Двойное алиби

Привычки: курит сигары «Монтекристо». Частый гость во всех трёх домах.

Алиби на ночи краж: слабые. На балу у Хартфорда был замечен уходящим в сад на продолжительное время. На вечере у Уинтерборн — отсутствовал в главном зале около получаса. В салоне Монтгомери — утверждает, что был в курительной комнате, но свидетелей нет.

Вывод: сильный мотив, подозрительное поведение, но улик нет. Требует наблюдения.

Доминик отложил лист и взял следующий. Этот был тоньше.

Капитан АРЧИБАЛЬД ТОРНТОН.

Состояние: скромная пенсия, наследство жены исчерпано. В последнее время — непонятный приток средств (новый экипаж, внешние траты).

Привычки: Военная выправка, связи в аристократических кругах.

Алиби: на первом балу поднимался наверх, отсутствовал 20 минут. На втором и третьем мероприятиях — в толпе, подтверждений нет.

Вывод: мотив есть (необходимость средств). Доступ есть. Поведение подозрительное. Вероятность средняя.

Третье досье пахло дешёвыми духами и тайной.

Мадам СЕЛИНА ДЮБУА.

Прошлое: Париж, театр «Варьете», играла в кордебалете. Уволена за кражу кошелька у коллеги (доказано не было, но подозрения остались). С тех пор подобных инцидентов не зафиксировано.

Текущее положение: гувернантка в доме баронессы Уинтерборн. Рекомендации хорошие, но проверить первоисточники не удалось.

Поведение: по словам служанок, нервная, скрытная. В ночь кражи в доме Уинтерборн была замечена выходящей из личных покоев баронессы без видимой причины.

Вывод: возможная воровка? Мотив неясен. Доступ — полный. Но масштаб краж... Слишком крупно для воришки-одиночки? Или она завязала со старыми привычками? Или стала осторожнее?

Четвёртая папка была самой тонкой и самой раздражающей. В ней лежали не досье на человека, а сводка призрачных совпадений — всё, что удалось собрать о «лакее», о котором говорила Элеонора.

· Особняк Хартфорда: Через агентство «Силвер» нанят лакей Джон Брукс. Описание: высокий, темноволосый, молчаливый, «держался не как слуга». Исчез со службы за полчаса до обнаружения кражи, сославшись на недомогание.

· Резиденция Уинтерборн: Через то же агентство «Силвер» нанят лакей Эдвард Грэм. Описание совпадает: высокий, темноволосый, «слишком наблюдательный». Был замечен в коридоре у личных покоев. После вечера растворился.

· Салон Монтгомери: АНОМАЛИЯ. Графиня нанимала через собственные каналы. Списки сохранились плохо, но ни одного совпадающего описания найти не удалось. Никакого «высокого темноволосого лакея» в отчётах не значится.

Вывод: Призрак» — профессионал. Наёмный оперативник, внедряющийся через агентство. Но почему в доме Монтгомери его нет? Значит, там он действовал иначе. Или… его там и не было, а кража — дело рук кого-то другого? Нет, почерк тот же. Стало быть, в доме Монтгомери у него был иной способ доступа. Или иное прикрытие. Он работает на кого-то, у кого есть доступ к информации обо всех трёх домах. На кого-то из круга.

Доминик откинулся на спинку кресла, потирая переносицу. Головная боль, тупая и настойчивая, начиналась за глазами. Три подозреваемых. Три разных мотива. Ни одной неоспоримой улики. И четвёртый — призрак, который, возможно, и есть ключ, но у которого нет лица и который на одном из трёх мест преступления и вовсе растворяется в воздухе.

И где-то в этом уравнении была она. Элеонора Вестбрук.

Его пальцы непроизвольно сжали ручку. Мысль о ней была как песчинка в глазу — мелкая, но постоянно напоминающая о себе. Девчонка с острым языком и глазами, полными вызова. «Вы играете в детектива… пахнущая нищетой и отчаянием…» Его собственные слова вернулись к нему бумерангом. Они были правдой. Но почему они теперь казались ему такими… грубыми?

Он видел, как она смотрела на него после этих слов. Не со слезами, нет. С холодной, стальной яростью, которую он не ожидал увидеть в столь юном лице. В ней была сила. Глупая, безрассудная, опасная сила, но сила. И если у неё хватило духу вломиться в библиотеку и атаковать нас с книгой, то что мешает ей действовать дальше?

Она — переменная, которую я не могу просчитать,— подумал он с досадой. —И поэтому она опасна.

Дверь в кабинет распахнулась без стука, впустив вместе с потоком утреннего света и жизнерадостное насвистывание.

— Брат! Ты уже в работе? Я восхищён, но не удивлён, — Себастьян вплыл в комнату, скинув на вешалку мокрое от лондонской измороси пальто. От него пахло свежим воздухом, дорогим одеколоном и едва уловимым запахом жареного бекона — он явно уже успел позавтракать где-то вне дома.

— Ты опоздал на сорок семь минут, — холодно констатировал Доминик, не глядя на часы.

— Я задерживался, чтобы вдохнуть красоту нового дня! А также проверить кое-какие слухи в «Эксельсиоре». — Себастьян развалился в кресле напротив, закинув ногу на ногу. — И, должен сказать, слухи были сочными.

Доминик закрыл папку с призраком, давая брату понять, что он слушает.

— Говори.

— Наш доблестный капитан Торнтон курит отнюдь не «Монтекристо», а хорошие, но вполне себе заурядные «Партагас». Источник — полковник Уэзерби, который, как ты знаешь, разбирается в табаке лучше, чем в тактике.— «Партагас»? — Доминик кивнул, мысленно ставя галочку рядом со своей информацией. — У него есть мотив. Но нет улик. И сигары — не «Монтекристо». Что наводит на мысль, что окурок в будуаре либо не его, либо это ложный след.

— Именно, — тут же подхватил Себастьян. — Кстати, а что насчёт нашего лакея? Ты же копал в эту сторону.

Доминик откинул ему четвёртую папку.

— Читай. Трое разных имён. Одно агентство на два случая. Полное исчезновение. Профессионал. Но вот что интересно…

— …в салоне Монтгомери его нет в списках, — мгновенно уловил Себастьян, пробежав глазами сводку. — Любопытно. Значит, там он действовал по-другому. Или его туда и не пускали в качестве слуги. Может, потому что могли узнать?

— Возможно, — согласился Доминик, удивлённый скоростью реакции брата. — Он работает на кого-то. На того, кто вращается в этих кругах. Возможно, на того же Эшфорда или Торнтона, чтобы создать им алиби и запутать следы.

— Или на кого-то третьего, кто пока в тени, — задумчиво протянул Себастьян. — На того, кому выгодно, чтобы подозрения пали именно на Эшфорда с его сигарами и Торнтона с его долгами. Кто-то, кто хорошо знает их слабости.

Доминик пристально посмотрел на брата. Иногда интуитивные прорывы Себастьяна раздражали, но чаще — оказывались рядом с истиной.

— Это возможная версия. Но пока что у нас есть три осязаемых подозреваемых и тень. Время идёт. Нужно разделиться.

— Я так и думал. План?

— Я займусь Эшфордом. Прослежу за ним, проверю его контакты, долги. Если он наш человек, рано или поздно он сделает ошибку. А ты… — Доминик смерил брата взглядом, — ты займёшься домом баронессы Уинтерборн. Поговори со слугами ещё раз, особенно с теми, кто видел этого «Грэма». И присмотрись к мадам Дюбуа. Если она что-то скрывает, у неё могут сдать нервы.

Себастьян покачал головой с лёгкой усмешкой.

— «Поговори со слугами». Доминик, иногда ты звучишь как полицейский протокол. Ладно, я займусь Уинтерборн. Лесть и участие, как ты знаешь, — мои коньки. Может, ещё какую-нибудь милую горничную расспрошу… или гувернантку.

— Просто сделай свою работу, — сухо парировал Доминик, вставая. — И будь осторожен. Не ввязывайся в авантюры. И не отвлекайся на… посторонние факторы.

— Посторонние факторы? — Себастьян приподнял бровь, но в его глазах промелькнула весёлая искорка. — О, ты про мисс Вестбрук? Не волнуйся, я уверен, она уже одумалась. Думаю, после того представления в библиотеке она поняла, что игра не для неё, и ретировалась. Жаль, было забавно.

— Не думаю, — отрезал Доминик. Его голос прозвучал твёрже, чем он планировал. — Она не из тех, кто отступает. Она голодна. И у неё есть азарт. Глупый, но азарт. Я бы не стал её сбрасывать со счетов. Она может действовать самостоятельно и наткнуться на что-то.

В его собственных ушах это прозвучало почти как… предупреждение. Себастьян приподнял бровь.

— О? Неожиданная озабоченность, брат. После твоей пламенной речи в библиотеке я думал, ты возьмёшь на себя труд забыть о её существовании.

— Я не могу игнорировать фактор, который может испортить всё расследование, — жёстко парировал Доминик. — Она импульсивна и непредсказуема. Может спугнуть вора или сама угодить в беду. И тогда на нашей совести будет… — он запнулся, — будет лишняя проблема.

«Лишняя проблема». Да, именно так. Не больше, — убеждал он себя.

Себастьян смотрел на него долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказал. Потом развеял напряжение своей обычной лёгкой улыбкой.

— Ну, будем надеяться, она проявит благоразумие. А если и появится, то не на моём пути. Надеюсь.

В словах брата не было лжи. Но была недоговорённость. Доминик почувствовал её кожей, как изменение атмосферного давления перед бурей. Но что он мог сказать? «Я подозреваю, что ты что-то затеял»? Без доказательств это было бы паранойей.

— Хорошо, — согласился он, скрепив решение коротким кивком. — Действуй.

Доминик наблюдал, как брат поднимается, насвистывая, и направляется к двери. На пороге Себастьян обернулся.

— Удачи с Эшфордом. Надеюсь, он подарит тебе захватывающий день, полный слежки за тем, как богатый бездельник проигрывает состояние в карты.

— Удачи и тебе, — сухо ответил Доминик.

Дверь закрылась. Доминик остался один в тишине кабинета, нарушаемой лишь тиканьем часов на камине. Он подошёл к окну, глядя на мокрые крыши Лондона. Где-то там был вор. Где-то там был таинственный лакей.

И где-то там была Элеонора Вестбрук. Одна. Без подготовки, без защиты, без понятия о том, во что она ввязалась.

Он с силой стиснул руку на подоконнике. Это не его забота. Её безопасность не входила в его обязанности. Напротив, она была помехой, которую следовало устранить, выиграв это дело.

Но почему-то образ её лица — не насмешливого, а того, ошеломлённого и яростного после его слов в библиотеке — не давал ему покоя.

Ваше "расследование" — это самоубийство.

Возможно, он был прав. Но если что-то случится с ней из-за этой её авантюры… мысль, острая и неприятная, вонзилась ему в бок, как шпага.

Он резко отшатнулся от окна, вернулся к столу и снова взял досье на Эшфорда. Ему нужно было сосредоточиться на фактах. На логике. На том, что он мог контролировать.А всё остальное — включая настойчивую, тёмноволосую помеху, которая вторглась в его жизнь, — следовало выбросить из головы.

Кофейня у клуба «Карфаген». 10:45

Слежка была наукой о тишине, терпении и предвидении. Доминик Блэквуд считал себя её адептом, а лорда Редмонда Эшфорда — живым, дышащим учебником по тревожному поведению. К одиннадцати утра, после бессонной ночи за досье, Доминик уже знал расписание своей цели с точностью, которой мог бы позавидовать личный камердинер лорда.

Он занял позицию в скромной кофейне напротив клуба «Карфаген», заказав чёрный кофе, который стоял нетронутым, постепенно превращаясь в тёмную, холодную лужу. Газета «Таймс» в его руках была не чтением, а ширмой. Его взгляд, острый и неспешный, фиксировал каждую деталь.

Ровно в 10:45 дверь клуба распахнулась, выпустив Эшфорда. Доминик мысленно составил каталог:

· Внешний вид: Безупречный, но с налётом ветхости на манжетах и локтях. Игра красиво одевает, но не обновляет гардероб.

· Поведение: Взгляд, скользящий по толпе не как у человека, ищущего знакомых, а как у того, кто проверяет, не следят ли. Пальцы нервно постукивают по карману, где угадывался контур портсигара.

· Походка: Лёгкая, пружинистая неуверенность — классический признак долгой ночи за зелёным сукном и неопределённого баланса в банке.«Играл до утра, — констатировал про себя Доминик. — И не выиграл. Идеальная почва для отчаяния. Или для очень странных побочных занятий».

Слежка началась.

Эшфорд направился не в сторону игорных домов Сохо, а на восток, в Сити. Это уже было интересно. Доминик растворился в утренней толпе, становясь частью городского пейзажа — тенью, отбрасываемой высокими зданиями.Помехи, как и положено в Лондоне, были живописны и абсурдны.Помеха первая, ботаническая: у лотка с цветами дородная торговка с лицом, напоминавшим добродушную, но настойчивую булку, загородила ему путь.

— Для особой леди, сэр? Хризантемы говорят о преданности! — просияла она, тыча ему под нос охапку жёлтых соцветий, пахнущих осенью и надеждой.

Доминик, не отрывая глаз от спины Эшфорда, скрывавшейся за спиной водоноса, отрезал ледяным тоном, не предназначенным для дискуссий:

— Я ботаник. Изучаю сорняки. Ваши — культивированы. Неинтересно.

Он обошёл её,оставив торговку с разинутым ртом и чувством, что её жизненное призвание только что было хладнокровно растоптано.

Помеха вторая, фаунистическая: Рыжий кот аристократических кровей и подозрительно пушистого вида, греющийся на солнцепёке низкой ограды, решил, что движущаяся мимо тёмная фигура — либо угроза его владениям, либо потенциальный источник ласки. Он шлёпнулся Доминику прямо на ботинок и принялся тереться мордой о голенище, издавая звук, похожий на работу маленькой, довольной паровой машины.

Остановиться было равносильно провалу. Доминик, не сбавляя шага, аккуратно, но с недвусмысленной твёрдостью поддел животное носком сапога и водрузил обратно на камень, продолжив движение. Кот, оскорблённый до глубины своей пушистой души, фыркнул ему вслед струйкой пара в холодном воздухе.

Поведение Эшфорда складывалось в странную, нелогичную мозаику. Он зашёл в солидный банк «Ллойдс» и вышел через двадцать минут с пустыми руками и ещё более напряжённым лицом. Затем последовало томительное сидение на скамейке в сквере, где он выкурил одну «Монтекристо» за другой, а его взгляд беспокойно метался между часами и входящими в здание суда людьми. Ни намёка на скупщика краденого. Ни тени сделки. Только нервное, выжидательное напряжение.

«Он не продаёт,— анализировал Доминик, притворяясь, что разглядывает витрину магазина гравюр. — Он ждёт. Или боится. Это не поведение преступника. Это поведение человека на крючке».

Кульминация, лишённая всякой криминальной романтики, наступила в узком, пахнущем сыростью и мочой переулке у собора Святого Павла. Эшфорд, наконец, оглянулся с жестом, в котором было больше привычной паранойи, чем настоящей осторожности, и юркнул в арку.

Доминик дал ему тридцать секунд, затем бесшумно двинулся вслед, прижимаясь к шершавой кирпичной стене. В глубине, в колодце тусклого света, Эшфорд говорил с невзрачным мужчиной в очках и потёртом пальто. Обмен был быстрым, тихим, лишённым театральности: конверт из внутреннего кармана Эшфорда на аналогичный конверт из портфеля незнакомца. Ни блеска драгоценностей, ни намёка на торг. Только бумага. Только информация.

И тут науку Доминика чуть не предал её главный враг — человеческая непредсказуемость в лице уличного мальчишки-чистильщика.

— Блеск гарантирую, сэр! Вижу, вы человек серьёзный! — голос, звонкий и нахальный, разрезал тишину переулка прямо у его уха.

В глубине арки разговор оборвался. Два силуэта резко обернулись, застыв. Время сжалось в тугую пружину.

Доминик не повернул головы. Он медленно, с преувеличенной невозмутимостью, поправил шляпу, закрывая лицо полями, и склонился к мальчишке. Его голос, низкий и без единой дрожи, выдохнул слова так тихо, что их услышал только адресат:

— Секретная служба. Исчезни. Если хочешь, чтобы твои ноги продолжали носить тебя.

Глаза мальчишки, быстрые и испуганные, как у загнанного зверька, метнулись от его ледяного взгляда к ящику с щётками. Он не сказал ни слова. Просто схватил свою скамейку и умчался, его босые ноги зашлёпали по мокрому камню, звук быстро растворился в городском гуле.

Когда Доминик рискнул взглянуть из-под полей шляпы, переулок был пуст. Две тени растворились, как и не было. Но вывод, холодный, тяжёлый и окончательный, уже сформировался в его сознании, отчеканиваясь с каждой удаляющейся секундой.

Лорд Редмонд Эшфорд. Игрок. Должник. Курильщик «Монтекристо». И — идеальная ширма. Его нервозность — не от совести вора, а от груза иной тайны. Его долги, возможно, плата за молчание или ширма для доходов из иного источника. Его «странное поведение» на балах — не поиск добычи, а наблюдение. Слежка. Шпионаж.

Он не был вором. Он был красной селёдкой, выкрашенной в столь яркий цвет, что на неё невозможно было не клюнуть. Чувство, осевшее в груди Доминика, не было разочарованием. Это было холодное, безжалостное раздражение. Он потратил драгоценный день, силы, безсонную ночь на призрак, на ложный след, в то время как настоящий преступник, вероятно, готовил следующий ход. А его брат… где был в это время Себастьян? Добился ли он большего?

Кафе «У Беранже». 18:00

Вечерний Лондон встретил его сырым, пронизывающим ветром с Темзы. Усталость, тяжёлая и липкая, оседала на плечах, но она была ничто по сравнению с гложущим чувством потраченного впустую времени. Возвращаться в пустой, тихий офис, где на столе ждали нераскрытые досье, не хотелось. Ему нужно было топливо. И минута тишины, не отягощённой анализом улик.

Он зашёл в кафе «У Беранже» — непритязательное место недалеко от Трафальгарской площади, где кофе был крепким, а клиенты слишком усталыми, чтобы интересоваться соседями. Запах свежемолотых зёбер и тёплого, подрумяненного хлеба на мгновение смягчил железную хватку напряжения. Он направился к прилавку, намереваясь взять кофе с собой, и…

Услышал.

Смех. Звонкий, сдавленный, вырвавшийся наружу, несмотря на попытку его сдержать. В этом смехе было столько жизни, столько искреннего, безоружного веселья, что он резанул по слуху Доминика, привыкшему к приглушённым тонам лжи, нервозности и сдержанных разговоров.

Но дело было не только в смехе. Дело было в его отзвуке. В едва уловимом тембре, который врезался в память всего двое суток назад — когда его владелица орала на него в библиотеке, размахивая книгой.

Доминик замер, чашка в руке бармена внезапно показалась ему слишком хрупкой, слишком громкой. Он повернул голову. Медленно. Будто против собственной воли.

И увидел.

В дальнем углу, в тёплом круге света от газовой лампы, за маленьким столиком у окна, сидели двое.

Себастьян. Его брат. Откинувшись на спинку стула, он жестикулировал вилкой, на которой был нанизан кусок пирога, его лицо было озарено той самой настоящей, непринуждённой улыбкой, которую Доминик видел так редко и которая всегда предвещала неприятности.

И она.

Элеонора Вестбрук. В том самом «скромном, но безупречном» платье, которое, как он теперь понимал, было частью какого-то их общего, его неведомого плана. Она прикрывала рот ладонью, но её карие глаза — те самые, что метали в него молнии ярости, — теперь светились искрящимся смехом и тем неподдельным интересом, который нельзя подделать. Они выглядели… довольными. Расслабленными. Как союзники, делящиеся успехами удачного дня. Как партнёры, между которыми нет места ледяным стенам и ядовитым репликам.

Всё внутри Доминика — его усталость, его раздражение от проваленной слежки, его сдержанная, но настойчивая тревога за ход расследования и, да, чёрт побери, за её безрассудную безопасность — всё это схлопнулось в одну точку. Потом взорвалось.

Взрыв был бесшумным и абсолютно внутренним. Ни одна мышца на его лице не дрогнула. Но мир вокруг преобразился. Весёлый гул кафе, запах кофе, тёплый свет — всё отступило, поблёкло, как плохая акварель под дождём. Остались только они. Двое за столом. И холодная, ясная, всепоглощающая ярость.

Ярость не кричащая, а та, что замораживает кровь и оттачивает каждую мысль до состояния бритвы. Да, он пошёл к Уинтерборн. Да, возможно, даже поговорил с той гувернанткой. Но это было лишь прикрытием. Главным в его плане была не мадам Дюбуа, а она. Эта самая Элеонора Вестбрук. Их конкурентка — опасная, непредсказуемая авантюристка, — которая сейчас смеялась над его шутками, будто они старые союзники.

Он втянул её в расследование. Сделал сообщницей за его спиной. Пока Доминик тратил день на выслеживание бесполезной ширмы, его брат играл в свои игры, ставя под удар всё дело — ради чего? Ради её сияющего, доверчивого взгляда? Ради этой иллюзии партнёрства, которая могла в любой момент обернуться катастрофой для них обоих?

И она… она не «ретировалась». Она не действовала в одиночку, рискуя своей шеей. Она вписалась в его игру. Приняла его правила. Доверилась ему.

Мысль обожгла, как раскалённое железо.

Доминик забыл про кофе. Забыл про усталость. Он положил непонятно как оказавшуюся у него в руке монету на стойку и развернулся. Его движения были лишены всякой спешки — это были точные, отмеренные шаги хищника, вышедшего на охоту. Он пересек зал, и его тень, длинная и холодная, легла сначала на скатерть, а потом на её руку, лежавшую на столе.

Смех у их стола оборвался на полуслове. Резко. Как если бы кто-то перерезал горло веселью.

Себастьян замолчал. Улыбка сползла с его лица, уступив место мгновенной настороженности, а затем — редкому для него выражению: виноватой готовности к удару. Элеонора вздрогнула и подняла глаза.

Её взгляд, ещё секунду назад тёплый и смеющийся, столкнулся с его. Смех в её глазах погас, утонув в волне чистого, животного шока. Потом шок сменился вызовом, но вызовом ослабевшим, неуверенным — как у ребёнка, застигнутого за шалостью всевидящим, строгим отцом. Она побледнела так, что веснушки на её носу проступили, как тёмные пятна на снегу.

— Доминик, — произнёс Себастьян. Его голос звучал ровно, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, но в нём не было и тени прежней лёгкости. — Неожиданно. Присоединишься?

Доминик проигнорировал его. Весь его фокус, всё его ледяное, сконцентрированное бешенство было приковано к Элеоноре. Он смотрел на неё, пока тягостная тишина не стала невыносимой для всех в радиусе трёх столиков.

Когда он наконец заговорил, его голос был тихим, ровным, отполированным до опасного блеска. В нём не слышалось ни крика, ни упрёка. Только абсолютная, бездонная холодность.

— Мисс Вестбрук, — произнёс он, и каждое слово падало, как отточенная сосулька. — Какая… поучительная картина.

В этих трёх словах заключался приговор. И буря, которая уже стояла на пороге, готовая обрушиться на них всех.

Глава 5. Лёд и сталь.

Угол у книжной лавки Молл. 14:00

Себастьян Блэквуд пришёл на угол у книжной лавки на Молл с ощущением, будто собирается не на расследование, а на самое захватывающее свидание в своей жизни. Правда, вместо букета в руках у него был изящный кожаный портфель, но он и не сомневался, что сегодняшняя «встреча» будет куда интереснее любого романтического ужина.

Он не ошибся.

Ровно в два, как и было договорено, из-за угла появилась Элеонора. Себастьян почувствовал, как у него перехватило дыхание, и тут же внутренне усмехнулся самому себе.

Ну вот, Блэквуд, ты окончательно пропал.

Она была одета в то самое «скромное, но безупречное» платье — тёмно-серое, без излишеств, с высоким воротником и длинными рукавами. Но на ней оно выглядело не как униформа, а как декларация независимости. Волосы были собраны в строгую, но изумительно сложную причёску, открывающую изящную линию шеи. В руках она держала блокнот и маленький карандаш — инструменты, которые он уже научился воспринимать как продолжение её острого ума.

— Вы точны, как швейцарские часы, мисс Вестбрук, — произнёс он, делая шаг навстречу и снимая шляпу с поклоном, достойным королевского двора. — Я начинаю думать, что вы не просто детектив, а ходячий хронометр. Это пугающе и восхитительно одновременно.

Элеонора остановилась перед ним, её взгляд скользнул по его лицу, оценивая.

— Пунктуальность — вежливость королей, мистер Блэквуд. И единственное, что у меня пока что бесплатно. Вы готовы? Или будем дальше упражняться в комплиментах, давая вору время для следующего