О снеге, клыках и звёздном свете

— Вальгард, — сказал он.

— Наследник клана Шепчущих листьев. Мы пришли с миром. Меня ждут.

Старший дозорный моргнул — всего один раз, но этого хватило. Его пальцы, лежавшие на рукояти клинка, чуть разжались. Он знал это имя. Знал, зачем наследник лесных идёт в горы. Знал, что союз решён, — и, возможно, знал больше, чем показывал. Он перевёл взгляд на спутников Вальгарда — пятерых израненных, уставших, но держащихся прямо людей, — и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. Потом он медленно кивнул, и это был первый знак того, что их не убьют. По крайней мере, не сейчас.

— Идите за мной, — сказал он.

И развернулся к ним спиной — жест, который стоил больше любых слов. Человек, поворачивающийся спиной к незнакомцам на границе, либо глупец, либо уверен в том, что его не ударят. Горные не были глупцами.

Дорога вверх заняла остаток дня. Тропа петляла между скал, то ныряя в узкие расщелины, где приходилось идти гуськом, касаясь плечами холодного камня, то взбираясь на открытые уступы, где ветер выл, как голодный зверь, и пытался столкнуть путников в пропасть. Горные шли легко — их тела, привыкшие к высоте и разрежённому воздуху, не знали усталости. Лесные — с трудом. Рагнар, чьё плечо всё ещё кровоточило под повязкой, несколько раз оступался, и тогда Гуннар, шедший за ним, подхватывал его своей огромной ладонью и ставил обратно на тропу, не говоря ни слова. Арнвид, нервный и дёрганый, постоянно оглядывался, сканируя скалы в поисках угрозы, хотя угрозы здесь, на земле горных, исходили не от нападения, а от самого пути. Хьярти шёл молча — впервые за долгое время по-настоящему молча, не отпуская шуток и не пытаясь разрядить напряжение. Он смотрел по сторонам, впитывая новый мир, и в его зелёных глазах читалось что-то, чего Вальгард не видел у него раньше: не страх, но глубокая, почтительная настороженность.

Сам Вальгард шёл сразу за старшим дозорным. Его шаг был размеренным, тяжёлым, но удивительно тихим для такого крупного тела. Он не задавал вопросов. Не просил остановиться для отдыха — хотя бок, там, где треснуло ребро при падении, отзывался болью при каждом вдохе. Он просто шёл — и смотрел.

А смотреть было на что.

Горы открывались ему постепенно, как открывается книга, которую читаешь впервые: сначала — отдельные детали, потом — связи между ними, и наконец — цельная картина, от которой перехватывает дыхание. Лес, из которого они пришли, был живым, дышащим, полным звуков и запахов, тёплым даже в самую лютую зиму. Горы были иными. Они не были живыми в том смысле, в каком понимали жизнь лесные, — но они не были и мёртвыми. Они были бодрствующими. Каждая скала, каждый уступ, каждая трещина в камне казались частью огромного, медленного сознания, которое наблюдало за путниками без враждебности, но и без тепла. Горы не заботились о тех, кто шёл по их тропам, — они просто позволяли им пройти. Или не позволяли. Это зависело не от милости, а от чего-то другого, чему Вальгард пока никак не мог найти внятного названия.

Снег здесь был другим — не таким, как в лесу. Лесной снег был мягким, пушистым, он укрывал землю, как одеяло, и пах влажной хвоей. Горный снег был жёстким, спрессованным ветрами в плотный наст, который звенел под ногами, как стекло. Он не пах ничем — только холодом. И этот холод был не таким, к какому привыкли лесные: не влажным, пробирающим до костей, а сухим, обжигающим, как прикосновение раскалённого металла на морозе.

Воздух был разрежённым и острым. Каждый вдох давался с усилием, и лёгкие, привыкшие к густому лесному воздуху, работали тяжело, с хрипом. Но в этой тяжести была странная, почти опьяняющая чистота: воздух пах камнем, льдом и бесконечностью — так, должно быть, пахнут вершины, на которые ещё не ступала нога зверя.

А потом тропа сделала поворот, и Вальгард увидел поселение.

Он остановился. Не от усталости, не от неуверенности — от того, что увиденное требовало остановки. За его спиной замерли остальные, и даже Хьярти, который никогда не терял дара речи, не произнёс ни звука. Они стояли и смотрели, и каждый из них в этот момент понимал: они вступили в мир, который не похож ни на что из того, что они знали раньше.

Поселение горных волков не было построено — оно было высечено. Извлечено из камня, как скульптура извлекается из глыбы: убирается всё лишнее, и остаётся только то, что было там всегда. Каменные дома не стояли на земле отдельно друг от друга, как дома лесных, — они вырастали из скал, сливались с ними, перетекали в них, будто сама гора решила принять форму жилищ, не теряя при этом своей сути. Стены были не сложены из блоков, а вырезаны прямо в скальной породе — гладкие там, где их отполировали поколения ладоней, шершавые там, где камень оставили в его первозданном виде, с вкраплениями слюды, которая блестела в свете факелов, как рассыпанные звёзды. Кровли были плоскими, засыпанными снегом, из-под которого поднимался дым — ровный, почти прямой, будто сам воздух здесь был слишком плотным, чтобы позволить дыму рассеиваться. Отверстия, из которых выходил этот дым, были не круглыми, как у лесных, а узкими, длинными, как бойницы, — и в них, если приглядеться, можно было заметить слабый оранжевый отблеск огня.

Улиц в привычном понимании не было. Вместо них — каменные переходы, вырубленные на разных уровнях и соединённые лестницами, которые выглядели так, будто их вырезали из цельного камня. Некоторые ступени были шириной в три шага, другие — такими узкими, что на них можно было поставить только носок сапога, и подъём по ним требовал не только силы, но и точности. Переходы нависали друг над другом, образуя многоярусную сеть, и где-то наверху, на самых высоких уровнях, можно было разглядеть фигуры стражей — неподвижные, как каменные изваяния, но живые, внимательные, следящие за каждым движением внизу. В поселении не было хаоса — был порядок, но не тот, к которому привыкли лесные: не порядок деревьев в лесу, растущих там, где им вздумается, но подчиняющихся общим законам, а порядок военного лагеря, где у каждой вещи есть своё место и каждый человек знает свой манёвр.

Центр поселения располагался не на вершине, а в естественной котловине, защищённой от ветра тремя скальными стенами. Четвёртая стена, обращённая к югу, была ниже и открывала вид на долину — ту самую, которую Инга каждое утро видела с верхней террасы. Здесь, внизу, этот вид не был столь открытым: долина казалась далёкой и недосягаемой, как воспоминание о другом мире. Котловина была наполнена звуками — но не теми, к каким привыкли лесные. В лесу звуки были мягкими, приглушёнными: шорох листвы, пение птиц, журчание ручья. Здесь звуки были резкими, металлическими: удары молота о наковальню доносились откуда-то слева, из кузниц, спрятанных в скальных нишах, — и каждый удар отдавался эхом от стен, умножался, накладывался сам на себя, пока не превращался в непрерывный пульс, в сердцебиение всего поселения. Лязг оружия — где-то тренировались воины. Отрывистые команды, произносимые негромко, но чётко. И под всем этим — низкий, почти неуловимый гул, исходивший будто бы из самой горы: это дышали меха в кузницах, это тёк расплавленный металл, это работала серебряная сталь, которой жил и дышал клан Ледяных Клыков.

Запахи здесь тоже были иными. Лес пах прелью, хвоей, сырой землёй. Здесь пахло камнем, дымом, раскалённым металлом и чем-то ещё — холодом, у которого был свой собственный запах: острый, чистый, как растёртый в пальцах лёд. И кровью. Не свежей, не старой — скорее, памятью о крови, которая впиталась в камень за столетия войн и теперь напоминала о себе, когда ветер дул с определённой стороны.

Люди — горные волки — двигались по переходам с той же плавной, экономной грацией, что и дозорные на границе. Они не были крупнее лесных, но казались более собранными. Более точными. Каждый их жест был выверен, каждое движение — минимально необходимо. Они не тратили энергию зря — потому что здесь, на высоте, где воздух был разрежён, а зима длилась лунами, энергия была ресурсом, который нельзя восполнить. На Вальгарда и его отряд смотрели — не враждебно, но и не приветливо. Скорее, с тем же холодным, изучающим вниманием, с каким горы смотрели на них с момента пересечения границы. Дети, игравшие на нижнем ярусе, замирали и провожали чужаков глазами — светло-серыми, голубыми, почти бесцветными на фоне загорелых лиц. Взрослые не останавливались, но их взгляды задерживались на лесных чуть дольше, чем требовала простая вежливость. И никто не произносил ни слова.

Хьярти, шедший теперь рядом с Вальгардом, наклонился к его уху и прошептал:

— Они смотрят на нас так, будто мы — призраки. Или будто мы сейчас исчезнем, и им хочется запомнить, как мы выглядели.

Вальгард не ответил. Он и сам это чувствовал: взгляды, которые скользили по его лицу, по его бурым волосам, по его янтарным глазам — глазам, каких не было ни у кого из горных. Они смотрели на него не как на врага и не как на друга. Как на что-то неизвестное, неправильное в их круге жизни.

Их провели к длинному каменному дому, встроенному в восточную стену котловины. Это было не жилище — скорее, гостевой зал, предназначенный для тех, кто приходил с миром. Таких, как объяснил старший дозорный, не произнося лишних слов, здесь не было уже несколько лет. Дом был сложен из того же серого камня, что и всё поселение, но его стены изнутри были обшиты деревом — редким в этих краях материалом, доставленным, должно быть, с нижних склонов. Дерево было старым, потемневшим от времени, но всё ещё хранящим слабый запах смолы — единственный знакомый запах в этом мире камня и льда. Очаг в центре зала уже горел — ровное, почти бездымное пламя, — и рядом с ним были разложены шкуры для сидения.

— Ждите здесь, — сказал старший дозорный. — Вожак будет говорить с вами утром.

Он повернулся и вышел, оставив лесных одних. Но не совсем одних: у входа остались двое стражей — неподвижных, молчаливых, с клинками на поясе.

Вальгард опустился на шкуру у очага. Движение было медленным, тяжёлым — сказывалась усталость пяти дней пути и боль в рёбрах, которая теперь, в тепле, стала ощутимее. Он вытянул руки к огню — огромные ладони с грубыми, покрытыми шрамами пальцами, — и замер, глядя в пламя. Остальные расселись вокруг: Гуннар — у стены, где его широченные плечи не мешали никому; Эйнар — ближе к очагу, чтобы старые кости быстрее согрелись; Рагнар — с перевязанным плечом, всё ещё бледный, но уже не шатающийся, так же уселся у очага; Арнвид — в углу, где тени были гуще.

Хьярти, как обычно, сел рядом с Вальгардом. Он долго молчал, глядя в огонь, и на его лице — обычно подвижном, освещённом вечной усмешкой — застыло выражение, которое Вальгард не мог прочитать.

— Что ты думаешь? — спросил наконец Хьярти.

Вальгард не ответил сразу. Его глаза, отражающие пламя, были глубокими и спокойными. Он смотрел в огонь.

— Здесь всё иначе, — сказал он наконец.

Это было самое длинное высказывание за день. Хьярти моргнул:

— И это всё? «Здесь всё иначе»? Я надеялся на более развёрнутый анализ. Что-нибудь вроде: «Они дышат камнем и мыслят сталью». Или: «Их глаза — как лёд на перевале, холодный и опасный». Что-нибудь поэтичное.

— Хьярти.

— Да?

— Помолчи.

Хьярти замолчал. Но ненадолго.

— Знаешь, — сказал он через несколько минут, когда тишина стала слишком глубокой, — я думал, что после виверн и ледяного моста самое страшное уже позади. Но сейчас я понимаю: самое страшное только начинается. И это не враги. Не бой. Это неизвестность.

Вальгард повернул голову и посмотрел на него. Его янтарные глаза встретились с зелёными глазами Хьярти, и между ними прошло что-то — не слова, не мысли, а то, что бывает только между теми, кто дрался плечом к плечу и выжил.

— Мы справимся, — сказал Вальгард.

И Хьярти — впервые за долгое время — не нашёлся с шуткой. Он просто кивнул.

Огонь трещал. Ветер выл за стенами. Где-то далеко, в кузницах, продолжал пульсировать молот — сердце горного клана, отбивающее ритм, к которому лесным ещё предстояло привыкнуть. Завтра их ждал вожак. Завтра их ждала она. Но сегодня — сегодня у них был только этот огонь, эти шкуры и это короткое, хрупкое мгновение покоя.

Частьчетвертая. Наблюдатель.

Инга увидела их первой.

Не потому, что ждала, — она никогда не ждала того, что не могла контролировать, а контролировать она могла далеко не всё, хотя и пыталась убедить себя в обратном. И не потому, что заняла удобную позицию, — её позиция была неизменна уже много лет, с того самого дня, когда отец впервые привёл её на верхнюю террасу и сказал: «Смотри. Это всё не твоё. Это тебе доверено». Тогда она была слишком мала, чтобы понять смысл этих слов, — теперь они вросли в неё, как кость врастает в плоть, стали частью скелета, на котором держалось всё остальное. Она стояла там же, где стояла каждое утро, каждый вечер, каждую бессонную ночь: у каменного ограждения, опираясь ладонями на холодный шершавый камень, хранивший тепло только в самых глубоких трещинах, куда солнце заглядывало раз в году. Снег на ограждении был вылизан ветрами до зеркального блеска, и в этом зеркале смутно отражалось её лицо — бледное, с резкими тенями под скулами, с глазами, которые сегодня казались темнее обычного.

Отряд показался из восточного ущелья, когда солнце уже перевалило за полдень и тени сделались длинными и острыми, как наконечники копий. Сначала — точка на снегу, едва различимая, как след птицы на белом полотне. Потом — несколько точек, вытянувшихся в неровную цепочку. Потом — фигуры, обретающие очертания по мере того, как они поднимались по извилистой тропе, ведущей к главным воротам. Сверху тропа казалась ниткой, брошенной на белый склон, — тонкой, ненадёжной, готовой оборваться в любую минуту. Но они шли. Медленно, упрямо, не останавливаясь. Инга прищурилась, и её зрачки сами собой сузились, перестраиваясь на звериное зрение, которое позволяло видеть дальше и чётче, чем обычный человеческий глаз. Она редко пользовалась этой способностью без необходимости — это было неудобно, почти болезненно, как напрягать мышцу, которую давно не тренировала, — но сейчас необходимость была.

Дозорные горных шли первыми — она узнала старшего, Ивара, по его особой, враскачку, походке, которая выдавала старую рану в бедре, полученную ещё в ту войну, которую Инга помнила смутно, обрывками, как помнят детский кошмар. Сейчас Ивар шагал легко, несмотря на рану, и его спина была прямой, — значит, стычек на границе не случилось, и лесные не пытались нарушить неписаные правила. За ним следовали те, кого она до этого дня видела только в отчётах — скупых, составленных наспех, без подробностей, — и в предположениях, которые она строила сама, пытаясь представить, с кем ей предстоит иметь дело. Предположения, как выяснилось, были неточными. Действительность оказалась одновременно и проще, и сложнее.

Их было шестеро.

Шестеро лесных, прошедших через перевалы в то время года, когда даже горные охотники предпочитали не покидать нижние склоны, а если и выходили — то только в сопровождении опытных следопытов и с полным снаряжением. Эти шестеро не выглядели как отряд, снаряжённый для парадного смотра. Они не выглядели как послы, желающие произвести впечатление. Они выглядели как люди, которые выжили, — и это производило впечатление само по себе, без всяких усилий с их стороны.

Инга рассматривала их с тем холодным, почти безразличным вниманием, с каким рассматривают карту перед боем: вот высоты, вот низины, вот возможные пути отступления. Не как людей — как пешки на столе. Как факторы, которые отныне будут влиять на жизнь её клана, её отца, её самой. Она не позволяла себе ничего больше. Она давно научилась не позволять. Эмоции были роскошью, которую наследница не могла себе позволить, — особенно теперь, когда каждый её шаг оценивали. Жалость — трещиной в фундаменте. Страх — ядом в воде. Любопытство — распущенностью, за которую дорого платят. Она стояла неподвижно, выпрямив спину, и только пальцы, сжимавшие край каменного ограждения, побелели от напряжения — но этого никто не видел, а сама она не замечала.

Она переводила взгляд с одного лесного на другого, сканируя их, как сканируют местность перед вылазкой. Старик с копьем, чьи движения были скупы и точны, — он шёл вторым, сразу за наследником, и в том, как он ставил копье, чувствовался опыт, который не купишь ни за какую цену. Следопыт. Возможно, лекарь. Инга видела, как он время от времени оборачивался к идущим позади — проверял, не отстают ли, не нужно ли помочь. Великан с руками, похожими на стволы молодых деревьев, обмотанными полосами вытертой кожи, — его шаг был таким грузым, что, казалось, камни под ногами проседают на полпальца, а снег спрессовывается в лёд. Он шёл и не смотрел по сторонам — то ли потому что доверял тем, кто шёл впереди, то ли потому что просто не привык смотреть. Худощавый воин с нервными, птичьими движениями, который постоянно оглядывался, разглядывая скалы, — его пальцы ни на миг не замирали, они всё время двигались, касались рукояти клинка, ремня, края плаща, коротких волос, пряди которых спадали на лоб, и в этом непрерывном движении было что-то тревожное, почти болезненное. Охотник с перевязанным плечом, чьё лицо даже на расстоянии казалось спокойным и отстранённым, — он смотрел не на мир, а сквозь него, и этот взгляд был знаком Инге по старым воинам, которые видели слишком много, чтобы реагировать на что-то ещё. И последний — рыжий. Он шёл чуть позади наследника, и его походка была легче, чем у остальных, — не от слабости, а от какого-то врождённого, неистребимого легкомыслия. Даже издалека Инга заметила, как он что-то говорит — наверное, шутит, — и как великан рядом с ним качает головой. Рыжий жестикулировал, размахивал руками, и ветер доносил обрывки его голоса — слов было не разобрать, но интонация была безошибочно весёлой. Инга нахмурилась. Шутить после такого перехода мог либо глупец, либо тот, кто прячет за смехом нечто иное. Она не знала, к какой из этих категорий отнести рыжего, и это ей не нравилось. Неопределённость всегда раздражала её больше, чем прямая угроза.

И наконец — тот, кто шёл первым.

Вальгард.

Она задержала взгляд на нём дольше, чем позволяла себе, и мысленно одёрнула себя — но взгляд не отвела. Расстояние скрадывало детали, но не скрадывало главного: он занимал пространство иначе, чем обычные люди. Его фигура была не просто крупной — она была соразмерна чему-то большему, чем человеческое тело, будто природа создавала его не для жизни среди домов и улиц, а для чего-то иного, для каких-то древних, первобытных пространств, где размер имеет значение. Он не шёл — он двигался, как движется оползень: медленно, неотвратимо, с внутренней силой, которая не зависит от скорости. Его плечи были расправлены, но не напряжены — так держат спину те, кто привык нести груз, а не те, кто пытается казаться больше. Его руки — огромные ладони, видные даже с такого расстояния, — были свободны, не сжимали оружия, не теребили край плаща. Он не оглядывался. Не смотрел по сторонам. Он шёл прямо, глядя перед собой, в одну точку, и в этой прямоте было что-то, от чего у Инги сжалось что-то глубоко внутри — не страх, не трепет, а скорее узнавание. Так ходят те, кто знает: что бы ни случилось, они дойдут. Или умрут по дороге. Третьего не дано.

Она заставила себя отвернуться. Оторвала пальцы от каменного ограждения и выпрямилась. Ладони затекли, она не заметила, как долго стояла, вцепившись в камень. Ветер усилился — теперь он дул порывами, бросал в лицо колючую снежную крупу, и Инга прищурилась, пряча глаза. Пора было уходить. Она и так провела здесь слишком много времени — больше, чем требовал долг, больше, чем позволяло достоинство наследницы, которая не должна проявлять интереса к чужакам.

Она спустилась с террасы и пошла через поселение, не выбирая дороги — ноги сами несли её по знакомым переходам, мимо кузниц, где уже затихали последние удары молотов, мимо тренировочной площадки, где ещё топтались двое опоздавших воинов, мимо старых хранилищ, вырубленных в теле горы. Она отвечала на приветствия короткими кивками, не вступая в разговоры. Мысли её были заняты другим — и это было настолько непривычно, что она сама себе казалась чужой.

Она вошла в дом вожака через боковой вход, чтобы не пересекаться с отцом. Сейчас ей не хотелось вопросов. Не хотелось его тяжёлого, всё понимающего взгляда. Не хотелось слышать его голос, который — она знала — мог произнести слова, способные либо успокоить, либо разбередить ещё больше. Она прошла по коридору, поднялась по ступеням, толкнула дверь в свои покои — и замерла на пороге.

В комнате горел очаг. Не тот большой, парадный, что в зале совета, — маленький, домашний, сложенный из речных камней, которые мать когда-то велела принести с нижних склонов. Пламя в нём было низким, но ровным, и свет его наполнял комнату мягким золотистым сиянием. У очага, на низкой скамье, застеленной старой овечьей шкурой, сидела Улла.

Она не подняла головы, когда Инга вошла. Возможно, не услышала — её внимание было полностью поглощено работой. Она шила. Её пальцы двигались быстро и уверенно: игла ныряла в плотную ткань и выныривала обратно, оставляя за собой ровную строчку. На коленях у неё лежал кусок серой шерсти — будущая туника или плащ, пока ещё бесформенный, но уже начинающий обретать очертания под её руками. В очаге тихо треснуло полено, выбросив сноп искр, и Улла вздрогнула — но тут же снова склонилась над работой.

Инга стояла в дверях и смотрела на неё. Она делала это не часто — может быть, раз в несколько дней, украдкой, когда Улла не видела. Сейчас, в свете очага, сестра казалась почти прозрачной: светлые, пшеничного оттенка волосы, заплетённые в свободную косу, казались сотканными из света. Веснушки на носу и щеках — бледные, как следы от капель на камне. Ресницы — длинные, чуть подрагивающие, когда она щурилась, продевая иглу в очередной стежок. Она была красива — тихой, незаметной красотой, которая не бросается в глаза, но остаётся в памяти, — и она была здесь. Всегда здесь. В этой комнате, в этом доме, в жизни Инги.

Инга не знала, что с ней делать. Улла была частью её мира с тех пор, как погибли её родители, — с тех пор, как маленькую заплаканную девочку привели в дом вожака и сказали: «Теперь ты будешь жить здесь». Она не была обузой — Улла никогда не была обузой, она была слишком тихой, слишком послушной, слишком старательной для этого. Она не была подругой — разница в возрасте и положении делала дружбу невозможной, немыслимой, как брак между разными кланами. Она не была сестрой в полном смысле слова — кровь у них была разная, только наполовину общая. Но она была. И иногда — вот как сейчас, когда Инга стояла на пороге и смотрела, как Улла шьёт, не замечая ничего вокруг, — этого было почти достаточно. Почти.

Инга вошла в комнату, закрыла за собой дверь. Улла наконец подняла голову и взглянула на неё — коротко, почти испуганно, как смотрит на свет зверёк, привыкший к темноте.

— Ты вернулась, — сказала она. Это был не вопрос — констатация факта, лишённая всякой оценки.

Инга не ответила. Она сняла плащ, бросила его на край постели и подошла к очагу. Протянула руки к огню — пальцы, сжимавшие камень ограждения, всё ещё были ледяными, и тепло очага казалось почти болезненным. Улла молча поднялась, взяла плащ, встряхнула его, расправила складки и повесила на крюк у двери. Движения её были точными, отработанными — она делала это сотни раз.

— Ты видела их? — спросила Инга, не оборачиваясь. Вопрос вырвался сам собой, прежде чем она успела его подавить, и она тут же пожалела о нём. Она не должна была спрашивать. Наследница не спрашивает мнения. Наследница не проявляет неуверенности. Но слово уже было произнесено, и оно повисло в воздухе, как дым от сырых дров.

Улла замерла. Её рука, всё ещё державшая край плаща, застыла. Она не привыкла, что Инга задаёт ей вопросы, — во всяком случае, не такие. Обычно их общение ограничивалось короткими указаниями: «принеси», «уйди», «не мешай», «поспи». Вопросы были редкостью — и каждый из них был испытанием.

— Видела, — ответила она тихо, почти шёпотом.

— И что ты думаешь?

Пауза. Улла опустила плащ, разгладила невидимую складку — она всегда так делала, когда нервничала: находила какое-нибудь занятие для рук, чтобы не смотреть в глаза.

— Тот, что рыжий, — наконец произнесла она, — он улыбался. Когда они входили. Я стояла у кузницы и видела. Он улыбался так, будто — она замялась, подбирая слово, и её пальцы сжали край плаща чуть сильнее, — будто ему было всё равно, что на него смотрят. Будто он не боялся.

Инга медленно повернулась и посмотрела на Уллу. Взгляд её был долгим, изучающим, и под этим взглядом Улла съёжилась — чуть заметно, как сворачивается лист на морозе.

— А остальные? — спросила Инга.

— Остальные — Улла запнулась. — Они шли за своим вожаком. И никто не разговаривал. Только рыжий говорил. Остальные молчали.