О снеге, клыках и звёздном свете

— Хорошие травы, — сказал он. Голос у него был сухим и тихим, как шелест страниц старой книги. — Правильно собранные. Правильно высушенные. Твоя мать знала своё дело.

Улла не ответила. Она боялась, что если откроет рот, то заплачет. Вместо этого она просто кивнула и опустила взгляд на свои руки — тонкие, покрасневшие от холода, лежащие на коленях.

— Значит, так, — произнёс Хьярти, и его голос прозвучал нарочито бодро, как у человека, который чувствует, что тишина затянулась, и хочет её разбить.

— У нас есть травы, у нас есть гостья, у нас есть огонь. По-моему, отличный вечер. Осталось только узнать, что привело тебя к нам на самом деле.

Улла подняла глаза и встретилась с его взглядом. Он всё ещё улыбался — но теперь его улыбка была чуть менее широкой, чуть более внимательной. И в его зелёных глазах она прочитала то, чего не ожидала: не подозрение, не насмешку, а искреннее любопытство. Такое, какое бывает у человека, который действительно хочет услышать ответ.

И она — впервые за долгое время — захотела ответить. Не потому что должна. А потому что её спросили. Улла вновь опустила взгляд на свои руки, всё ещё лежащие на коленях, и почувствовала, как тепло очага понемногу возвращает чувствительность замёрзшим пальцам. Кончики их покалывало — то ли от жара, то ли от напряжения, которое никак не желало отпускать. Вопрос Хьярти повис в воздухе, не тяжёлый, не давящий, но ожидающий ответа, и она знала, что рано или поздно он прозвучит. Знала с того самого мгновения, как переступила порог этого дома. И всё же оказалась не готова.

— Меня попросили, — произнесла она наконец, и это была правда. Не вся, разумеется, — вся правда осталась там, за дверью, в тени старой кузницы, в шёпоте Калле, в его пальцах, сжимавших её плечо, — но правда.

— Травы хранились у старой знахарки с нижнего яруса. Она была подругой моей матери. Я подумала мне сказали, что у вас есть раненые. Что среди вас есть лекарь. Я хотела, чтобы они пригодились. Это всё.

Она замолчала и подняла глаза — ровно настолько, чтобы увидеть лицо Хьярти, но не встретиться с ним взглядом. Он слушал, чуть склонив голову к плечу, и в его зелёных глазах плясали отблески пламени — живые, быстрые, как он сам. Когда она закончила, он не ответил сразу. Выдержал крошечную паузу — такую короткую, что никто, кроме неё, возможно, даже не заметил, — и в этой паузе что-то мелькнуло. Не подозрение. Скорее, отметка. Он что-то понял — или почувствовал, — но не стал развивать.

Его взгляд на долю мгновения скользнул в сторону, туда, где у стены сидел Рагнар. Охотник с перевязанным плечом не спал — он вообще, кажется, никогда не спал по-настоящему, только дремал, оставаясь на границе между явью и забытьём. Его глаза, полуприкрытые, блеснули в свете очага, и он едва заметно качнул головой — не Улле, а Хьярти. Движение было настолько мимолётным, что его можно было принять за игру теней. Но Улла заметила. Она всегда замечала такие вещи — жизнь в доме вожака научила её читать не слова, а то, что прячется между ними. Хьярти, в свою очередь, понял безмолвный сигнал и снова повернулся к гостье, и лицо его осталось таким же открытым и приветливым, каким было с самого начала.

— Что ж, — сказал он легко, и его голос разбил затянувшееся молчание, как камень разбивает тонкий лёд, — травы — это хорошо. Травы — это просто замечательно. Особенно когда они подарены от чистого сердца. А если их подарили ещё и по чьей-то просьбе — значит, у нас тут целый заговор доброжелателей. Я всегда знал, что мы неотразимы.

Гуннар за его спиной издал звук, похожий на хмыканье пополам с кашлем, и потянулся за очередной лепёшкой. Арнвид, который всё это время молча сидел в своём углу и методично протирал клинок куском промасленной ткани, на мгновение поднял голову, бросил быстрый взгляд на Уллу и снова уткнулся в работу. Его пальцы, всегда находящиеся в движении, возобновили свой бесконечный танец.

Улла почувствовала, как напряжение, сковывавшее её плечи, чуть ослабело. Совсем немного — ровно настолько, чтобы она могла дышать, не чувствуя, как воздух застревает где-то на полпути к лёгким. Она не знала, поверил ли ей Хьярти. Но он, кажется, решил не допытываться. И за это она была ему благодарна — так благодарна, что даже не пыталась выразить это словами.

А потом — она сама не поняла, как это вышло, — они разговорились. Хьярти спросил её о чём-то пустяковом — то ли о том, какие травы лучше заваривать при простуде, то ли о том, правда ли, что горные волки спят на голых камнях, — и слово за слово беседа потекла сама собой, как ручей, который находит русло без всяких усилий. Улла отвечала сначала коротко, потом всё длиннее, и в какой-то момент поймала себя на том, что говорит — просто говорит, не взвешивая каждую фразу, не ожидая подвоха. Это было странное, почти забытое ощущение, похожее на то, как если бы она вдруг сняла с плеч плащ, который носила годами, и обнаружила, что без него легче.

Она осмелилась задать вопрос — и этот вопрос удивил её саму.

— А вы все такие? — спросила она, и её голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. — Лесные волки, я имею в виду. Вы отличаетесь от нас. Я не могу объяснить, но вы другие.

Хьярти усмехнулся — не ей, а скорее вопросу, — и откинулся назад, опираясь ладонями о расстеленную шкуру. Мелкие косички раскинулись по его плечам, издав странное брякание металла. Улла только сейчас приметила блестящие колечки в его волосах.

— Какие «такие»? — переспросил он с притворной серьёзностью. — Красивые? Остроумные? Скромные до невозможности?

— Разные, — ответила она, и это было самое точное слово, которое она смогла найти.

Хьярти на мгновение задумался. Потом кивнул — скорее себе, чем ей.

— Мы живём иначе, — сказал он. — У нас нет гор. Ну, то есть горы есть, но они далеко, на горизонте, и мы на них не забираемся без нужды. Мы живём под деревьями. Деревья — они как стены, только живые. Они дышат, они пахнут, они шумят, когда ветер. Зимой они укрывают от снега, летом — от солнца. Мы строим дома из дерева, а не из камня. У нас нет кузниц, как у вас, — ну, то есть кузницы есть, но они маленькие, на один горн, и мы не поём с металлом так, как вы. Мы с ним работаем, да, но не живём им.

Он говорил, и Улла слушала, затаив дыхание. Она пыталась представить себе мир, где нет камня, — и не могла. Камень был для неё всем: полом под ногами, стенами вокруг, небом, которое смыкалось над головой скальными сводами. Она родилась среди камня, выросла среди камня и, наверное, умрёт среди камня. А он говорил о деревьях, которые шумят, о земле, которая пружинит под ногами, о воздухе, который пахнет смолой и сыростью, а не льдом и окалиной.

— У нас нет таких больших кланов, как у вас, — продолжал Хьярти. — Есть несколько, но они разбросаны по лесу, и каждый живёт сам по себе. Мы собираемся вместе на праздники и на войну. В основном — на войну. — Он усмехнулся, но в его усмешке мелькнула горечь. — Лес большой. В лесу хватает места всем, если не жадничать. Но жадничают все. И свои, и чужие. Барсы, например. Степные. Да и горные, чего уж там. — Он бросил на неё быстрый взгляд, в котором не было ни упрёка, ни враждебности, — скорее, проверка: не обидится ли? Улла не обиделась. Она слишком хорошо знала, что её клан не безгрешен.

— А ты? — спросила она, не успев подумать, стоит ли спрашивать. — Как ты оказался среди тех, кто пошёл сюда?

Хьярти улыбнулся — на этот раз иначе: мягче, медленнее, как будто вопрос задел что-то глубоко внутри. Он помолчал, прежде чем ответить, и Улла заметила, как его пальцы, обычно подвижные и ловкие, на мгновение замерли.

— Я пошёл за Вальгардом, — сказал он просто. — Он мой вожак. Не в том смысле, что он мне приказывает, — хотя, конечно, приказывает, куда деваться, — а в том, что я сам выбрал за ним идти. Это трудно объяснить. Он молчит почти всё время. Иногда мне кажется, что он вообще не умеет разговаривать, а только делает вид, чтобы его не считали немым. Но когда он говорит — это всегда в точку. И когда он делает — это всегда правильно. Я не встречал таких, как он. Он надёжный. Знаешь это слово? Надёжный. Как скала. Как самое старое дерево в лесу, которое держит корнями всю землю вокруг.

Он замолчал, и в наступившей тишине Улла услышала то, чего не было в его словах, — привязанность, глубокую и спокойную, как подземные воды. Она вдруг подумала о Калле — и мысль эта была острой, как заноза. Калле никогда не говорил о ней так. Калле вообще никогда не говорил о ком-то так — с теплом, с уважением, без тени расчёта. Он говорил о людях либо как о препятствиях, либо как об инструментах. И она — она была инструментом. Полезным, ценным, любимым — но инструментом.

Она отогнала эту мысль, запретила ей быть. Не сейчас. Не здесь.

Время шло незаметно. Огонь в очаге понемногу угасал, и угли подёрнулись седым пеплом. Эйнар, старый следопыт, первым поднялся со своего места, опираясь на копье, как на посох, и коротко кивнул всем присутствующим — жест, заменявший ему прощание. Гуннар последовал за ним, потянувшись так, что суставы его хрустнули, как старые ветки под снегом, и пробормотав что-то о том, что завтра будет тяжёлый день. Арнвид исчез ещё раньше — он вообще исчезал как-то незаметно, будто растворялся в тенях, которые сгущались по углам. Рагнар, всё так же полулёжа у стены, прикрыл глаза и, кажется, действительно заснул — его дыхание сделалось глубоким и ровным, как у человека, привыкшего спать в любых условиях. В зале остались только двое: Улла у очага и Хьярти напротив неё, всё ещё с живым, любопытным блеском в глазах, но уже более спокойный, более тихий, будто ночь понемногу смягчала и его.

Они говорили о пустяках — о том, как в лесу собирают ягоды, о том, правда ли, что горные козы умеют карабкаться по отвесным скалам, о том, смеётся ли когда-нибудь Вальгард. Хьярти рассказал, что видел, как его вожак улыбнулся один раз — и это было так странно и так неожиданно, что Хьярти чуть не поперхнулся. Улла слушала и чувствовала, как внутри неё что-то разжимается — медленно, осторожно, как первый весенний лист, который боится раскрыться, потому что ещё не уверен, что зима действительно ушла.

И в этот момент дверь открылась.

Вальгард вошёл без стука — он никогда не стучал, потому что не видел в этом смысла. Дверь, которую он открыл, была препятствием, а препятствия он привык преодолевать без лишних церемоний. С ним в комнату ворвался холод — густой, колючий, пропитанный запахом снега и далёких вершин, — и пламя в очаге на мгновение присело, будто испугавшись. Снег ещё не растаял на его плечах, а в складках плаща поблёскивали льдинки — мелкие, как слюда, и такие же острые.

Он остановился на пороге и обвёл комнату взглядом. Его глаза — янтарные, глубокие, с тем особенным оттенком, который бывает у сосновой смолы на изломе, — прошли по спящему Рагнару, по очагу, по Хьярти и остановились на Улле.

Она замерла.

Взгляд Вальгарда не был враждебным. Он не был оценивающим — или был, но не так, как у старейшин на совете, которые мерили её полезность и взвешивали её никчёмность. Это был другой взгляд. Он просто смотрел — и видел. Видел её руки, всё ещё сжимающие край плаща. Видел её плечи, чуть приподнятые, как у зверька, готового бежать. Видел её глаза — голубые, слишком большие для этого мира, — которые сейчас смотрели на него с ужасом И неким смятением.

— Кто? — спросил он. Голос его был низким и ровным — не угрожающим, но и не приветливым. Такой голос бывает у того, кто привык получать ответы на свои вопросы.

— Это Улла, — ответил Хьярти, и в его тоне появилась та особая лёгкость, которой он всегда смягчал острые углы. — Она принесла нам травы. Лекарские. От горных. Ну, как бы в знак — он покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, — доброй воли? Гостеприимства? Скажем так: она — первый горный житель, который решил, что мы не кусаемся.

Вальгард перевёл взгляд на Хьярти, потом снова на Уллу. Он ничего не сказал. Просто стоял и смотрел, и в этом молчании было что-то, от чего Улле стало трудно дышать. Не потому, что он был огромен, — хотя он был огромен, она видела это ещё днём, и сейчас, вблизи, он казался ещё больше, почти неестественно большим для замкнутого пространства комнаты. И не потому, что он был чужаком, — хотя он был чужаком, и каждая деталь его облика кричала об этом: и бурые волосы, и чёрный подшёрсток, видневшийся у ворота, и запах леса, который витал вокруг него, несмотря на холод. Нет. Ей стало трудно дышать, потому что она вдруг поняла: он знает. Не то чтобы он мог прочитать её мысли или угадать, кто именно послал её сюда. Но он чувствовал — так же ясно, как она чувствовала его взгляд, — что её слова неполны. Что за ними стоит что-то ещё. Что она пришла сюда не только ради трав.

— Меня попросили прийти, — сказала она, и голос её дрогнул. Она повторила те же слова, что говорила Хьярти, но сейчас, под взглядом Вальгарда, они прозвучали иначе: пусто, неубедительно, как треснувший колокол. — Я только хотела помочь. У вас есть раненые. У нас есть травы. Я не я не сделала ничего плохого.

Вальгард ничего не ответил. Его лицо — крупное, с резкими чертами, с тяжёлой челюстью и глубокими тенями под скулами — осталось неподвижным. Только янтарные глаза на мгновение сузились — и этого хватило. Улла почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось. Не надежда — надежды у неё почти не осталось. Что-то другое. Чувство, что она может сидеть здесь, у этого очага, среди этих людей, и быть просто собой. Что она может не прятаться. Что ей рады.

Это было неправдой. Ей не были рады. Этот огромный молчаливый человек смотрел на неё — и видел ложь. Не всю, но достаточно. И от этого взгляда ей хотелось исчезнуть, раствориться, стать невидимой, какой она была всегда.

Она вскочила. Движение вышло резким, неловким — её колено задело край миски, и та покачнулась, но не упала. Свёртка с травами у неё больше не было — он остался у Эйнара, — и она не знала, куда деть руки. Она сжала их перед собой, переплела пальцы — и тут же разжала.

— Мне пора, — сказала она, и слова её прозвучали слишком быстро, слишком сбивчиво. — Уже поздно. Инга будет волноваться. То есть — Она запнулась, понимая, что Инга, скорее всего, даже не заметила её отсутствия, и от этого осознания ей стало ещё хуже. — Спасибо за за то, что выслушали. Я пойду.

Она направилась к двери — не шла, почти бежала, хотя ноги её были ватными и непослушными. Проходя мимо Вальгарда, она невольно вдохнула — и уловила его запах: хвоя, мороз, звериная шерсть и что-то ещё.., что-то древнее и дикое, от чего её собственный зверь, глубоко внутри, на мгновение поднял голову. Она не посмотрела на Вальгарда. Не смогла. Только дёрнула дверь на себя — та оказалась тяжелее, чем прежде, — и выскользнула наружу, в спасительный холод.

Дверь закрылась за ней с глухим стуком.

В гостевом доме на несколько секунд воцарилась тишина. Пламя в очаге, присевшее от сквозняка, снова выпрямилось и заплясало на углях. Хьярти смотрел на дверь, за которой исчезла Улла, и его лицо было необычно серьёзным — без улыбки, без обычной насмешливой искорки в глазах. Он не осуждал её. Он вообще редко осуждал людей — это требовало уверенности в собственной правоте, а он никогда не был в ней уверен. Но он видел. Видел, как она сжалась под взглядом Вальгарда, как её голос надломился, как она сорвалась с места и выбежала, будто за ней гнались. И ему было жаль. Не потому, что она была слаба или напугана, — а потому, что она, кажется, не привыкла к тому, чтобы ей были рады. И когда ей показалось, что здесь — не рады, она убежала. Потому что бегство было единственным, чему её научили.

Вальгард всё ещё стоял у двери. Он не двигался. Его взгляд был устремлён туда же, куда и взгляд Хьярти, — на дверь, за которой растворилась в темноте тонкая фигурка девушки со свёртком, пахнущим материнскими травами. Потом он перевёл глаза на Хьярти.

— Она лгала, — сказал он. Не вопрос — утверждение.

— Да, — согласился Хьярти. — Но не во всём. Травы настоящие. И мать у неё, похоже, действительно была лекарем.

Вальгард помолчал. Потом прошёл к очагу и опустился на шкуру — ту самую, где только что сидела Улла. Тяжело, грузно, как садится большой зверь после долгого перехода.

— За ней кто-то стоит, — сказал он.

— Я тоже так подумал, — кивнул Хьярти. — Но она не шпионка. Во всяком случае, не по своей воле. Ты видел её лицо? Она испугалась не того, что мы её раскроем. Она испугалась того, что мы ей не поверим. Что мы её прогоним. Это другое.

Вальгард посмотрел на него долгим взглядом. Потом отвёл глаза к огню и ничего не ответил. Но Хьярти, который знал его дольше и лучше, чем кто-либо другой в этом отряде, понял: он согласен. И он запомнит эту девушку. И этот свёрток. И этот запах трав, который всё ещё витал в воздухе, смешиваясь с дымом и теплом умирающего очага.

Хьярти откинулся на шкуру и уставился в потолок. Мысли его были далеко — там, за дверью, на тёмных каменных переходах, по которым сейчас, возможно, бежала Улла, не разбирая дороги. Ему хотелось бы догнать её. Сказать, что всё в порядке. Что он не злится. Что он вообще никогда не злится — это требует слишком много сил. Но он знал, что не догонит. Не сейчас. Может быть, позже. Может быть, завтра. Если она вообще захочет снова сюда прийти.

Вальгард протянул руку к огню — огромную ладонь, которая в свете пламени казалась выкованной из бронзы. Он долго смотрел в угли, и тени плясали на его лице.

— Завтра, — сказал он наконец, и это слово прозвучало, как приговор.

Хьярти не стал спрашивать, что он имеет в виду. Он и так знал. Завтра их ждал совет. Завтра их ждал вожак. Завтра их ждала она — та, ради которой они проделали весь этот путь. И завтра, возможно, всё изменится. А пока — у них была эта ночь, этот огонь и это молчание, которое для Вальгарда всегда говорило больше, чем слова.

Частьшестая. Невидимаячерта.

Улла выскользнула из гостевого дома в морозную тьму, и дверь закрылась за ней с тем глухим, окончательным стуком, который отрезал тепло и свет, оставив её одну наедине с ветром. Холод немедленно обнял её за плечи ледяными ладонями, забрался под плащ, под шерстяную тунику, коснулся разгорячённой после очага кожи. Она не замечала. Она почти бежала, не разбирая дороги, и каменные переходы, залитые серебристым светом луны, казались ей незнакомыми, чужими, будто она шла по чужому поселению, а не по тому, где прожила всю жизнь.

Она не понимала, почему убежала. Вернее, понимала, но не хотела признаваться себе. Этот огромный молчаливый человек — Вальгард — посмотрел на неё, и в его глазах она прочла то, чего боялась больше всего: что её видят насквозь. Что её вежливые слова, её полуправда о травах, её нервные пальцы, теребящие край плаща, — всё это для него прозрачно, как лёд на мелкой воде. Она не привыкла, чтобы её видели. Она привыкла быть тенью, незаметным приложением к чужой жизни, и когда чей-то взгляд вдруг проник дальше поверхности, это оказалось болезненным — как будто с неё содрали кожу, оставив обнажённые нервы.

Снег скрипел под сапогами, и этот скрип казался ей оглушительным. Луна висела над пиками — огромная, ледяная, похожая на слепой глаз, который смотрит на мир без всякого выражения. Улла бежала, сама не зная куда, — ей просто нужно было оказаться как можно дальше от этого дома, от этого взгляда, от этого чувства, что она совершила что-то непоправимое.

Она не заметила, как из тени у старого зернохранилища отделилась фигура.

— Улла.

Голос был знакомым до дрожи — она узнала бы его из тысячи, из темноты, из-под земли. Но сегодня в нём звучало что-то новое. Не ласка, не нетерпение — что-то острое, как лезвие, спрятанное в бархатных ножнах. Она остановилась так резко, что снег брызнул из-под ног. Сердце, и без того колотившееся где-то у горла, пропустило удар. Медленно, очень медленно она повернулась.

Калле стоял в двух шагах от неё, и лунный свет падал на его лицо, разрезая его пополам: одна половина — серебряная, почти призрачная, вторая — угольно-чёрная, без единой детали. Он был в том же плаще, что и всегда, но сейчас этот плащ казался ей не одеждой, а частью ночи, которая обернулась вокруг него и не желала отпускать. Он не улыбался. Он вообще не делал ничего — просто стоял и смотрел, и в его серых глазах, обычно таких живых и цепких, сейчас плескалось что-то холодное, как вода в проруби.

— Ты долго, — произнёс он. Те же слова, что и всегда. Но тон был другим. Раньше он говорил это с лёгкой укоризной, смешанной с теплом, — так, будто скучал. Теперь это прозвучало как обвинение.

— Я — начала Улла и осеклась. Её голос, ещё минуту назад звучавший в тепле гостевого дома, теперь казался ей чужим, сдавленным, будто горло перехватило невидимой рукой. — Я была у них. Ты же сам просил. Я передала травы.

Калле шагнул ближе. Теперь между ними оставалось не больше вытянутой руки. Он был выше неё почти на голову, и ей пришлось задрать подбородок, чтобы видеть его лицо. Его запах — сухая хвоя, нагретая кожа и что-то металлическое, похожее на кровь, — ударил ей в нос, и она невольно отшатнулась.

— Я знаю, что ты передала травы, — сказал он тихо, почти ласково. Но эта ласковость была неправильной. Она была как шкура, натянутая на острые углы. — Я спросил другое. Что ты узнала? О чём они говорили? Сколько у них оружия? Каков их вожак вблизи? — Он сыпал вопросами, и каждый из них был как камень, брошенный в затылок. — Ты сидела там полночи. Ты должна была услышать хоть что-то.

Улла молчала. Она пыталась вспомнить — и не могла. В голове был только туман: тепло очага, смех Хьярти, его рассказы о лесе, о деревьях, о том, как они живут. Она не запоминала ничего из того, что могло бы пригодиться Калле. Она вообще не думала о нём там. Она забыла о нём — на час, на два, на целую маленькую вечность, — и это было самым большим предательством, которое она могла совершить.

— Они — пролепетала она, отводя взгляд, — они просто разговаривали. О лесе. О деревьях. О том, как они живут. Рыжий рассказывал, а остальные слушали. Я не я не спрашивала про оружие. Я не могла. Это было бы подозрительно.

Тишина, наступившая после её слов, была страшнее любого крика. Калле смотрел на неё сверху вниз, и лунный свет больше не казался серебряным — он был мертвенным, как кожа утопленника. Его ноздри чуть раздувались — он втягивал воздух, будто пытался учуять ложь. И, кажется, учуял.

— Ты ничего не узнала, — произнёс он медленно, растягивая слова, как растягивают сырую кожу на раме. — Ты просидела там полночи — и ничего не узнала. Ты ела их еду, грелась у их огня, слушала их байки — и не запомнила ни одного имени, ни одной цифры, ни одной детали, которая могла бы нам помочь.

— Я запомнила их имена, — возразила Улла, и её голос дрогнул. — Эйнар — лекарь. Гуннар — огромный воин. Арнвид — он нервный, всё время двигается. Рагнар — у него перевязано плечо. Хьярти — рыжий, он

— Рыжий, — перебил её Калле, и его губы искривились в усмешке, которая не была усмешкой. — Ты запомнила рыжего. Это всё, что ты запомнила.

Он отвернулся от неё — резко, как отмахиваются от надоедливой мухи, — и сделал несколько шагов в сторону. Его тень метнулась по снегу, длинная и чёрная. Улла видела, как напряглись его плечи, как пальцы сжались в кулаки, — и внутри неё всё похолодело. Она никогда не видела его таким. Ни разу за два года. Он всегда был мягким, понимающим, терпеливым — даже когда она ошибалась, даже когда не могла сделать то, что он просил. Он поправлял её, но никогда не наказывал. Сейчас перед ней стоял другой человек.

— Я надеялся на тебя, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, как из-под земли. — Я думал, ты другая. Думал, что ты можешь быть полезной. Что ты не просто хорошенькая кукла, которую держат в доме вожака из милости. Я думал — ты станешь моими глазами и ушами, ты поможешь нам обоим. А ты — Он повернулся, и Улла увидела его лицо. Оно было чужим. Глаза, которые она так любила, смотрели на неё с холодным презрением. — Ты бесполезна.

Слово ударило её, как пощёчина. Не физически — гораздо глубже, туда, где жила та маленькая девочка, которая когда-то осталась без родителей и с тех пор всё время пыталась доказать, что она достойна быть рядом с кем-то. Бесполезна. Она слышала это слово раньше — от старейшин, от воинов, от самой себя в самые тёмные часы, — но никогда от него. Никогда.

— Калле, — прошептала она, и в её голосе было всё: и мольба, и страх, и остатки любви, которая всё ещё цеплялась за него, как утопающий цепляется за край льдины. — Я сделала всё, что ты просил. Я передала травы. Я была там. Я просто я не смогла

— Ты не смогла, — оборвал он её. — Вот именно. Не смогла. А теперь слушай меня внимательно.

Он подошёл к ней вплотную — так близко, что она почувствовала его дыхание на своём лице. Его пальцы сомкнулись на её запястье, и хватка была не ласковой, как раньше, а жёсткой, требовательной, почти болезненной. Улла дёрнулась, но он держал крепко — так крепко, что она почувствовала, как кости под кожей сдвигаются.