Истории Млечного Пути

Я же, не внемля его словамъ, вновь подползъ къ нему и съ новой силой принялся молить, пачкая своими грязными лапами его роскошную униформу, рыдая и подвывая, точно побитый щенъ.

– Нѣтъ! Не хочу болѣе проливать кровь! Не хочу… Верните меня домой! Верните! Не стану я болѣе стрѣлять! Не стану убивать! Довольно! Оставьте меня… Отпустите меня отсюда… Молю васъ, молю…

Офицера перекосило отъ моихъ рѣчей. Его челюсти сжались такъ, что заходили желваки, а шерсть на загривкѣ встала дыбомъ.

– Что ты несешь, щенокъ… – прошипѣлъ онъ, и въ слѣдующее мгновеніе я ощутилъ сокрушительный ударъ его сапога въ грудь.

Отъ толчка я отлетѣлъ назадъ и вновь повалился въ грязь, продолжая безудержно рыдать, словно малое дитя. Я былъ сломленъ… И тѣломъ, и душой… Ничего больше не желалъ, кромѣ какъ вернуться домой… Покинуть этотъ адъ…

– Какъ смѣешь ты обращаться ко мнѣ съ подобными мольбами, червь грязи?! – взревелъ офицеръ. – Вѣдомо ли тебѣ, кто ты таковъ и чью честь своимъ малодушіемъ порочишь?! Способенъ ли твой скудный умъ постичь, чтó и кому ты лепечешь?!

Его тяжелый сапогъ придавилъ мой животъ къ сырой землѣ, и я зашелся въ новомъ приступѣ рыданій, къ которымъ теперь примѣшалась и острая боль.

– Ты – люпинъ! Сынъ народа воиновъ! Солдатъ и защитникъ Соединенныхъ Королевствъ Великогерданіи! Ты – карающій мечъ нашего государя и десница нашей святой церкви! Рожденный убивать! Рожденный покорять! Рожденный во славу Великой Герданіи! Тебѣ не пристало молить о пощадѣ, и ужъ тѣмъ болѣе – отлынивать отъ бранныхъ подвиговъ! Ибо для нихъ ты и былъ рожденъ! Въ этомъ – смыслъ нашего бытія! Убивать и умирать за Вѣру и Короля! Усѣкъ, паршивецъ?!

Но сколь бы яростно офицеръ ни взывалъ къ моему патріотизму и расовой гордости, истерика не отпускала меня, заставляя ревѣть лишь пуще. Наконецъ, коммандеръ убралъ ногу съ моего живота, рывкомъ поднялъ меня за грудки, изрядно встряхнулъ, дабы вправить мои мозги, и, приблизивъ свою морду вплотную къ моей, громогласно рявкнулъ:

– Соберись, тряпка! Будь мужемъ! Какой примѣръ ты подаешь остальнымъ?! Домой захотѣлъ?! Мы всѣ хотимъ! Каждодневно мечтаемъ о родномъ кровѣ! Но думалъ ли ты о томъ, кто защититъ этотъ кровъ отъ тѣхъ тварей, что норовятъ насъ перебить, а?! Не приходило ли въ твою пустую голову, что эти изверги могутъ ворваться въ наши дома, вырѣзать наши семьи, сжечь города и села?! Ты – безсовѣстный себялюбецъ! Прекрати хныкать и ступай сражаться! Иного пути для тебя нѣтъ!

Съ этими словами онъ брезгливо швырнулъ меня на землю и приказалъ:

– Встать!

Но я не повиновался, продолжая лежать въ грязи и сотрясаться отъ рыданій. Терпѣніе его лопнуло. Выхвативъ бластеръ, онъ выстрѣлилъ въ землю рядомъ съ моей головой, заставивъ меня истошно закричать отъ ужаса.

– ВСТАТЬ! ТРЕТЬЯГО РАЗУ НЕ БУДЕТЪ! СЛѢДУЮЩАЯ ПУЛЯ – ВЪ ЛОБЪ!

Инстинктъ самосохраненія пересилилъ истерику и панику, вынудивъ меня подчиниться. Продолжая всхлипывать, я съ трудомъ поднялся на ноги, дрожа всемъ тѣломъ и едва удерживаясь отъ того, чтобы вновь не рухнуть на колѣни. Офицеръ подошелъ ко мнѣ, снялъ съ пояса свой плазменный мечъ и всучилъ его мнѣ въ лапу.

– Возьми!

У меня не оставалось выбора, кромѣ какъ принять его.

– А теперь живо на передовую! Пошевеливайся!

Я взглянулъ на коммандера Освина, затѣмъ – на бушующую бойню, что, казалось, достигла своего кроваваго апогея. Мой взоръ вновь обратился къ командиру, безмолвно моля его одуматься, не посылать меня на вѣрную гибель. Но онъ былъ непреклоненъ.

– Оглохъ, что ли?! Возвращайся въ строй, солдатъ! Это приказъ! – надрывая связки и брызжа слюной, оралъ онъ.

Сильный толчокъ въ спину заставилъ меня попятиться.

– Убирайся отсюда, ефрейторъ Найджелъ! Чтобы духу твоего здѣсь не было! – вновь завопилъ Освинъ, для пущей убѣдительности нѣсколько разъ саданувъ меня рукоятью бластера.

Было больно. И обидно. Я повернулся и побрелъ прочь, но моя обреченная медлительность, видимо, вывела коммандера изъ себя, и онъ началъ палить въ мою сторону.

– Бѣгомъ, чтобъ тебя! Проваливай отсюда ко псамъ, Найджелъ! И безъ пары крысиныхъ хвостовъ не возвращайся! Слышишь?! Уложи побольше этихъ мразей, или отправишься подъ трибуналъ!

Снаряды, пролетавшіе мимо, а послѣ и вовсе засвистѣвшіе подъ ногами, нагнали такого страху, что я, инстинктивно пригнувшись, бросился бѣжать обратно въ гущу сраженія. Выбора не было: либо погибнуть здѣсь трусомъ, либо тамъ – героемъ. Слова командира, какъ ни странно, придали мнѣ нѣкоей извращенной увѣренности. Призрачный патріотизмъ и шансъ на геройскую смерть – вотъ единственное, что придавало смыслъ моему скорѣйшему концу. Я уже началъ мысленно готовиться къ схваткѣ, воображая, какъ стану кромсать плазменнымъ мечомъ направо и налѣво этихъ мерзкихъ крыс. Подойдя къ самой кромкѣ битвы, я въ послѣдній разъ оглянулся на маячившіе вдалекѣ силуэты офицеровъ, активировалъ плазменный клинокъ и, собравшись съ духомъ, шагнулъ въ этотъ адъ. Я тотчасъ же очутился въ самомъ эпицентрѣ кровавой мясорубки. Солдаты накалывали скрессовъ на штыки, поливали ихъ огнемъ; тѣ въ отвѣтъ рубили направо и налѣво, стрѣляя изъ своихъ грубыхъ самопаловъ. Земля дрожала отъ взрывовъ бомбъ и снарядовъ, танки изрыгали пламя и сами же въ немъ погибали. Надъ головами съ ревомъ проносились корабли, ведя перекрестный огонь какъ по пѣхотѣ, такъ и другъ по другу. Настоящая преисподняя, бездна, что глянула въ меня въ отвѣтъ.Я растерянно озирался, не решаясь вступить въ схватку, какъ вдругъ ощутилъ резкій толчокъ въ спину и рухнулъ на землю. Мечъ вылетѣлъ изъ руки. Въ паникѣ обернувшись, я увидѣлъ его. Того самаго безумнаго крыса съ жуткой, растянутой до ушей улыбкой, что преслѣдовалъ меня прежде.

– Найджелъ, какая встрѣча! А я ужъ, признаться, заскучалъ… – проскрипѣлъ онъ, растягивая въ жуткой улыбкѣ свою пасть, усеянную кривыми, желтыми зубами. Въ его маленькихъ, черныхъ глазкахъ плясали безумные огоньки. Грязь и кровь запеклись на его спутанной шерсти, а отъ самодѣльной брони, сколоченной изъ какихъ-то ржавыхъ железякъ, несло падалью и порохомъ.

Онъ медленно, съ наслажденіемъ поднялъ свой зазубренный клинокъ, похожій скорѣе на большой тесакъ для раздѣлки мяса, и двинулся въ мою сторону. Каждый его шагъ былъ пропитанъ угрозой, каждое движеніе говорило о его намѣреніи пронзить меня насквозь.

– Держись отъ меня подальше! – вскрикнулъ я, и въ голосе моемъ звучали паническія нотки. Лихорадочно оглянувшись, я увидѣлъ въ полуметрѣ отъ себя спасительный блескъ плазменнаго меча.

Не раздумывая ни секунды, я бросился къ нему, по-пластунски проползая по кровавой грязи, смешанной съ гильзами и осколками. Пальцы мои, дрожа, сомкнулись на рукояти. Съ характернымъ шипѣніемъ изъ нея вырвался сгустокъ яркой, голубой плазмы. Я направилъ его въ сторону надвигающагося безумца.

– Не подходи! Я буду драться! – выкрикнулъ я, силясь придать голосу твердость, но предательская дрожь выдавала мой страхъ съ головой.

Скрессъ остановился. Его маленькіе глазки съ любопытствомъ оглядели мое оружіе. На его морде отразилось нѣчто, похожее на дьявольское удовольствіе.

– О-о-о… Вижу, ты раздобылъ новую игрушку. Что жъ, такъ будетъ даже занятнѣе.

Онъ вновь двинулся на меня, упиваясь моимъ страхомъ, заставляя меня пятиться, отползать назадъ по скользкой землѣ, словно червь.

– Я сказалъ – НАЗАДЪ! – въ отчаяніи взвизгнулъ я и, собравъ остатки мужества, сдѣлалъ выпадъ мечомъ въ его сторону. Но тотъ съ кошачьей ловкостью отпрыгнулъ назадъ и разразился хриплымъ, безумнымъ смѣхомъ, что эхомъ прокатился надъ полемъ брани.

– ДА! ДА! Вотъ такъ! Продолжай трепыхаться! Обожаю, когда жертва ощущаетъ всю свою безпомощность! ХА-ХА-ХА-ХА! Ну же, давай! Попробуй достать меня! Я даже позволю тебѣ встать на ноги!

Страхъ лишилъ меня способности двигаться. Я лишь отползъ еще немного, пока спина моя не уперлась во что-то твердое – въ развороченную гусеницу подбитаго танка. Взглянувъ вверхъ, я натыкаюсь на безжизненное, закопченное дуло, смотрящее въ такое же свинцовое, дымное небо. Поднявшись, шатаясь, на дрожащихъ ногахъ, я, едва не срываясь на визгъ, прохрипѣлъ:

– Да пошелъ ты къ черту!

Собравъ послѣднія крупицы ярости отчаянія, я вновь ринулся на него, замахнувшись плазменнымъ мечомъ. Но скрессъ, подобно злобному духу, снова увернулся отъ моего неуклюжаго выпада. На этотъ разъ, однако, онъ не ограничился защитой. Въ то время какъ мой клинокъ просвистѣлъ въ воздухѣ, его ржавый тесакъ молніей метнулся впередъ, оставляя на моемъ тѣлѣ два глубокихъ, жгучихъ пореза – одинъ на плечѣ, другой на боку.

– А-А-А-АЙ! – взвылъ я отъ нестерпимой боли, инстинктивно отскакивая назадъ.

Свободной лапой я коснулся раны на боку и тотчасъ же отдернулъ ее, увидѣвъ на пальцахъ свою собственную алую, горячую кровь. Зрѣлище это поразило меня, словно ударъ молніи. Въ одну ужасную секунду до меня дошла вся неотвратимость происходящаго: я могу умереть. Здѣсь. Сейчасъ. Этотъ безумецъ не играетъ со мной. Онъ убьетъ меня.

– Не подходи! – вопль мой прозвучалъ жалко и тонко.

Развернувшись, я попытался бѣжать, но подлый крысенышъ оказался проворнѣе. Его клинокъ полоснулъ меня по ногѣ, и я съ громкимъ стономъ рухнулъ лицомъ въ грязь. Боль пронзила все мое существо, и я закричалъ – дико, пронзительно, какъ раненый звѣрь. Кое-какъ подобравъ выпавшій мечъ, я, о слѣпленный агоніей, началъ безразборно махать имъ во всѣ стороны, въ тщетной надеждѣ зацѣпить своего мучителя. Но тщетно. Мерзавецъ былъ слишкомъ ловокъ.

– КАКАЯ СЛАДКАЯ АГОНІЯ! Я ЧУВСТВУЮ ТВОЙ СТРАХЪ ПЕРЕДЪ НЕИЗБѢЖНЫМЪ! ХА-ХА-ХА!

Паника окончательно овладѣла мной. Я кричалъ отъ ужаса и боли, безпомощно молотя мечомъ по воздуху и пытаясь уползти, убраться подальше отъ этого маньяка.

– А-а-а-а-а! Отстань отъ меня! Отстань! Оставь меня въ покоѣ! – кричалъ я, захлебываясь слезами и всхлипами.

Но въ отвѣтъ раздавался лишь его сумасшедшій хохотъ. Онъ наслаждался моими страданіями, медленно приближаясь, чтобы нанести очередной ударъ. Я сдѣлалъ послѣднюю, отчаянную попытку замахнуться, но онъ вновь увернулся и его тесакъ съ глухимъ стукомъ опустился на мою руку, державшую мечъ. Крикъ боли вырвался изъ моей груди. Пальцы разжались, и плазменный клинокъ, погаснувъ, вылетѣлъ изъ руки и утонулъ въ грязи. Все было кончено. Я остался одинъ на одинъ съ этимъ монстромъ, безоружный, истекающій кровью.

– НУ ЧТО ЖЪ?! ВСЕ?! ЗАЩИЩАТЬСЯ БОЛѢЕ НѢЧЕМЪ? ТЕПЕРЬ ТЫ МОЙ…

Воля къ жизни иссякла. Остались лишь слезы и всепоглощающій ужасъ неминуемой смерти. Я горько зарыдалъ, инстинктивно моля о пощадѣ, ибо ничего другого не оставалось, кромѣ какъ взывать къ милосердію врага, который такъ легко повергъ меня во прахъ.

– Хватитъ… Умоляю… Перестань… Не убивай… Я сдаюсь… – каждое слово давалось мнѣ съ трудомъ, перемешиваясь съ горькими, душащими слезами. Я лежалъ въ грязи, жалкій и поверженный, и единственное, на что у меня еще хватало силъ – это молить о пощадѣ.

Его уродливая морда расплылась въ еще болѣе широкой, торжествующей улыбкѣ. Онъ приложилъ свою искалѣченную лапу къ рваному уху, дѣлая видъ, будто не разслышалъ моего лепета.

– ЧЕГО-ЧЕГО? СДАЕ-Е-ЕШЬСЯ-Я-Я? НУ-КА, ПОВТОРИ ПОГРОМЧЕ!

– Я… я сдаюсь… Прошу, не причиняй мнѣ больше боли… Я… я сдѣлаю все, что угодно, только, пожалуйста, не бей меня больше… Не лишай жизни…

Отвѣтомъ мнѣ былъ новый взрывъ безумнаго хохота. Казалось, звуки эти проникаютъ мнѣ подъ кожу, заражая своимъ безуміемъ. Онъ упивался моимъ униженіемъ, смакуя каждое мгновеніе своего тріумфа.

– А КАКЪ ЖЕ ЧЕСТЬ И ДОСТОИНСТВО?! А КАКЪ ЖЕ ГЕРОЙСКАЯ СМЕРТЬ ЗА КОРОЛЯ И ВѢРУ?! НЕУЖЕЛИ ТЫ ГОТОВЪ ПРОМѢНЯТЬ ВСЕ ЭТО НА СВОЮ ЖАЛКУЮ, НИКЧЕМНУЮ, ПОЛНУЮ СТРАХА И УЖАСА ЖИЗНЬ?!

– Д-да… Я… я просто хочу жить! Я не хочу умирать! Мнѣ страшно… Боль… мученія… Я просто хочу вернуться домой и забыть все это, какъ страшный сонъ!

Пока я, захлебываясь слезами, изливалъ ему свою душу, звуки битвы вокругъ неуловимо измѣнились. Побѣдные кличи моихъ соотечественниковъ стихли, уступивъ мѣсто воплямъ боли и отчаянія.

– О-О-О… ВЕРНУТЬСЯ ДОМО-О-ОЙ… – онъ тянулъ слова, будто пробовалъ ихъ на вкусъ, какъ опытный сомельé пробуетъ старое вино. – ХОЧЕШЬ ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ, ДА? КЪ МАМОЧКѢ И ПАПОЧКѢ?

Я приподнялъ голову и увидѣлъ то, что заставило мое и безъ того ледяное сердце сжаться еще сильнѣе. Наши солдаты отступали. Нѣтъ, они бѣжали! Скрессы, словно вырвавшаяся изъ преисподней орда, съ новой, удесятеренной яростью бросились впередъ.

– А СЪ ЧЕГО ТЫ ВЗЯЛЪ, ЧТО Я ЗАХОЧУ ТЕБЯ ОТПУСКАТЬ, М-М-М? МОЖЕТЪ, МНѢ ХОЧЕТСЯ ЗАБРАТЬ ТЕБЯ СЪ СОБОЙ И ПЫТАТЬ! ДОЛГО! МУЧИТЕЛЬНО!

Ихъ грубые самопалы изрыгали огонь безъ передышки, косыя сабли и тесаки кромсали плоть. Солдаты въ синихъ мундирахъ падали одинъ за другимъ, захлебываясь собственной кровью. Тѣ, кто еще нѣсколько минутъ назадъ героически шелъ впередъ, теперь въ паникѣ отступали, бросая оружіе, пытаясь спасти свои жизни. Но спасенія не было.

– Пожалуйста, не надо! – мой голосъ сорвался на дѣтскій плачъ.

– НА-А-АДО, НАЙДЖЕЛЪ! НАДО! ВЪ КОНЦѢ КОНЦОВЪ, ЧТО ТЫ МНѢ СДѢЛАЕШЬ? ЗАПЛАЧЕШЬ? ХА-ХА-ХА!

Линія фронта, еще недавно казавшаяся незыблемой, рушилась на моихъ глазахъ. Все мое существованіе, вся моя жалкая жизнь, всѣ мои страданія – все это теряло смыслъ передъ лицомъ надвигающейся катастрофы. Мы проигрывали. Нашъ великій походъ, наша священная война – все летело въ тартарары. И я, Найджелъ, жалкій, сломленный ефрейторъ, былъ тому живымъ свидѣтелемъ. Мое личное пораженіе слилось съ пораженіемъ всей арміи, превращаясь въ одинъ сплошной, безконечный кошмаръ.

– ПРИЗНАЙСЯ, НАЙДЖЕЛЪ, ТЫ – НИЧТОЖЕСТВО! ДАЖЕ ЕСЛИ БЫ У ТЕБЯ БЫЛИ ВСѢ ШАНСЫ НА ПОБѢДУ, ТЫ БЫ ВСЕ РАВНО ИХЪ УПУСТИЛЪ! ЗНАЕШЬ, ПОЧЕМУ?

Я молчалъ, парализованный ужасомъ, не въ силахъ вымолвить ни слова. Скрессы настигали моихъ товарищей, валили на землю, добивали съ жестокостью, отъ которой стыла кровь въ жилахъ. Весь міръ вокругъ обратился въ кровавое месиво, въ адскую симфонію смерти, и я былъ лишь маленькой, безпомощной нотой въ этой ужасной партитурѣ.

– ПОТОМУ ЧТО ТЫ ССЫКЛО! ТРУСЪ! ТЫ БОИШЬСЯ ДАЖЕ СОБСТВЕННОЙ ТѢНИ, НЕ ГОВОРЯ УЖЪ О ТОМЪ, ЧТОБЫ ПРИЧИНИТЬ КОМУ-ТО РЕАЛЬНЫЙ ВРЕДЪ! ТЫ – ВОЛКЪ БЕЗЪ КЛЫКОВЪ И КОГТЕЙ! ЭТАЛОНЪ ОМЕГИ ВЪ СТАѢ! ХА-ХА-ХА!

Зажмурившись и поджавъ уши, я безропотно сносилъ этотъ потокъ помоевъ. Каждое слово его впивалось въ душу, причиняя боль куда болѣе сильную, чѣмъ порезы на моемъ тѣлѣ. Въ это самое время вокругъ насъ стало стихать бряцаніе оружія. Бой отодвигался все дальше, но вмѣсто него я услышалъ новые звуки: тяжелое дыханіе, хриплые смѣшки и шаркающіе шаги. Скрессы, празднуя свою побѣду, подтягивались къ намъ, образуя вокругъ живое, смердящее кольцо. Они съ жаднымъ любопытствомъ взирали на разыгрывающееся передъ ними представленіе.

– И ПОЭТОМУ ТЫ ЗДѢСЬ, МОЛИШЬ МЕНЯ О ПОЩАДѢ, СЛОВНО Я – ТВОЙ БОГЪ, ИБО ТЫ НЕ ВЛАСТЕНЪ ДАЖЕ НАДЪ СОБОЙ! НО ЗНАЕШЬ ЧТО? ПОЩАДЫ НЕ БУДЕТЪ.

– Ч-что?.. – пролепеталъ я, и сердце мое ухнуло въ бездну.

– ЗНАЕШЬ ПОЧЕМУ? ПОТОМУ ЧТО ТРУСЫ, ВЪ СТРЕМЛЕНІИ ИЗБѢЖАТЬ НЕПРІЯТНОСТЕЙ, ПОЛУЧАЮТЪ ИХЪ ВДВОЙНѢ! ОНИ ПОДСТАВЛЯЮТЪ ТѢХЪ, КТО НА НИХЪ НАДѢЯЛСЯ, А ВЪ НАГРАДУ ПОЛУЧАЮТЪ БЕЗСЛАВНУЮ, ПОЗОРНУЮ И КРА-А-АЙНЕ МУЧИТЕЛЬНУЮ СМЕРТЬ! ХА-ХА-ХА!

– Н-нѣтъ! – вскрикнулъ я въ ужасѣ, пытаясь вырваться, но его когтистая лапа лишь крѣпче впилась въ мое плечо, причиняя нестерпимую боль.

– ДА! НАЙДЖЕЛЪ! ДА! ТЫ ПОЛАГАЛЪ, ЧТО СТОИТЪ ЛИШЬ ЗАЖМУРИТЬСЯ – И ВСѢ ПРОБЛЕМЫ ИСЧЕЗНУТЪ САМИ СОБОЙ? ТЫ ДѢЙСТВИТЕЛЬНО ДУМАЛЪ, ЧТО СМОЖЕШЬ УДРАТЬ СЪ ПОЛЯ БОЯ, ПОКА ДРУГІЕ ПРОЛИВАЮТЪ ЗДѢСЬ КРОВЬ?! НѢТЪ, НАЙДЖЕЛЪ! САМА СУДЬБА ВЪ МОЕМЪ ЛИЦѢ ЯВИЛАСЬ, ДАБЫ ПОКАРАТЬ ТЕБЯ ЗА ТВОЕ МАЛОДУШІЕ!

Послѣднія его слова прозвучали какъ смертный приговоръ. Я не успѣлъ даже вскрикнуть, какъ два его когтя, острыхъ и грязныхъ, съ хрустомъ вонзились въ мои глаза. Миръ взорвался. Такой боли я не испытывалъ никогда. Это было не похоже ни на что: словно мнѣ въ голову влили раскаленный свинецъ, словно тысячи иглъ одновременно пронзили мой мозгъ.

– У СТРАХА ГЛАЗА ВЕЛИКИ, НАЙДЖЕЛЪ! ХА-ХА!

Онъ надавилъ сильнѣе. Когти прорвали мягкія ткани глазныхъ яблокъ, погружаясь все глубже, достигая, казалось, самаго дна черепа. Новая волна мучительной, невыносимой агоніи захлестнула меня, вырвавъ изъ груди вопль, который былъ скорѣе похожъ на предсмертный хрипъ раненаго звѣря.

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Я кричалъ, пока хватало воздуха въ легкихъ, пока когти пронзали и рвали живую плоть моихъ глазъ. Вокругъ раздавался одобрительный гулъ и смѣхъ толпы скрессовъ, но я уже почти не слышалъ ихъ. Вся вселенная сузилась до этой всепоглощающей, сводящей съ ума боли. А потомъ… потомъ наступила тьма. Не просто тьма, а абсолютная, непроницаемая чернота. Боль никуда не ушла, она продолжала пульсировать въ пустыхъ глазницахъ, но къ ней прибавился новый, куда болѣе страшный ужасъ. Я ослѣпъ. Навсегда. Осознаніе этого было страшнѣе любой физической муки. Я продолжалъ кричать, извиваясь въ грязи, сотрясаясь въ конвульсіяхъ, но теперь мои крики были обращены не къ мучителю, а къ этой безконечной, вязкой пустотѣ, въ которую превратилась моя жизнь

– АХХХ! КАКОЙ ПРЕКРАСНЫЙ СТОНЪ БОЛИ! ТЫ МОГЪ БЫ СТАТЬ ОТЛИЧНЫМЪ СЛУГОЙ МОРБОСА, НО ВОТЪ БѢДА, МЫ НЕ БЕРЕМЪ ВЪ СВОИ РЯДЫ МАЛОДУШНЫХЪ ТРУСОВЪ.

Въ безконечной чернотѣ, сотканной изъ боли, я почувствовалъ прикосновеніе холоднаго металла къ своему уху. Знакомый запахъ ржавчины и крови. Онъ снова взялся за свой тесакъ. Я почувствовалъ, какъ грубые пальцы схватили меня за ушную раковину, оттянули ее, и лезвіе съ пилящимъ, тошнотворнымъ звукомъ начало отдѣлять плоть отъ черепа. Боль была острой, рвущей, но уже не такой всепоглощающей, какъ прежде. Она стала лишь еще одной нотой въ этой ужасной симфоніи моихъ страданій. Хрустъ хряща, и мое правое ухо отдѣлилось отъ головы. Горячая кровь хлынула по шеѣ. Я замычалъ, пытаясь кричать, но звуки застревали гдѣ-то въ глубинѣ, въ самомъ нутрѣ моего истерзаннаго существа. Не успѣлъ я опомниться, какъ та же участь постигла и мое лѣвое ухо. Миръ звуковъ сталъ глухимъ, ватнымъ. Я пересталъ различать отдѣльные крики и смѣхъ толпы, все слилось въ одинъ монотонный, низкочастотный гулъ. А потомъ я почувствовалъ, какъ его пальцы разжимаютъ мои челюсти. Два мягкихъ, теплыхъ комка – мои собственныя уши – были грубо затолканы мнѣ глубоко въ глотку. Рвотный рефлексъ сработалъ мгновенно, но было поздно. Они застряли, перекрывая доступъ воздуха. Я началъ задыхаться.

– ММФФХМ… – мычалъ я, корчась въ агоніи. Изъ пустыхъ глазницъ текли кровавыя слезы, смѣшиваясь съ грязью и потомъ на щекахъ.

Сквозь пелену удушья и боли до меня донесся его голосъ, искаженный, будто доносящійся изъ-подъ толщи воды:

– …РА…ТСЯ …СТЬ С…СТВЕННЫЕ …ШИ? СУ… ПО С…НАМЪ, ДА! ХАХАХА!

Я почувствовалъ трескъ разрываемой ткани. Мой мундиръ, моя послѣдняя защита, былъ сорванъ съ меня. Холодный, сырой воздухъ коснулся моей обнаженной груди и живота. Затѣмъ – прикосновеніе его грязныхъ, шершавыхъ лапъ. Они медленно, съ наслажденіемъ скользили по моей кожѣ, по моему мягкому мѣху. Отъ этихъ прикосновеній по тѣлу пробѣгала дрожь отвращенія и ужаса.

– …ОЙ М…ГКІЙ М…ХЪ! …ОГАТЬ …БЯ НАСТ…ЩЕЕ …ОВОЛЬСТВІЕ! …НѢ ХО…ТСЯ …ЫТЬ ВН…ТРИ… ВН…ТРИ …БЯ! ВН…ТРИ …ЕЙ ПЛ…ТИ! Я Х…ЧУ …ѢЛАТЬ ИЗЪ …ЕЙ ШКУРЫ …УБУ! ХАХАХА!

– Мффхх! – это все, что я могъ издать въ отвѣтъ, захлебываясь и теряя сознаніе отъ боли.

И въ этотъ моментъ я ощутилъ новый, ни съ чѣмъ не сравнимый ужасъ. Острый, холодный предметъ – его кинжалъ – съ силой вошелъ мнѣ въ животъ, чуть ниже реберъ. Боль была такой, что на мгновеніе померкли всѣ предыдущія мученія. Она была абсолютной. Но онъ не остановился. Лезвіе начало двигаться, вспарывая мою плоть, разрѣзая мышцы и кожу, медленно продвигаясь отъ грудины къ паху. Я почувствовалъ, какъ хлынула горячая кровь, заливая все вокругъ. А потомъ – леденящій холодъ воздуха, коснувшійся моихъ внутренностей. Этотъ безумный палачъ засунулъ свои лапы внутрь моего живота и съ силой раздвинулъ края раны. Въ этотъ послѣдній мигъ, на грани между жизнью и смертью, боль отступила. Тьма передо мной начала расступаться. Я увидѣлъ свѣтъ. Я увидѣлъ свой домъ, залитый теплымъ, солнечнымъ свѣтомъ. Я увидѣлъ свою семью. Они улыбались мнѣ. Они звали меня. Звали домой…

– …ХХХХ НАЙ…ЕЛЪ…ТЫ …Е ЛУЧ…ЕЕ ТВ…РЕНІЕ! ТЫ МНѢ …ПОДНЕСЪ ЛУЧ…ІЙ …ДАРОКЪ! Д…ВАЙ …ЛЬЕМСЯ В…ЕДИННО!

Гулкій, искаженный голосъ доносился откуда-то издалека, изъ-за непроницаемой пелены, отдѣлившей меня отъ міра. Въ этотъ моментъ я почувствовалъ послѣднее, самое мерзкое оскверненіе. Что-то теплое, склизкое и твердое вошло въ разорванную рану на моемъ животѣ, грубо вторгаясь въ мое нутро, туда, гдѣ еще теплились послѣдніе остатки жизни. Оно начало двигаться внутри меня – назадъ и впередъ, впередъ и назадъ – въ омерзительномъ, животномъ ритмѣ. Толчки отдавались по всему моему истерзанному тѣлу, и каждый изъ нихъ былъ новой волной униженія и гадливости.

– …ХХ! НАЙ…ЕЛЪ! ДА! ДА! …ЩЕ НЕМНО… И Я КОН…У!

Но мнѣ уже было все равно. Ощущенія внѣшняго міра постепенно угасали, растворяясь въ нарастающемъ бѣломъ шумѣ. Глухіе удары моего сердца, еще недавно отчаянно бившагося въ груди, становились все тише, все рѣже. Удушье, вызванное собственными ушами въ глоткѣ, отступило, потому что потребность въ воздухѣ исчезала. Я пересталъ чувствовать холодъ сырой земли. Пересталъ ощущать липкую грязь и кровь на своей кожѣ. Все это осталось гдѣ-то тамъ, въ мірѣ, который больше не принадлежалъ мнѣ. Образы, что звали меня домой, становились все ярче, все реальнѣе. Свѣтъ, что я видѣлъ передъ собой, разгорался, заполняя собой всю пустоту, въ которую превратилось мое сознаніе. Это былъ не слѣпящій, а теплый, ласковый, обволакивающій свѣтъ. Въ немъ не было боли. Въ немъ не было страха. Контуры тѣла начали расплываться. Я чувствовалъ, какъ мои пальцы, мои руки, ноги – все мое истерзанное естество – постепенно теряетъ плотность, превращаясь въ частицы этого свѣта. Послѣдній, слабый ударъ сердца… и тишина…

Цена силы

Вечер сей увенчался балом, коего великолепие и пышность не знали границ, где собрался цвет общества, дамы прелестные в нарядах своих и мужья их, исполненные достоинства. Но, увы, ни одна из юных прелестниц не удостоила меня танцем; мой титул, столь скромный в сравнении с прочими, и амбре простолюдина, что, как видно, исходил от меня, смешали меня с последним из смердов. Однако ж, я, будучи натурой не склонной к унынию, старался во всем отыскивать проблески света. Пусть не удалось мне блеснуть на паркете, зато я насытил чрево свое яствами изысканными и возвращался в родной Редсвиль, благодушно поглаживая туго набитый живот.Печально, что празднество сие подошло к концу, ибо, не взирая на мою чистую кровь и рыжую масть, в собственном владении меня не жаловали, словно пса шелудивого, что было крайне прискорбно. Хоть и ношу я титул барона, но власти реальной не имею, ибо никто ее не признает. Виной тому – ложные слухи и домыслы, будто бы я, папенькин сынок, прожигаю наследие предков на балах да в пьянстве! Сие есть гнусная клевета! Пусть я и не дурак выпить, и загулять могу, но не до такой же степени, чтобы "пропить поместье"! В конце концов, я лис, и меру знаю.Посему, хоть и не посвящаю я столько времени управлению, как батюшка мой, но все же уделяю внимание нуждам крестьянским. Недавно, к примеру, двое мужланов заспорили о свинье: двое хряков, сбежав в лес, случайным образом произвели на свет порося, и теперь холопы не могли решить, кому же принадлежит подросший боров. Я же, явившись, решил их спор! Забрал свинью себе, и за ужином вкусил ее с семейством, тем самым прекратив крестьянский раздор. Но черни благодарности не ведомо: сколько в рот ни клади, все мало! Не пришлось им по нраву мое решение, чуть не взбунтовались, ироды! Благо, моя верная стража живо их утихомирила, преподав урок суровый. С тех пор и не любят меня в моей же вотчине, хотя и до того случалось подобное не раз, но сие мелочи. Главное, что я сыт и возвращаюсь домой в роскошной карете, с книгой занимательной в руках.Так я и ехал, погруженный в чтение, и не заметил, как мы въехали в наше убогое поселение. Опомнился я лишь тогда, когда карета с глухим стуком увязла в луже, прозванной в народе "Бездонной". Извозчик мой, Пит, золотистый ретривер, принялся что есть мочи хлестать лошадей, но все было тщетно. Когда же он в очередной раз дернул вожжи, одно из колес не выдержало и с треском отвалилось. Карета резко накренилась, и я, потеряв равновесие, рухнул на пол вместе с книгой.

– Угх! – прокряхтел я, ощущая непривычную боль в ушибленном боку.

В тот же миг створка окошка отворилась, и в проеме показалась озабоченная морда Пита. Он наклонился, чтобы убедиться в моей целости, и его влажные собачьи глаза впились в меня.

– Господин Чарльз, далее ехать невозможно, колесо отвалилось. Придется вам на своих двоих до поместья добираться.

Потирая ушибленный бок и пытаясь подняться с пола, я возмутился до глубин души. Как это возможно, чтобы благородный господин шлепал по грязи, словно простой мужик? Это же неслыханно!