Истории Млечного Пути

Голос Греха был слишком сладок, чтобы ему противиться. Я действительно наслаждался этим моментом. Наслаждался его страхом, его болью, его беспомощностью. Поддавшись темной стороне своей души, я опустил плетку на его тело.

Ш-Ш-Ш-Ш-ШИХХ!

Первый удар рассек воздух со свистом и впился в плоть. Пит взвыл, его тело выгнулось дугой, напрягшись до предела. На его груди, от ключицы до живота, пролегла багровая полоса, из которой тут же выступили капли крови. Я смотрел, как они, сливаясь, превращаются в тонкие ручейки, стекающие по его телу. Запах свежей крови, смешанный с запахом пота и страха, ударил мне в ноздри, пьяня, как самое дорогое вино.Я ударил снова. И снова. Каждый удар был выверен, нанесен с силой и наслаждением. Я вкладывал в них всю свою ненависть, всю свою боль, все свое унижение. Кожа на его груди лопалась, обнажая розовое, кровоточащее мясо. Его крики, сначала громкие и яростные, сменились хрипами, а затем и вовсе перешли в тихие, сдавленные стоны. Он уже не сопротивлялся, обмякнув в цепях.

– Х-хватит… умоляю… п-прекрати… я… я все понял… – прошептал он, едва дыша.

– Все понял? – я усмехнулся, бросая плетку на пол. – Нет, ты ничего не понял. Ты думаешь, можно меня одурачить? Вытереть об меня ноги, а потом отделаться парой жалких извинений?!

Я взял со стола тяжелую дубину и, подойдя к нему, с силой ударил по морде. Хруст костей, сдавленный стон. Еще один удар. Он обмяк, и лишь тихое, хриплое дыхание говорило о том, что он еще жив.

– Жалкое зрелище, – произнес я, отбрасывая дубину. Ее глухой стук о каменный пол был подобен удару молотка, выносящего приговор. Я взял со стола флакон с нашатырем и тонкий, как игла, скальпель.

Едкий запах аммиака ударил в нос даже мне. Пит задергался, и его веки затрепетали.

– А-а-а… – простонал он, приходя в себя.

Я шлепнул его по щеке, и от этого прикосновения он, казалось, съежился.

– Рано тебе еще отправляться в мир грез, мой верный пес. Тебя ждет казнь. И я хочу слышать каждый твой крик, каждый твой стон.

Отложив нашатырь, я подошел к нему. Холодное лезвие скальпеля коснулось его живота. Он задрожал, и его глаза, полные ужаса, уставились на меня.

– Знаешь, что я собираюсь с тобой сделать? – я провел острием по его коже, оставляя тонкую, едва заметную царапину. Он лишь тихо застонал в ответ. – Я выпотрошу тебя, как рыбу. А твои кишки подам на ужин твоей беременной сучке.

При этих словах он зарыдал. Не просто заплакал, а зарыдал – громко, навзрыд, как ребенок.

– Умоляю… хватит… прекрати… Это не ты… Чарльз был добрым… а ты… ты – чудовище…

Я расхохотался. Мой смех, громкий и раскатистый, эхом разнесся по подземелью.

– Не я?! О нет, дружок. Я – это и есть настоящий я! Тот, кого вы годами топтали в грязь, кого унижали и презирали. Но теперь все изменилось. Теперь вы будете бояться меня. Бояться и поклоняться.

Я вонзил скальпель ему в живот. Он взвыл, его тело выгнулось дугой, но цепи держали его крепко. Я повел лезвие вниз, разрезая плоть. Это было непередаваемое ощущение. Я чувствовал, как под тонкой сталью расходятся мышцы, как лопаются сосуды. Его крики становились все громче, все отчаяннее. Я продолжал резать, рывками, с наслаждением растягивая момент. Из раны хлынула кровь, заливая его тело, капая на пол. И вот, наконец, брюшина была вскрыта. Наружу, извиваясь, как змеи, полезли его внутренности.

– Ах, какая картина! Будь я художником, непременно запечатлел бы этот момент на полотне! – я отступил на шаг, любуясь своим творением. – Хотя… чего-то не хватает. Одной маленькой, но важной детали.

Он уже не кричал, лишь подергивался в предсмертных конвульсиях, захлебываясь собственной кровью. Я подошел к нему и, приставив скальпель к его шее, одним резким движением перерезал ему горло. Горячая кровь хлынула фонтаном, орошая мое лицо. Я инстинктивно облизнулся. Соленый, металлический вкус крови…

– Идеально…

Пит в последний раз дернулся и затих. Умер. Я смотрел на его бездыханное тело, и меня переполняло чувство глубокого, ни с чем не сравнимого удовлетворения.Но в тот же миг острая, невыносимая боль пронзила мою челюсть. Я почувствовал, как мои зубы, мои клыки начали расти, удлиняться, заостряться. Боль была настолько сильной, что я рухнул на колени, корчась и извиваясь на каменном полу.

– ААААААааА! – крик, сорвавшийся с моих губ, был уже не криком лиса, а ревом чего-то иного, первобытного.

Боль была невыносимой, всеобъемлющей. Она исходила не извне, а рождалась в самой сердцевине моего существа, в каждой клетке, в каждой кости. Я чувствовал, как мои кости ломаются, удлиняются, меняют свою форму, а затем снова срастаются, подчиняясь неведомой, чудовищной воле. Мышцы, сокращаясь в неистовых спазмах, рвались и тут же нарастали вновь, становясь толще, грубее, сильнее. Мой рыжий мех, предмет моей былой гордости, становился жестким, как щетина, приобретая темный, почти черный оттенок с кроваво-красными подпалинами. Морда вытягивалась, черты ее заострялись, становясь хищными, жестокими. Клыки, прорезая десны, росли, изгибаясь, как сабли.Десять минут, показавшиеся вечностью, я катался по залитому кровью полу, корчась в агонии. А затем все закончилось. Боль отступила, оставив после себя лишь гул в ушах и ощущение новой силы.Я был другим. Изнеженный, трусливый аристократ умер, а на его месте родился хищник. И этот хищник жаждал крови.

"Да-а-а… ДА! Посмотри на себя! Посмотри на свои лапы! Посмотри на свои когти! Ты стал тем, кем всегда хотел! Ты стал хищником! Теперь все будут бояться тебя! Разве это не прекрасно? Разве это не доказывает, что я всегда был прав?! Не слушай этого нытика, что взывает к доброте! Со мной мы свернем горы! Покорим весь мир!" – торжествовал голос Зла.

"Ты поддался тьме, и тьма поработила не только твой разум, но и тело. Если ты продолжишь, то утратишь свою волю и превратишься в животное. Прошу, если в тебе осталась хоть капля цивилизации, сверни с этого пути, пока не стало слишком поздно!" – скорбно шептал голос Добра.

С трудом я поднялся на ноги. Тело, еще не привыкшее к новой форме, слушалось плохо. Шатаясь, я подошел к раковине и, плеснув в лицо ледяной водой, взглянул на свое отражение в потемневшем от времени зеркале. Из него на меня смотрел зверь. И этот зверь был прекрасен. Я больше не был мужчиной. Я был чем-то большим. Сила, смелость, решительность – все это переполняло меня. Может, Зло и было злом, но оно было чертовски соблазнительным.Я повернулся к изуродованному трупу Пита.

– Что ж, за работу.

Я подошел к столу и одним резким движением смахнул на пол инструменты Каина. Лязг металла о камень эхом разнесся по подземелью. Теперь, когда поднос был пуст, я вернулся к трупу. Идея накормить эту сучку ее собственным муженьком больше не казалась мне безумной – она была гениальной.Скальпель в моей лапе двигался уверенно и точно. Я работал без спешки, с наслаждением вырезая еще теплые, подрагивающие органы. Печень, почки, сердце… Все это я аккуратно складывал на серебряный поднос, который быстро наполнился кровавой горкой. Закончив, я отложил скальпель и, взяв поднос, направился наверх.Поднявшись из затхлых подземелий, я оказался в залитых светом коридорах особняка. Воздух здесь был чище, но мне он казался пресным и безжизненным. Я направился на кухню.Это было огромное, гудящее, как улей, помещение. Десятки поваров и кухарок сновали от печей к столам, от кладовых к мойкам. Мое появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Все замерли, уставившись на меня. На мое новое, измененное тело. На поднос в моих руках, с которого на пол капала кровь.

– Господин Чарльз, вы… – начал было Джон, главный повар, дородный алабай с обвислыми брылями, но я его прервал.

– Я хочу, чтобы вы приготовили мне это, – я поставил поднос на разделочный стол. – И позовите к ужину Бетси. Я желаю разделить с ней трапезу.

Повара переглянулись. Ужас, смешанный с отвращением, читался в их глазах. Но никто не посмел мне возразить.

– Х-хорошо… как прикажете, – пробормотал Джон и, взяв поднос, понес его вглубь кухни.

– И вот еще что, – добавил я, обводя их тяжелым взглядом. – Если хоть одна душа за пределами этой комнаты узнает, из чего приготовлено это блюдо, вы все станете следующим деликатесом в моем меню.

Выйдя из кухни, я направился в ванную. Слуги, попадавшиеся мне на пути, шарахались в стороны, прижимаясь к стенам. Их страх был для меня слаще любого вина. И тут я увидел ее. Эмилия. Она стояла посреди холла с чемоданами, готовая к отъезду.

– Чарльз, что с тобой? – в ее голосе звучало нечто среднее между страхом и недоумением.

Я остановился, глядя на нее сверху вниз.

– Со мной? Со мной все в полном порядке. Ты, я вижу, уже собралась? Может, приказать дворецкому помочь тебе с вещами?

– Я… да… я все собрала, – пролепетала она, опуская глаза.

Эта сучка надеялась, что я буду умолять ее остаться. Какое же наслаждение – рушить чужие надежды.

– Раз собралась, то проваливай. На все четыре стороны. Уверен, родители примут тебя с распростертыми объятиями.

Я презрительно хмыкнул и, не удостоив ее больше ни единым взглядом, направился прочь. Ее растерянное лицо, ее готовые сорваться с ресниц слезы – все это было бальзамом для моей души. Зло было право. Эта шлюха мне больше не нужна. У меня есть целый особняк, полный покорных и услужливых самок.Выбросив ее из головы, я дошел до ванной. Окровавленная ночная рубашка с отвратительным шлепком упала на мраморный пол. Горячая вода окутала мое новое, сильное тело, смывая кровь и грязь. Я долго лежал в ванне, наслаждаясь ощущением чистоты и обретенной силы. Вытеревшись пушистым полотенцем, я закутался в шелковый халат и подошел к зеркалу. Из него на меня смотрел зверь. Красно-черный лис с горящими, как угли, глазами и хищным оскалом. Настоящий альфа-самец. Я улыбнулся своему отражению и направился в обеденный зал.Роскошное, залитое светом помещение встретило меня тишиной. Отец любил этот зал. Для него он был не просто местом для трапез, а ареной для политических баталий, местом, где заключались союзы и рушились судьбы. Сегодня я впишу в его историю новую, мрачную главу.В дальнем конце стола, съежившись, сидела Бетси. Я сел во главе стола, напротив нее. Расправив на коленях салфетку, я стал ждать, разглядывая ее. Она дрожала, как осиновый лист на ветру.

– Здравствуй, Бетси. Как поживаешь?

Она в ужасе вжалась в спинку стула.

– Кто вы?! Ч-что вы сделали с Питом?..

Я загадочно улыбнулся.

– Бетси, это же я. Твой господин. Не узнаешь? О муже не беспокойся. Я верну его тебе, но всему свое время.. А теперь давай поедим.

Двери кухни распахнулись, и повара, бледные, с трясущимися руками, внесли блюда. Они поставили передо мной и Бетси серебряные подносы и, сняв крышки, явили миру свой шедевр. Ароматное, истекающее соком мясо, украшенное зеленью. Ничто не выдавало его истинного происхождения.Прекрасная работа.

– Что-нибудь еще? Может, вина? – спросил Джон, и его голос дрожал.

– Да, пожалуй.

Я отрезал кусок стейка и отправил его в рот. Вкус был божественным. Нежным, с легкой, едва уловимой сладостью. Я и не думал, что этот пес может быть таким вкусным.

– Бетси, дорогая, почему же ты не ешь? Ты же не хочешь обидеть наших поваров? Они так старались.

Она посмотрела на кусок жареного легкого, затем на меня. В ее глазах плескался недоумение и страх, но она, повинуясь, взяла вилку и нож. Неуверенно отрезав крошечный кусочек, она отправила его в рот. И замерла.

– Это… это и вправду очень вкусно… – прошептала она и, уже смелее, отрезала еще кусок.

Я с дьявольской ухмылкой наблюдал за этим представлением. Трапеза продолжалась. Я с аппетитом уплетал стейк, а Бетси, бледная, но покорная, доедала свою порцию. Когда ее тарелка опустела, я откинулся на спинку стула и, сделав глоток вина, произнес:

– Знаешь, а ведь это было не просто мясо. Это было мясо твоего мужа. Теперь он всегда будет с тобой. Внутри твоего чрева.

В зале повисла мертвая тишина. Лишь потрескивали свечи в канделябрах.

– Ч-что?.. – прошептала Бетси, и ее глаза, до этого пустые и безжизненные, наполнились ужасом.

– Да, Бетси. Я скормил тебе твоего мужа. Я убил его в подземелье, выпотрошил, как свинью, а затем приказал поварам приготовить нам этот чудесный ужин.

Осознание, подобно яду, медленно проникало в ее разум. Ее лицо исказилось, глаза закатились. Живот ее скрутило в неистовом спазме, и она, не в силах сдержаться, извергла содержимое своего желудка прямо в тарелку.

– Какая жалость. А я-то думал, тебе понравилось, – с насмешкой произнес я, наблюдая за ее конвульсиями.

Когда приступ рвоты прошел, она, обессиленная, подняла на меня взгляд, полный такой ненависти и презрения, что, казалось, мог бы испепелить меня на месте.

– Т-ты… чудовище… – прохрипела она и, потеряв сознание, рухнула на пол.

Я наклонился, чтобы лучше рассмотреть ее, затем снова выпрямился, допил вино и вытер губы салфеткой.

– Что ж, обед был славным. Но зачем останавливаться на достигнутом?

Я хлопнул в ладоши, и в зал тут же вбежали слуги.

– Несите все! Сегодня у нас пир!

Один из поваров, бросив косой взгляд на лежащую на полу Бетси, робко спросил:

– Э-э-э… а что делать с ней?

– Оставьте ее. Сегодня на пиру будут присутствовать все. Передай остальным: кто не явится – будет казнен.

Повар, побледнев еще больше, кивнул и выбежал из зала. Остальные принялись убирать со стола, стараясь не смотреть в мою сторону. А я, поддавшись внезапному порыву, подошел к распростертой на полу Бетси.

– Ах, Бетси. Ты так прекрасна… и так беззащитна.

Я склонился над ней. Ее золотистый мех, слипшийся от пота и слез, казался тусклым в полумраке зала. Я провел тыльной стороной лапы по ее щеке, чувствуя, как она вздрагивает даже во сне. Мои пальцы скользнули ниже, к ее груди. Я сжал ее, и сквозь плотную ткань платья почувствовал, как напрягся сосок. Она тихо застонала, и этот звук, полный боли и бессознательного желания, ударил мне в пах.

"ТРАХНИ ЕЁ! ИЗНАСИЛУЙ ПРЯМО ЗДЕСЬ! ПОМЕТЬ! СДЕЛАЙ СВОЕЙ!" – взревел голос в моей голове, и я почувствовал, как мой член напрягается, наливаясь кровью.

"Пожалуйста, остановись… это путь в никуда. Чем больше ты потворствуешь греху, тем сильнее он тебя порабощает. Если в тебе осталось хоть что-то лисье… не делай этого. Она не заслужила такого отношения…" – шептал другой, слабый и почти неслышный.

Я отмахнулся от этого голоса милосердия, как от назойливой мухи. Приблизившись к ее шее, я вдохнул ее запах – смесь страха и женской плоти.

– Если бы ты была лисой, я бы на тебе женился… – прошептал я ей на ухо, а затем, подхватив ее на руки, без труда закинул себе на плечо.

Я направился к неприметной двери в стене обеденного зала. За ней скрывалась кладовая, заставленная столовой мебелью. Пыль, паутина, запах нафталина – идеальное место для того, что я задумал.Закрыв за собой дверь, я бросил Бетси на какой-то продавленный стул и начал раздеваться. Она застонала, приходя в себя, когда я, развязав пояс халата, сбросил его на пол, оставшись совершенно нагим.Она открыла глаза, моргнула раз, другой, и ее зрачки расширились от ужаса.

– АААААААА!

Я тут же зажал ей рот лапой.

– Будешь кричать – убью. А потом съем. Как твоего муженька. Поняла?

Воспоминания о недавней трапезе заставили ее задрожать. Из глаз хлынули слезы. Я убрал лапу.

– Открывай рот.

Но она, обезумев от страха, принялась мотать головой.

– Нет… нет… этого не может быть… отстань от меня… оставь… ты монстр! Монстр!

Она попыталась подняться со стула, однако я тут же схватил её за шею и со словами:

– Сядь!

Швырнул ее обратно на стул. Но она, обезумевшая от страха, снова попыталась вскочить, снова попыталась бежать.

– Ты что, сука, слов не понимаешь?! – взревел я и со всей силы влепил ей пощечину.

Удар был такой силы, что она, перевернув стул, рухнула на пол.

– Ты что, хочешь сдохнуть?! Прямо здесь?! – я принялся осыпать ее градом ударов ногами. В живот, в спину, в бока – куда попало.

– Хватит! А-а-а! – ее крики были приглушены стенами кладовой, и от этого становились еще слаще.

– Будешь еще рыпаться, будешь?! – я схватил ее за волосы, запрокинув ее голову, и принялся методично, с наслаждением бить кулаком по лицу.

Она пыталась прикрыться, увернуться, но я был сильнее. Удар в нос – и хруст костей, смешанный с ее захлебывающимся криком, наполнил комнату. Она рухнула на пол, зажимая лапами разбитое, кровоточащее лицо.Я сел на нее сверху, чувствуя, как под моим весом трещат ее ребра. Мои пальцы сомкнулись на ее шее. Она забилась, засучила ногами, царапая мои руки, но с каждой секундой ее сопротивление слабело. Я смотрел в ее глаза, расширенные от ужаса, и видел, как в них угасает жизнь. Когда она уже была на грани, когда ее тело обмякло, я разжал пальцы.Она жадно глотнула воздух и закашлялась, выплевывая кровь. Я рывком поднял ее за волосы.

– На колени.

Задыхаясь, плача, она подчинилась. Я расстегнул штаны и вытащил свой член. Он был твердым, как камень, и пульсировал от возбуждения.

– Открывай рот.

Она с ужасом и отвращением посмотрела на мой набухший, готовый к бою хуй, затем на меня. В моих глазах она не увидела ничего, кроме холодной, безжалостной решимости. И она сломалась. Медленно, как в замедленной съемке, она открыла свой чудесный ротик.

– Хорошая сучка… – прошептал я и, схватив ее за затылок, с силой вогнал ей в глотку свой член, до самого основания, став её насиловать.

В этом акте крылось не просто плотское удовлетворение, но триумф воли, проявление абсолютной власти над трепещущей плотью, что осмелилась мне перечить. Она захлебывалась, давилась моей плотью, исторгая отвратительные, булькающие звуки, подобные тем, что издает тонущая тварь на дне болота. Смесь ее слюны и моей предсеменной слизи отвратительными ручейками стекала по ее щекам, пачкая белоснежный мех. Я же, взирая на это унижение, лишь удваивал напор, чувствуя приближение той самой точки невозврата, той заветной кульминации, что венчала мое господство.Соленые капли слез, уже не впервые за этот день, срывались с ее ресниц, смешиваясь с грязью на ее морде. Она беззвучно рыдала, а ее страдания были для меня слаще любого нектара. Я хохотал, дико, исступленно, продолжая свое грязное дело. И вот, издав торжествующий, звериный рык, я ощутил, как узел у основания моего члена наливается тяжестью, готовясь извергнуться потоками проклятого, густого семени прямо в ее беззащитную глотку. Она судорожно дернулась, задыхаясь, когда волна моей скверны затопила ее.Выдернув свой член из ее рта с влажным, хлюпающим звуком, я принялся водить им по ее лицу, грубо размазывая остатки своего семени по ее некогда симпатичной мордашке, превращая ее в отвратительную маску унижения.

– О, сколь же ты прекрасна в своем падении, моя маленькая пташка… Но поверь, ты станешь еще более восхитительной, когда распахнешь для меня свои ножки и примешь меня всего, без остатка, – прорычал я, и в моих словах звучала не страсть, а холодная, расчетливая жестокость.

Резким пинком я отшвырнул ее хрупкое тело на холодный каменный пол. Она рухнула безвольной куклой, а я, наслаждаясь ее бессилием, неспешно подошел и принялся срывать с нее остатки одежды. Ее слабые попытки сопротивления лишь раззадоривали меня. Она была словно мотылек, бьющийся в паутине, и ее жалкие трепыхания лишь сильнее распаляли мой хищный аппетит.

– За что… За что сие мучение?.. – донесся до меня ее прерывистый, полный отчаяния шепот, подобный последнему вздоху умирающего создания. Этот жалкий лепет вызвал на моем лице лишь кривую усмешку.

– Ибо такова моя воля, Бетси. Ибо сама ткань мироздания жаждет, чтобы ты была моей, – ответ мой был подобен грому средь ясного неба, окончательно сокрушая остатки ее надежды. С этими словами я с хищной яростью впился пальцами в грубую ткань ее униформы. Раздался треск разрываемой материи, и жалкие лохмотья, бывшие некогда ее одеждой, полетели в стороны, открывая моему взору дрожащую, беззащитную плоть.

Она пронзительно вскрикнула, не столько от боли, сколько от острого, всепоглощающего стыда, инстинктивно пытаясь прикрыть свою наготу. Но я был быстрее. Железной хваткой я отвёл её тонкие запястья, и следующим движением сорвал с неё лифчик, обнажая её крупные, полные груди, что тяжело вздымались в такт её судорожным рыданиям. Соски, затвердевшие от холода и ужаса, смотрели на меня словно пара испуганных глаз.

– Н-нет… Умоляю… Не надо… – шептала она, и каждое слово было пропитано такой болью, таким унижением, что могло бы растопить сердце из камня. Но моё сердце давно уже было выковано из чего-то более холодного и твёрдого. Её слезы и смущение лишь подстегивали мою жажду, распаляя огонь, что пожирал меня изнутри. О да, плачь, страдай. Твои страдания – это гимн моему могуществу, музыка, под которую я совершу этот великий ритуал осквернения.

Более я не мог медлить. Властным движением я сорвал с неё последний оплот её скромности – тонкую полоску ткани, скрывавшую самое сокровенное. Бетси завизжала, тонко, пронзительно, как подрезанный кролик, когда холодный воздух коснулся ее обнаженной промежности. Я же, разразившись злобным, торжествующим хохотом, грубо раздвинул её дрожащие бедра, открывая моему взору влажную, трепещущую щель её лона. Приставив свой набухший, горячий член к самому входу в ее плоть, я на мгновение замер, наслаждаясь её ужасом.

– Молю тебя… не-е-ет… – ее мольба оборвалась на полуслове, потонув в истошном, леденящем кровь крике боли. Одним мощным, безжалостным толчком я вонзился в нее на всю длину своего члена, разрывая ее нежную плоть. Я почувствовал, как она судорожно дернулась подо мной, как её мышцы сжались в тщетной попытке вытолкнуть чужеродное тело. В её глазах, распахнутых от боли и шока, отразилась сама бездна.

– Что ты молвишь, дорогая? Я, право, не расслышал, – промурлыкал я ей на ухо, издевательски наклонившись к самому её лицу, и, не давая ей опомниться, начал двигаться внутри нее, вбиваясь в её истерзанное тело с первобытной, неумолимой яростью.

Лишенный всякого намека на сострадание, я обрушился на нее с животной яростью, вгоняя свой член в ее трепещущую плоть до самого основания, каждым движением стремясь разорвать, подчинить, поглотить. Ее крики, поначалу полные боли и отчаяния, вскоре приобрели иные, куда более порочные ноты. Сквозь рыдания пробивались стоны нежеланного, постыдного удовольствия, вырвавшегося из глубин ее естества против ее воли. Эта внезапная перемена, это предательство собственного тела, лишь сильнее разожгло пламя моей похоти.

“Ах ты, маленькая шлюха… Тебе это нравится, не так ли? Твоя жалкая плоть жаждет унижения.” Я чувствовал, как первобытные инстинкты берут над ней верх, и это зрелище пьянило меня сильнее любого вина.С той же первобытной агрессией я продолжил вдалбливаться в нее, чувствуя, как ее внутренности сжимаются вокруг моего члена. Мои лапы легли на ее упругие груди, сжав их с силой, от которой она застонала еще громче, выгибаясь дугой на холодном полу. И в этот момент, подчиняясь не разуму, но древнему, как мир, инстинкту, она совершила немыслимое. Ее ноги, до этого безвольно распластанные, вдруг обвились вокруг моей спины, инстинктивно прижимая меня ближе, требуя большего, пытаясь втолкнуть меня еще глубже в свое узкое, горячее лоно.

“Так вот оно что… Течка.” Эта мысль молнией пронзила мой разум. Сопротивление было сломлено. Зверь, дремавший внутри нее, пробудился. Ухватив ее за талию, я притянул ее еще ближе, и наш танец стал еще более яростным. Я двигался быстрее, жестче, с такой силой, что старинная мебель в комнате заходила ходуном, издавая жалобный скрип в такт нашим движениям. Я больше не просто трахал ее, я вбивал себя в нее, с каждым толчком наращивая темп, выбивая из ее легких стоны, уже не прикрытые болью, но полные чистого, животного экстаза.Ее сопротивление окончательно рассыпалось в прах. Женская природа, веками подавляемая ложным стыдом и моралью, вырвалась на свободу. Закатив глаза, она вывалила язык, тяжело дыша, словно загнанная лань после долгой погони. Ее вид – вид развратной, подчинившейся своим инстинктам самки – возбуждал меня сильнее, чем ее слезы и мольбы. Я не просто насиловал ее тело, я перековывал ее душу, лепил ее по своему образу и подобию. Власть над разумом, способность искажать саму суть существа – вот истинное наслаждение, слаще которого нет ничего на свете.Я продолжал свое грязное дело, пока не почувствовал приближение неминуемой развязки. Ускорившись до предела, я сделал еще несколько глубоких, сокрушительных толчков, и с победоносным рыком извергся в ее горячее, пульсирующее лоно, заполняя его своим проклятым, живительным семенем. Она закричала вместе со мной, но ее крик был уже не криком жертвы, а торжествующим воплем самки, принявшей своего самца. Ее тело содрогнулось в мощнейшем оргазме, отвечая мне тем же, сжимая мой член, раздувшийся от притока крови до неприличных размеров.В этот миг мы были едины. Не только физически, но и духовно. Я чувствовал ее, а она – меня. Похоть, первобытная, чистая, связала нас узами крепче любых клятв. Мы оба жаждали продолжения, готовые предаваться этому безумию до самого утра, но долг звал. Дела не ждут, а гости, как известно, не любят, когда их заставляют ждать.Дождавшись, пока напряжение в члене спадет, я с влажным хлопком вышел из нее и, небрежно накинув халат, бросил взгляд на распростертое на полу тело. Она все еще подергивалась в конвульсиях экстаза, ее лицо было безмятежно, а на губах застыла сладострастная улыбка.