Пространство между

Силы стремительно покидали его. Рубаха на левом плече полностью пропиталась липкой кровью, которая уже начала подсыхать, стягивая кожу. На фронтире раненый одиночка — это труп, и Джон знал это лучше прочих. Он заставлял себя двигаться. Растопил маленькую чугунную печурку в углу, поставил греться медный чайник с водой. Каждое движение отзывалось в плече резкими, вспыхивающими ударами боли. Когда вода закипела, шериф со стоном сбросил с себя тяжёлую, разрезанную ножом шинель и окровавленную рубаху. Промывание ран превратилось в пытку: обжигая пальцы, он смывал багровую грязь и пот со своей широкой груди, очищая глубокий разрез на мышце. Рана была чистой, но её края зловеще расходились при малейшем повороте корпуса.

Шериф Пэйс действовал быстро и уверенно, как солдат на передовой. Из запертого ящика стола он достал то, что на Диком Западе считалось роскошью — завёрнутые в чистую холстину стерильные материалы: изогнутую хирургическую иглу, моток прочной суровой нити и чистую марлю. Он аккуратно, стараясь не коснуться лишнего, разложил всё это на краю своего массивного дубового рабочего бюро, прямо рядом с револьвером и окровавленной бухгалтерской тетрадью банды.

Джон тяжело опустился в деревянное кресло, взял иглу и занёс её над раненым плечом. И вот тут его железная воля дала сбой. Получалось плохо. Чертовски плохо! Правая рука крупно, предательски дрожала от боли и усталости. Металлическое ушко иглы расплывалось перед глазами. Из-за кровопотери и подступающей лихорадки голова отказывалась работать. Мысли путались, превращаясь в вязкую кашу. Он сотни раз видел, как полевые врачи штопают людей после боя, сам не раз затягивал швы на товарищах, и вот теперь вдруг с ужасом понял, что забыл всё. Забыл, как правильно вводить иглу, под каким углом держать нить, как завязывать проклятые скользкие хирургические узлы. Пальцы казались деревянными, непослушными, словно чужими.

— Сука... — хрипло выдохнул Джон, когда игла в очередной раз сорвалась, едва не порвав кожу рядом с разрезом.

Бешенство, горячее и злое, затопило его изнутри. Он злился на трусливого мэра, который из-за своего золота подставил под удар весь округ. Он злился на себя — за эту внезапную, унизительную слабость. За то, что его сильное естество подводит его в самый ответственный момент. И больше всего он злился на весь этот поганый, грязный, беззаконный Дикий Запад, где человек должен быть из стали, чтобы просто дожить до рассвета, где грязь въедается под ногти намертво, а кровь становится единственной валютой.

Джон швырнул иглу на стол, тяжело дыша, и уставился в потолок. Через несколько минут дверь офиса еле слышно скрипнула, но обострённые инстинкты шерифа сработали быстрее мысли. Натренированная правая рука метнулась к тяжёлому «Кольту». Взрезав воздух, револьвер замер стволом ровно посреди синих глаз вошедшей.

На пороге стояла Флора Вэнс. Старшая дочь мэра Уильяма Вэнса. Именно та, на чью кукольную красоту Джон так часто бросал взгляд украдкой. Безумно походившая на мать во всём. В лимонном платье с белыми рюшами она казалась золотым призраком в этом тёмном, прокуренном кабинете.

— Добрый вечер, шериф Пэйс, — тихо, почти невесомо поздоровалась девушка.

Её голос прозвучал так спокойно, словно они встретились на воскресной службе, а не перед дулом заряженного оружия. Джон тяжело дышал, левое плечо горело, а в глазах всё ещё стоял туман от ярости и бессилия.

— Вы ошиблись дверью, мисс Вэнс, — бросил он свою привычную грубую фразу, даже не пытаясь смягчить тон. — Ваш отец арестован. Свидания я вам не дам. Уходите домой, пока я не запер вас за соучастие.

Флора не отступила ни на дюйм. На её бледном, ангельском лице со светло-русыми прядями появилась едва заметная улыбка — то ли снисходительная, то ли мягко укоризненная. Так смотрят на упрямых, разбушевавшихся детей. Она совершенно игнорировала «Кольт», как будто его вообще не существовало. Спокойно повернулась спиной к револьверу, протянула тонкую руку и заперла тяжёлую дверь на массивный засов, отсекая их от грязного и шумного в этот час мира фронтира.

Девушка сделала несколько смелых шагов вперёд, прищурилась на рану и рабочее бюро, и этого было достаточно, чтобы без лишних расспросов понять, чем именно он тут занимается и насколько плохо у него это получается. Не говоря ни слова, Флора повернулась и направилась в угол кабинета к фаянсовому умывальнику. Она спокойно и методично мыла руки, готовясь исправить то, с чем этот суровый мужчина не смог справиться сам.

Ей было двадцать два года, и для всего этого Богом забытого городка она оставалась загадкой, фарфоровой куклой, которую отец берёг не меньше, чем не знавших труда рук матери. Город ничего о ней не знал. Большинство думали, что она просто неженка в дорогих платьях с глупыми рюшами.

На самом деле Флора уже три года работала с отцом, вела все его официальные дела, переписку и отчёты. Она знала изнанку этого города лучше любого окружного клерка. Её младшая сестра всё это время была замужем за респектабельным окружным судьёй на Востоке, жила в роскоши и нянчила детей. Отец спал и видел, как пристроить и красавицу Флору — к ней сватались самые богатые скотоводы, перспективные адвокаты и чиновники со всех округов. Но Флора со стальным, несгибаемым упрямством отвергала любые ухаживания, без объяснения причин, чем вызывала недоумение и у семьи, и у общественности.

А причина этого упрямства сейчас сидела в кресле и наставляла ей в голову заряженный револьвер.

Флора любила Джона Калеба Пэйса с того момента, как только поняла, что вообще умеет любить. Ей казалось, что это чувство жило в ней всегда — с первого же дня, когда этот высокий, широкоплечий мужчина с резкими, словно высеченными из камня чертами лица и шрамами по всему телу, впервые въехал в их город и надел серебряную звезду шерифа. Джону было тридцать три — идеальный возраст для мужчины, прошедшего через ад Гражданской войны, потерявшего брата в Геттисберге и пережившего страшный пожар на собственной ферме в Миссури. Город видел в нём только безжалостного законника, палача, ходящего по локоть в крови, чьё сердце давно превратилось в гранитное надгробие.

Но проницательный взор Флоры видел его насквозь. Её привлекала не просто первобытная мужская сила, а абсолютная, кристальная справедливость — редчайший дар в этих краях. Она видела его отчаянную храбрость и бездонную, выжженную печаль в хмурых чёрных глазах. Одиночество Джона притягивало её как магнит. Ей больше всего на свете хотелось стать той единственной, кто растопит многолетний лёд, кто залечит сердечные раны. Перед всем миром он был хищником, но перед ней — израненным леопардом, которого она тайно мечтала приручить.

Именно эта слепая любовь застилала ей глаза на смертельную опасность ситуации. Узнав об аресте отца, Флора не поддалась панике, а, ведомая своими чувствами, пришла сюда, наивно уверенная, что сможет договориться. Она верила, что ум и сердце, знание его истинного, глубинного, помогут найти нужные слова.

Флора тщательно вытерла руки чистым полотенцем. Молча подошла к креслу, опёрлась о стол, подобрала иглу и наклонилась над раной. В нос Джона ударило мятой.

— Сидите смирно, шериф, — тихо произнесла она, прикасаясь холодными тонкими пальчиками к его горячему плечу.

— Вы испачкаете платье, мисс Вэнс, — глухо произнёс Джон, убирая из-под её ладоней плечо и косясь на её безупречные белые рюши. Его голос с хрипотцой звучал устало и дрожал от подступающей лихорадки. — Моя кровь плохо отстирывается от шёлка. Вы испортите вещь.

Флора подняла на него взгляд своих сапфирово-синих глаз и встретилась с его хмурым взором. Его отросшие тёмные волосы рассыпались по уставшему лицу. Она ответила трезво, спокойно, без тени кокетства:

— Это всего лишь ткань, её можно заменить. А вам нужна помощь. Сидите смирно и не мешайте.

Она снова наклонилась к плечу. Её лицо оставалось совершенно спокойным, сосредоточенным, словно она занималась вышивкой, а не штопкой человеческого мяса. Её пальцы, фарфоровые на вид, уверенно и точно ввели изогнутую иглу в ровные края раны.

Джон судорожно сжал челюсть: он умел терпеть, но боль от прокола была острой, обжигающей. Однако гораздо сильнее этих мук его накрыл запах. Из-за близости её тела его буквально окутал густой мятный дух. Этот прохладный аромат туманил голову сильнее любого виски, утягивая его прочь из лихорадочной ярости в какое-то странное, гипнотическое заземление. Он положил револьвер обратно на стол.

Движения Флоры были точными и умелыми. Первая багровая капля его крови сорвалась из разреза и расплылась тёмным пятном на лимонной юбке, но её рука даже не дрогнула. Она продолжала уверенно тянуть суровую нить, стягивая края его разорванной жизни, пока Джон сидел неподвижно, оглушённый мятным штормом и её неожиданной силой и смелостью.

Флора подняла на него глаза, чувствуя на себе его взор, и едва заметно улыбнулась, не прерывая работы. Во взгляде шерифа читался немой вопрос, на который она посчитала нужным ответить:

— Старая Мэри, негритянка, которая меня вырастила, прошла всю войну санитаркой в полевых госпиталях, — тихо, со спокойной гордостью объясняла она, делая следующий точный прокол. — Она всегда говорила: «Мисс Флора, фронтир — не место для глупых девчонок. Мужчины здесь упрямы, как ослы, и любят стрелять друг в друга. В этой жизни любое умение может пригодиться. Учись шить не только кружева, но и кожу». Как видите, она была права.

Джон слушал её молча, но внутри что-то щёлкало и кололо. Он сделал для себя внутреннюю отметку, перечёркивая всё, что думал о ней раньше. Она была куклой только с виду и для окружающих. Да, её изящная фигура и безупречное лицо всегда, сколько он себя помнил в этом городе, приковывали к себе его голодный, тоскливый взгляд. Она казалась ему красивым украшением, пустым аксессуаром для богатых мужчин. А оказывается, эта девочка была воспитана диким, безжалостным Западом. Она впитала его правила с молоком матери, уроками старой няньки. Она не была слабой, а только казалась таковой. В ней был стержень. Кремень.

И пока её пальцы, покрытые кровью, методично стягивали края раны, Джон откинул голову назад и устало прикрыл глаза. В темноте век тут же вспыхнули призраки. Война. Геттисберг. 1863 год. Окрестности лазарета, где пахло гнилью и смертью. Там, в грязи фронтового лазарета, его младший брат три дня умирал от гангрены. Джон сидел у его койки, ломая пальцы от бессилия, пока полевой хирург — пьяный в стельку, с трясущимися руками — пытался зашить разорванные пулей мышцы. Брат умер на рассвете. Он до сих пор нёс этот груз, поклявшись никогда не подпускать чужие руки к своим ранам.

А следом за братом из огня восстала ферма в Миссури. Тот проклятый полдень, когда налётчики превратили его дом в пепелище. Всё, что он любил — молодая жена и маленький сын — сгорело заживо, пока он был на пастбище. Джон помнил, как выл над углями, пытаясь отыскать хотя бы кости. И помнил запах дикой мяты, которая буйно, безудержно разрослась у колодца. Этот аромат навсегда въелся в память и стал синонимом потерянного рая — непроходящей боли. После этого он надел звезду шерифа, чтобы можно было законно вешать всякую мразь.

Очередной острый, болезненный прокол выдернул шерифа из вязкого омута воспоминаний. Он судорожно выдохнул, возвращаясь к реальности душного кабинета. Лихорадочный жар отступил, уступая место холодному трезвому вниманию. Шериф Пэйс снова взял себя в руки.

— Вы исключительно молчаливы, мисс Вэнс, для человека, который пришёл умолять отпустить отца, — сухо произнёс Джон, прерывая молчание.

Флора даже не подняла головы, вытягивая нить.

— Я пришла не вымаливать, шериф. Я пришла предложить вам выход, — спокойно ответила она. — Мой отец совершил страшную глупость. Он слаб и боится банды «Красных холмов». Он думал, что покупает безопасность города, обеспечивая будущее нашей большой семьи, но купил петлю. Я знаю, что закон на вашей стороне и не собираюсь лгать и увиливать.

Джон прищурился. Её трезвый, аналитический склад мысли поражал. Никаких слёз, истерик, которые он ожидал увидеть от куклы.

— И каков же ваш план, мисс? — с лёгкой долей цинизма спросил он.

— Его отставка. Полная и немедленная. Мой отец подпишет все бумаги, сложит полномочия, сядет в утренний дилижанс и навсегда уедет на Восток. Вы получите город, навсегда свободный от его влияния. Бухгалтерская тетрадь останется у вас, как гарантия, что он никогда не вернётся.

Флора сделала последний стежок, уверенно завязала хирургический узелок и обрезала нить его же ножом, лежавшим на столе. Положила инструменты, промокнула рану чистой марлей и выпрямилась. С её тонких пальцев беззвучно капала кровь на лимонный шёлк платья, расплываясь уродливыми бурыми пятнами. Она отвела от него взгляд и уставилась на бревенчатую стену перед собой.

Шериф Пэйс откинулся на спинку кресла, не сводя с неё внимательного взора. Закостеневший законник внутри него готовился нанести этой сильной девочке сокрушительный удар реальности.

— Ваш план красив, мисс Вэнс. Для Бостона или Нью-Йорка, — жёстко, без тени жалости сказал Джон. — Но на фронтире это не сработает. Как только ваш отец подпишет отставку и запряжёт лошадей, «Красные холмы» поймут, что их сдали. Они перережут горло кучеру ещё до того, как тот выедет за черту округа. А потом вернутся сюда и сожгут город дотла, чтобы уничтожить свидетелей и улики. Мне нужен мэр здесь, под арестом. Закон будет исполнен открыто. Банда выйдет на бой со мной, и это единственный шанс покончить с ними. И единственный способ защитить город. Защитить вас.

Джон замолчал, разглядывая её профиль. Он ждал, что вот сейчас её железный фасад сломается, начнёт кричать, плакать, умолять. Но Флора продолжала смотреть в стену, перемалывая эту жёсткую правду. Она делала выбор, взвешивала риски. Затем она медленно закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, затапливая прокуренную комнату своим ароматом. Джон молча наблюдал за высоко вздымающейся грудью, за спокойным ликом и чувствовал, как внутри закипает бешеное, непреодолимое вожделение к этой невероятной девушке, озарившей своим присутствием его мрачный кабинет.

— Да, — интимно-тихо, обречённо произнесла она, не открывая глаз. — Вы правы.

Эти слова прозвучали как священная клятва. Как безоговорочное «Да» у алтаря. Флора сдалась перед его правотой, справедливостью, предавая своё прошлое, родную семью ради него.

Именно это затопило Джона чувствами. Он воспылал. Многолетний лёд, коловший сердце, с оглушительным грохотом треснул. Он сорвался с кресла и вырос прямо перед ней. Флора открыла глаза и встретилась с его горящим, потемневшим взором. Шериф был сбит с толку мощью вспыхнувших чувств, её характером, её синими глазами, фарфоровой красотой. Он медленно поднял свою здоровую руку. Огромная мозолистая ладонь трепетно коснулась нежной щеки. Он ждал, что она испугается его близости, его грубости, но Флора не отстранилась. Она замерла и ждала продолжения. Дороги назад не было.

Джон наклонился и нежно поцеловал её в губы, не прекращая смотреть в глаза и бережно держа двумя пальцами за подбородок. Это было лёгкое, едва ощутимое, несмелое прикосновение. Он отстранился и всмотрелся в сапфировую синеву, — глаза как будто просили продолжать. Джон снова поцеловал её пухлые маленькие губы, чуть более настойчиво. Потом ещё раз, задерживаясь на секунду, — её губы дрогнули ему навстречу.

И вот теперь плотину прорвало. Четвёртый поцелуй стал глубоким, жадным, затапливающим. Изголодавшийся по нежности ветеран и тайно влюблённая в него девушка слились воедино. Флора прижалась к его горячему, крепкому телу, оторвала руки от стола и обвила голую шею испачканными в крови пальцами, оставляя на его загорелой коже багровые следы.

Желание затопило обоих. Прятать чувства больше никто из них не хотел. Джон оторвался от губ, и его поцелуи жадно скользнули по пылающим щекам к подбородку, заставляя голову запрокинуться. Поцелуи спустились ниже, к пульсирующей жилке на шее, затем снова к губам, и всё повторилось.

Флора дышала громко, рвано, шумно, пропуская тихие стоны. Она наконец чувствовала его на себе — тяжёлое, желанное тело мужчины, о котором тайно мечтала долгие годы. После стольких пустых ночей одиночества, проведённых в девичьей спальне с грешными фантазиями о его суровой силе, он был здесь — реальный, осязаемый, принадлежащий только ей.

Её пальцы скользнули по его широкой груди к спине, гладя рельефные бледные шрамы — следы войны и прежней жестокой жизни. Они не пугали её. Напротив, они восхищали Флору, открывая для неё карту его израненной, но выстоявшей души. Она гладила их с трепетным уважением, принимая всю его суровую судьбу без страха.

Несмотря на бушующий внутри пожар, Джон заставил себя замедлиться. И тогда начался его благоговейный ритуал. Пуговка за пуговкой, застёжка за застёжкой, шериф бережно освобождал её от одежды, словно открывал драгоценную шкатулку. Его огромные ладони легли на воротник платья. Он расстегнул первую пуговицу, вторую, третью, медленно разводя края шёлка и нежно целуя открывающиеся плечи, ключицы. Каждый сантиметр её обнажающегося тела.

Когда платье жёлтым облаком повисло на её бёдрах, пальцы Джона наткнулись на жёсткую стальную пластину спереди корсета — бюске. Он не тратил время на сложную шнуровку, лишь слегка ослабил её на пояснице, а затем широкие пальцы ловко и размеренно расщёлкивали тугие металлические петли на её груди и животе — одну за другой. Корсет раскрылся, полетел на пол, за ним скользнули тяжёлые нижние юбки и турнюр, обнажая белоснежную батистовую сорочку.

Шериф опустился перед ней на колени, развязал шнуровку сапожек и бережно вынул из них ноги. Он целовал нежный, вздымающийся живот, бёдра, изящные коленки, пока стягивал тонкие панталоны, развязывал шёлковые ленты подвязок, спуская чулки вниз. Каждое прикосновение его грубых мозолей к шелковистой коже заставляло Флору трепетать, ловить ртом воздух, судорожно выгибаться от жарких поцелуев.

Она стояла перед ним полностью обнажённая. Нежная, невинная, первозданно чистая. Джон встал и усадил её на стол, бережно развёл её колени и навис сверху.

— Флора... — прошептал он ей в губы.

Он впервые назвал её по имени. Только от собственного имени, сорвавшегося с губ любимого мужчины, её выгнуло навстречу его ласкам. Джон не стал торопить финал, хотя мысль о том, что это чудо теперь принадлежит ему, выжигала разум. Он сдерживался и заставлял себя медлить, изучая её голое тело губами, превращая ласку в священнодействие.

Его поцелуи спустились от шеи к ключицам, затем его горячие губы накрыли вздымающуюся молодую грудь. Он аккуратно, с предельной бережностью, вобрал в рот её нежный розовый сосок, заставляя её стонать и впиваться пальцами в плечи. Она не знала, что тело может так отзываться на прикосновения.

Шериф снова опустился на колени прямо перед столом. Его губы скользили от щиколоток, по икрам, коленям, тонкой коже внутренней части бёдер, оставляя обжигающие следы и заставляя её мышцы сокращаться от сладостного испуга. От кожи Флоры теперь пахло мятой так близко и одурманивающе, что у него кружилась голова.

Она не знала, куда деться от этого затапливающего жара, она ловила ртом воздух, выгибалась на жёстком дубе стола, разбрасывая с него всё на пол, пока Джон продолжал ласкать её тело. Наконец его горячее дыхание коснулось паха Флоры. Его пальцы, мозолистые и суровые, с предельной, пугливой осторожностью раздвинули шелковистые волоски и коснулись нежных складок, которых до этого дня не касался ни один мужчина в мире. Флора вскрикнула — этот звук был полон удивления, острого наслаждения и сладкой боли. Она закинула голову назад, окровавленные пальцы сжимали край стола, зарывались в волосы шерифа, пока он медленно, крупица за крупицей дарил ей ласку, умирая от её запаха и вкуса.

Каждое долгое, горячее, медленное прикосновение его губ и языка к девственным складкам и чувствительному узелку отзывалось в теле электрическими разрядами. Она представления не имела, что внутри неё скрыта такая лавина чувств.

— Джон... Джон... — томно стонала Флора, не в силах выговорить больше ничего. — Мой Джон...

Ласка шерифа была размеренной, глубокой, неотвратимой. В какой-то момент мир Флоры сузился до одного единственного места на её теле, она выгнулась, замерла, прислушалась, и её тело содрогнулось в первом в жизни оглушительном оргазме. Флора громко, не сдерживаясь, застонала, отдавая этому моменту всю себя, пока сильные, горячие ладони Джона удерживали её вздрагивающие бёдра.

Не давая ей опомниться от сладкой вспышки, шериф поднялся с колен. Его лицо было прорезано глубокими морщинами мучительного напряжения — возбуждение внутри него требовало немедленной разрядки, но он заставил себя быть предельно осторожным.

Он уложил Флору на грубые доски рабочего стола и накрыл её губы поцелуем. Развязал узлы на брюках, не разрывая поцелуя, стянул их вниз и медленно, с бесконечной аккуратностью вошёл в неё лишь наполовину.

Она резко вскрикнула, впиваясь ногтями в его шрамированную спину. Ей было больно и одновременно безумно приятно — это двойственное, новое ощущение заставляло разум отключаться. Она сходила под ним с ума, вцепляясь то в крепкие плечи, то снова зарываясь в волосы. Её стоны, теперь уже громкие, отчаянные, заполняли весь кабинет, заглушая пьяный хохот и звон бутылок салуна напротив.

А шериф был нежен. Господи, он был невероятно, почти свято нежен. Сдерживать первобытную силу неимоверного возбуждения стоило ему титанических, нечеловеческих усилий. Он не делал резких толчков. Вместо этого он припал губами к её груди, жадно всасывая розовые соски, вдыхая сводящий с ума влажный аромат мятной кожи и медленно насаживал на себя, крепко сжимая бёдра огромными ладонями. Каждое его движение было осознанным продлением её удовольствия и его собственного сладкого плена. Но пожар внутри был слишком силён. Годы одиночества, воздержание и внезапная, ослепительная любовь к этой невинной девушке с сильным характером сломали его железный контроль. Сделав ещё несколько глубоких, тягучих движений, Джон понял, что больше не властен над собой. Шериф рванулся, чтобы выйти из неё, но не успел. На пике сокрушительного, умопомрачительного оргазма он осквернил её чистое лоно своим горячим семенем.

Его тело содрогнулось, и он обессиленно обмяк прямо на ней, пряча лицо в изгибе шеи. Тяжёлая грудь рвано вздымалась, прижимая хрупкое тело к вековому дубу стола. Шериф Пэйс лежал, впитывая её прерывистое дыхание, биение сердца и аромат кожи, и до конца не верил, что это всё не предсмертный сон раненого ковбоя. Он снова стал целовать её шею и ключицу, чтобы осязать реальность.

За стенами этого кабинета Дикий Запад мог рушиться, гореть, захлёбываться кровью, но здесь, на столе, они только что обрели своё личное спасение.

Бледный, холодный луч рассвета пробился сквозь грязное стекло, разрезая полумрак кабинета. Закричал петух на заднем дворе салуна, возвещая о начале нового дня на фронтире.

Джон проснулся первым. Тяжёлая суконная шинель накрывала их обоих от утренней прохлады. На его широкой груди, доверчиво прижавшись, спала мисс Вэнс. Волосы Флоры рассыпались по его плечу и в первых лучах солнца казались чистым золотом. Внешне она выглядела невероятно хрупкой, изящной и невинной — фарфоровый цветок среди грязных стен. Но Джон смотрел на её пальцы, под ногтями которых осталась каёмка его собственной крови, и помнил, знал, какой кремень скрывается внутри этой девочки.

Флора зашевелилась и медленно открыла глаза. Никакого девичьего испуга, стыда или суеты в её взгляде не было. Она посмотрела на него спокойно и с той кристальной честностью, что ночью лишила его рассудка.

— Нам нужно идти к мировому судье, — тихо произнёс Джон. Его голос после сна и бурной ночи звучал особенно хрипло и низко. Он бережно убрал золотистую прядь с её кукольного лица. — Ратуша откроется через час. Я не оставлю тебя опозоренной перед этим грязным городом, Флора. Мы поженимся, и прямо сейчас.

Она приподнялась и внимательно всмотрелась в его лицо. Её проницательный, внимательный ум тут же уловил скрытую тревогу шерифа.

— Ты делаешь это из чувства долга, Джон Пэйс? — поразительно твёрдо спросила она. — Или тебе просто жаль меня? Я пришла вчера сюда, ведомая чувством. Всё, что произошло на этом столе, было по воле чувств. Ни один мужчина, кроме тебя, не дотронется до меня из-за этого чувства, как этого и не бывало до этой ночи. И если ты не испытываешь ко мне того же, то я отвергаю предложение.

Джон замер, и на минуту в кабинете повисла невыносимая тишина. Шериф задумался: он — ожесточённый ветеран, у которого за спиной только шрамы, пепелище фермы и призраки прошлого. Она же — молодая, чистая, благородная дочь мэра. Законник внутри кричал, что он тянет её за собой в ад, что она заслуживает лучшей, мирной жизни на Востоке.

Но в следующий миг он посмотрел в её синие глаза, открытые плечи, маленькую грудь с розовыми сосками и понял, что прогнать её не в силах. Он нуждался в ней физически и духовно гораздо сильнее, чем она в нём. Мысль, что другой мужчина будет вдыхать запах её кожи, касаться нежных складок, ласкать шелковистое тело, выжигала ему душу сильнее, чем пожар в Миссури. Она была его. Только его. Больше ничья во всём проклятом мире.