно открыла глаза.

Несмотря на то, что было уже далеко за полночь, тишина здесь была не пугающей, а размеренной. Элитный жилой комплекс стоял, словно выточенный из стекла и стали монолит, упрятанный среди деревьев. Фасады подсвечивались встроенными светильниками, в окнах кое-где теплился свет.

Эриния открыла дверь и вышла, и ночной воздух ударил в лицо. Позади нее из машины спрыгнул Кай. Его лапы мягко коснулись асфальта, он тут же встал рядом и начал внимательно осматривать округу, проверяя, в безопасности ли они.

Водитель уже обходил автомобиль, держа в руках ее чемодан. Он поставил его рядом с ней, а сам выпрямился и произнес:

– Лейтенант, это ваше временное место проживания. Дальнейшие указания поступят чуть позже.

Она молча кивнула. Он протянул ей ключи – металлический брелок с выгравированной цифрой «237».

– Ваши апартаменты на одиннадцатом этаже, – уточнил он и добавил: – Там же вы найдете ключи от машины, которая ждет вас на охраняемой стоянке комплекса.

– Благодарю, – ответила она, и он кивнул в знак прощания.

Кай чуть придвинулся ближе, и они вместе направились к входу в здание.

У подъезда их встретил консьерж – низкий мужчина в сером костюме, он вежливо кивнул и открыл стеклянную дверь.

– Доброй ночи, мисс, – сказал он сдержанно и спокойно.

Эриния кивнула и вошла внутрь. Вестибюль был просторным и тихим, мягкое освещение подчеркивало лаконичный интерьер. Лифт с мягким звуком подхватил их и плавно начал подниматься.

На своем этаже она вышла из лифта и подошла к двери с номером «237». Вставив ключ-карту в замок, услышала привычное щелканье, и дверь открылась. Как только она переступила порог, в квартире автоматически включился свет – мягкий, теплый, который наполнил комнату спокойствием.

Квартира оказалась светлой, современной и безупречно новой. Просторная гостиная с большими окнами, через которые ночной свет мягко проникал внутрь. По обе стороны от гостиной располагались две остальные комнаты – две спальни.

Кай тут же ринулся осматривать территорию. Он внимательно обнюхал каждый угол, проверил пространство под мебелью и с любопытством заглянул во все комнаты, словно отмечая каждую деталь. Как только Кай окончил осмотр, Эриния прошла в одну из спален, которая была ближе всего.

Она оставила чемодан посреди комнаты. Сняв плащ и ботинки, девушка почти без сил рухнула на кровать в той же одежде.

Усталость, копившаяся долгое время, обрушилась на нее с невероятной силой. Тело словно перестало слушаться, а разум медленно погружался в долгожданное забвение.

У каждого есть призраки прошлого – тени, которые следуют повсюду, каким бы долгим ни был путь вперед. Их нельзя спрятать, нельзя стереть, сколько ни пытайся.

Ее призраками стали воспоминания. Они не меркли, не рассеивались, а наоборот, с каждым годом становились ярче, словно огни маяка в бескрайней ночи. Иногда ей казалось, что все было бы проще, если бы время стирало эти образы. Если бы боль приглушилась, а прошлое стало лишь расплывчатым силуэтом на горизонте. Но время не стирало. Оно не залечивало, не делало боль тише. Оно лишь вытачивало воспоминания, делая их четче, резче, нанося новые шрамы вместо заживших.

Ее убеждали, что отпустить прошлое просто. Стоит лишь разжать пальцы и позволить ему ускользнуть сквозь них, как вода. Но как отпустить то, что делает тебя тобой? Как похоронить воспоминания, если они последняя ниточка, связывающая тебя с тем, кем ты когда-то был?

Жить с грузом прошлого тяжело, но еще тяжелее – пытаться его забыть. Потому что забвение – это лишь другой способ помнить, только с закрытыми глазами. Иногда, очень редко, ей хотелось верить, что так будет легче. Но в этом самообмане было больше страха, чем облегчения. Страха, что однажды она откроет глаза – и не вспомнит. Ни их лиц. Ни голосов. Ни себя…

И именно этого в глубине души она боялась больше всего.

А когда день подходил к концу, позволяя ненадолго вздохнуть, приходил сон. Один и тот же кошмар, год за годом. Он преследовал ее упорно, неотступно, зная, что днем ей удается отвлечься, спрятаться от внутренней боли, но ночью защиты не было. Стоило закрыть глаза – и он возвращался. Это был не просто сон. Это было послание. Вопль из глубин души. Напоминание о том, где она потеряла себя.

Уютный двухэтажный дом со своим пляжем на заднем дворе. Воздух пропитан солью и застоявшимися тенями прошлого. Внутри густая тишина — такая, что кажется, дотронешься, и она рассыплется. Здесь каждый уголок хранил тайну, каждый шаг отзывался эхом в пустоте.

Но главное – они.

Она всегда видела их. Счастливых. С мягкими улыбками. С глазами, полными любви. Они ждали ее. Всегда.

– Заходи, милая, – родной и мелодичный женский голос.

Они тянулись к ней, обнимали, кутали в тепло, от которого сжималось все внутри от тоски и отчаяния. А потом они шептали слова. Слова, которые она ненавидела больше всего.

– Прощание – это не забыть, а позволить себе двигаться вперед с легкостью.

Голос – как шелест волн. Теплый. Родной. И оттого – невыносимый.

– Прости себя, лисичка, – голос мужчины окутывал ее, словно плед в зимнюю ночь. Он пытался укрыть ее от холода, который уже слишком глубоко въелся под кожу.

Она видела боль в их глазах. Но раз за разом отрицательно качала головой. Пыталась сказать, что не согласна. Что она просто не может. Но слова не выходили. И она задыхалась от них.

Вдох.

Она проснулась.

Реальность встретила ее учащенным сердцебиением и пустотой в груди. Дрожь охватила все тело. Эриния медленно коснулась кольца на шее. Теплое и живое, будто оно пыталось защитить ее от холода, который расползался по телу. За окном ночь все еще цеплялась за небо, не давая рассвету взять над ним верх.

Рваные вздохи срывались с губ.

Кай резко поднял голову. Он лежал рядом. Девушка машинально потянулась к нему и провела рукой по густой шерсти.

– Все хорошо, – прошептала она, хотя сама не была уверена в этих словах.

Он еще мгновение смотрел на нее изучающе, будто видел боль, а потом опять положил морду на лапы и закрыл глаза. И она легла обратно, уставившись в потолок, пытаясь утихомирить свое сердце и дыхание. И позже усталость опять взяла верх над ее страхами, унося ее в небытие.

Тук… тук… тук…

Сначала ей показалось, что это просто шум в голове. Все вокруг сливалось в вязкую, мутную тишину, сквозь которую этот звук пробивался, как капля, падающая на металл, – размеренно, упорно и раздражающе.