Двойное алиби

Себастьян осторожно вытащил — окурок сигары. Дорогой, толстой.

— Дорогой табак. Очень дорогой.

Доминик взял окурок, изучил, понюхал.

— "Монтекристо".

— Ты уверен?

— Абсолютно. У отца был портсигар этой марки. Я знаю запах.

— Кубинский "Монтекристо". Не каждый может позволить. — пробормотал Себастьян, вставая.

— Лорд Эшфорд курит "Монтекристо", — Доминик завернул окурок в носовой платок, спрятал в карман. — Я видел его портсигар в клубе.

— Эшфорд у окна. Окурок "Монтекристо" у сейфа, — Себастьян перечислил. — Выстраивается в слишком уж аккуратную цепочку, не находишь?

— Слишком, — отрезал Доминик. — Настоящий вор не оставляет таких очевидных улик.

— Разве что, чтобы нас запутать, — парировал Себастьян.

— Или он просто очень самоуверен, — Доминик покачал головой. — В любом случае, это пока единственная зацепка.

Они вышли из будуара, спустились вниз, поблагодарили миссис Паркер и слуг.

Экипаж тронулся, колёса стучали по мостовой.

Себастьян смотрел в окно на Лондон — дымные трубы, узкие улечки, вывески магазинов. Где-то там, в этом лабиринте из камня и теней, скрывался вор. И где-то там же — Элеонора Вестбрук, проводившая собственное расследование.

Доминик постучал пальцами по подлокотнику.

— Нужно разделиться. Я поеду в Скотланд-Ярд, запрошу полные досье на всех подозреваемых. Алиби, финансовое положение, всё, что есть.

— А я? — Себастьян уже знал ответ.

— Ты поедешь в клубы. Узнай про Торнтона. Военные любят болтать. Узнай его финансовое положение, привычки, марку сигар, если курит.

— С удовольствием, — Себастьян улыбнулся. — И, может быть, заеду к определённой леди-детективу. Чисто из профессионального любопытства, конечно.

Доминик посмотрел на него долгим взглядом.

— Себастьян.

— Что?

— Не делай глупостей.

— Я? Никогда.

Доминик не выглядел убеждённым.

Клуб «Эксельсиор», Пэлл-Мэлл. 19:00

Клуб «Эксельсиор» дышал мужественностью, привилегиями и едва скрываемым снобизмом. Кожаные кресла, тяжёлые бархатные шторы, запах сигар и застоявшихся амбиций — всё говорило: сюда приходят не ради разговоров о погоде.

Себастьян протиснулся через толпу джентльменов, все в одинаковых вечерних костюмах, все с аккуратными усами и почти идентичными разговорами о фондовых рынках и последних сводках о дворянских браках. Он шёл к бару в дальнем конце, чувствуя себя участником странного театра: восковые фигуры ожили, но обсуждали исключительно скучные темы.

Бармен — седовласый мужчина с лицом, выучившимся на лицах лондонских посетителей за десятки сезонов, кивнул ему.

— Мистер Блэквуд. Как обычно?

— Удвоить, Чарльз. День выдался тяжелый.

— Женщины или работа?

— Женщина, которая работа.

Чарльз с сочувствием покачал головой и налил щедрую порцию виски, которой хватило бы, чтобы утешить небольшой приход.

Себастьян отпил, чувствуя, как тепло растекается по груди, и огляделся. Искал знакомые лица. Офицеров, предпочтительно. Тех, кто мог бы знать капитана Торнтона.

В углу за столиком, где играли в карты, сидел полковник Уэзерби — старый служака с красным носом, собранной коллекцией анекдотов, которые становились лишь похабнее с каждым бокалом.

Идеально.

Себастьян подхватил свой виски и направился к столику.

— Полковник! — объявил, расплывшись в улыбке. — Какое удовольствие!

Уэзерби поднял взгляд от карт, лицо его расплылось в приветливой улыбке.

— Блэквуд-младший! Чёрт возьми, паренёк, сколько лет, сколько зим! Садись, садись!

Себастьян опустился в свободное кресло, кивнув двум майорам, которых смутно помнил с прошлых встреч.

— Как дела, полковник? Всё ещё рассказываете историю о слоне в Бомбее?

— Ту самую! — Уэзерби расхохотался и хлопнул себя по колену. — Хотя никто уже не верит, что это правда.

— Потому что это неправда, — проворчал один из майоров.

— Детали! — махнул рукой Уэзерби. — Ты играешь, Блэквуд?

— С удовольствием. Но сначала — вопрос. Вы случайно не знаете капитана Арчибальда Торнтона?

Полковник нахмурился, и Себастьяну показалось, что он даже слышит, как в голове у полковника скрипят шестеренки воспоминаний.

— Торнтон... Торнтон... имя знакомое. Арчибальд, говоришь? Шрам на лице?

— Именно он.

—А, да! — Уэзерби кивнул. — Служил в Крыму. Хороший офицер, говорят. Храбрый. Получил шрам в сражении под Балаклавой.

— Всё ещё служит?

— Нет, вышел в отставку... года три назад, кажется? Или четыре? Время-то летит, — Уэзерби отпил из своего бокала. — Почему интересуешься?

— Просто видел его на светском мероприятии, пытался вспомнить, откуда знаю лицо.

— Торнтон вращается в приличных кругах, — вмешался один из майоров. — Дружит с некоторыми аристократами, в частности с виконтом Хартфордом. Они служили вместе.

Связь.

— Правда? — Себастьян постарался, чтобы его голос звучал небрежно. — Не знал, что виконт служил. Я думал, его единственное сражение — это выбор между кружевными и атласными манжетами.

— Ну, недолго. Пока папаша не вытащил его за уши обратно в родовое гнездо. Но с Торнтоном они остались друзьями.

— А семья у Торнтона есть? Или он, как и я, наслаждается холостяцкой свободой?

— Был женат, — Уэзерби покачал головой. — Жена умерла года два назад. Чахотка, бедняжка. С тех пор он один. Говорят, тяжело переживал.

— Не слышно, чтобы он жаловался на нехватку средств? — Себастьян сделал вид, что изучает свои карты. — В карты проигрывает, а из кармана не тянет?

Майоры переглянулись.

— Блэквуд, — медленно произнёс Уэзерби, — ты задаёшь очень конкретные вопросы для «просто увидел его на мероприятии».

Себастьян улыбнулся во все тридцать два зуба.

— Вы меня поймали, полковник. Расследую дело. Конфиденциально. Имя Торнтона всплыло. Просто проверяю все зацепки.

— А, детективная работа! — Уэзерби оживился. — Слышал, ты и твой брат теперь этим занимаетесь. Как идут дела?

— Хорошо. Очень хорошо. Так насчёт Торнтона — финансовые трудности?

— Не слышал о таких, — Уэзерби пожал плечами. — Он играет, иногда проигрывает. Но кто из нас выигрывает, а?

Майоры захихикали.

Себастьян отпил виски, обдумывая.

Торнтон: военный, друг виконта, присутствовал на месте первого ограбления, поднимался наверх один, имеет доступ к аристократическому обществу, играет в карты. Всё сходится слишком аккуратно. Или это именно то, что хотят показать.

— А он курит? Случаем не “Монтекристо” — вспомнил Себастьян главный вопрос.

— Уж точно не "Монтекристо" — Уэзерби расхохотался. — Слишком дорого. Курит… «Партагас», хорошие, но не премиум.

Значит окурок «Монтекристо» в будуаре — не его.

— Кстати, — вмешался второй майор, — я видел Торнтона недавно. Дней пять назад, в опере. С какой-то дамой. Не знаю кто, но выглядела... — он хмыкнул, — дорого.

Себастьян сделал вид, что поправляет манжет, чтобы скрыть улыбку.

Вот оно. Дорогая дама — дорогие подарки. А подаркам нужны деньги.

— Торнтон с дамой? — Уэзерби вскинул брови. — Ну надо же. Значит, траур закончился.

— Или счета нужно оплачивать, — пробормотал первый майор.

Они рассмеялись.

Себастьян доиграл партию, проиграл три фунта, но информация стоила дороже. Попрощался с полковником и вышел из клуба.

Ночной воздух был холодным и влажным — типичный лондонский ноябрь. Себастьян запахнул пальто и направился к экипажу.

Торнтон: играет, проигрывает, новая дорогая «подруга», курит «Партагас». Мотив есть. Но окурок — не его. Кто-то запутывает следы. Или мы имеем дело с двумя ворами?

Так или иначе пока Торнтон — один из главных подозреваемых. Нужно узнать больше. Проверить его алиби на другие две кражи. А самое важное — узнает ли об этом Элеонора?

Мысль о ней согрела его куда лучше виски.

Интересно, что бы она сказала? «Мистер Блэквуд, вы снова путаетесь под ногами?» или «Эта информация стоила того, чтобы терпеть ваше общество».

Перспектива была невыносимо привлекательной. Неотразимой.

Предложить сотрудничество? Доминик бы убил.

Но ради торжества правосудия?— слегка совестясь, подумал Себастьян.

И если брат спросит, это была блестящая тактическая уловка. Если не спросит — и говорить не придётся.

В конце концов, это было не прихотью, а стратегической необходимостью. Почти сам в это поверил.

Себастьян ухмыльнулся и дал кучеру адрес, который вытащил из памяти. Крошечная квартирка в не самом престижном районе.

Где жила мисс Элеонора Вестбрук.

Квартира Элеоноры, Блумсбери. 21:30

Здание было старым, обшарпанным, с облупившейся краской и скрипучими ступенями. Себастьян поднялся на третий этаж (конечно, третий — она бы не выбрала первый, слишком опасно, и не второй, слишком предсказуемо).

Перед дверью 3Б он остановился, вдруг осознав абсурдность ситуации.

Я стою перед дверью женщины, которую знаю меньше суток, в половине десятого вечера, без предупреждения, без приглашения, с намерением... что? Поделиться информацией? Флиртовать? Проверить, не опережает ли она нас?

Доминик определённо убьёт меня.

Себастьян постучал — три коротких, уверенных удара.

Тишина.

Потом — шаги. Лёгкие, быстрые.

Дверь приоткрылась на цепочке. В щели появился один карий глаз и прядь тёмных волос.

— Кто там? — голос Элеоноры был настороженным.

— Ваш кошмар, мисс Вестбрук, — Себастьян улыбнулся. — Или, в зависимости от вашего настроения, приятное отвлечение.

Дверь распахнулась.

Элеонора стояла на пороге, и Себастьян на секунду забыл, как дышать.

Она была без корсета. Без сложной причёски. Без бального платья.

В простом домашнем платье серого цвета, волосы распущены по плечам, лицо без косметики.

И она была ещё красивее.

— Мистер Блэквуд, — произнесла она холодно, но её глаза сверкнули. — Вы имеете привычку появляться незваным?

— Только когда появление обещает быть интересным, — Себастьян склонил голову. — Могу войти? Или вы предпочитаете беседовать в коридоре? Хотя должен предупредить, мисс... — он оглянулся на соседнюю дверь, где определённо кто-то подслушивал, — у вас соседи-любопытные.

Элеонора вздохнула — звук, полный смирения с неизбежной катастрофой, — отступила и открыла дверь шире.

— Входите. Но если вы пришли меня отговаривать от расследования…

— Ничего подобного, — Себастьян шагнул внутрь, и его обоняние уловило стойкий аромат дешевого чая, старой бумаги и чистого, концентрированного упрямства. Он окинул взглядом крошечную, заваленную книгами комнату и снова посмотрел на нее. — Я пришёл предложить сотрудничество.

Элеонора скрестила руки на груди, но он заметил, как ее пальцы на мгновение сжали ее же локти.

Интерес. Готов поспорить.

Дверь захлопнулась за ним, отрезав его от внешнего мира. Остались только они, нераскрытое преступление и пять тысяч фунтов, незримо витавшие в воздухе между ними.

Ну, вот и начинается самое интересное.

Глава 3. Дама бубен.

Элеонора Вестбрук усвоила три важных урока за последние двадцать четыре часа.

Во-первых, «История Римской империи. Том III» была превосходным оружием ближнего боя, но совершенно не годилась для скрытого ношения.

Во-вторых, братья Блэквуд были самыми раздражающими людьми в Лондоне. И, что ещё обиднее, самыми привлекательными. Историческая несправедливость, чистой воды.

В-третьих, детективная работа требовала неприличного количества актёрского мастерства. И грязных трюков.

Последний урок она усваивала прямо сейчас, стоя в коридоре особняка виконта Хартфорда в платье горничной. Платье принадлежало Мэри — подруге детства, которая сейчас, рискуя местом, прикрывала её внизу на кухне. Оно висело на Элеоноре бесформенным мешком, воротник натирал шею, а чепец так и норовил съехать набекрень или задушить мозг.

Прекрасное начало карьеры под прикрытием. Если вор не убьёт, меня прикончит этот головной убор.

Но выбора не было. Слуги видели всё. Слуги были невидимы. И если она хотела опередить Блэквудов (а она отчаянно хотела, особенно после того ледяного взгляда Доминика), ей нужно было поговорить со слугами раньше них. Путь был один — стать своей в их среде.

Будуар леди Хартфорд («Третья дверь справа, с розовой обивкой, не перепутай!» — шептала Мэри) был заперт.

Элеонора оглянулась — в длинном, тёмном коридоре, освещённом лишь редкими окнами, ни души. Тишина стояла такая, что слышно было, как в одной из комнат где-то вдалеке тикают часы.

Ну что ж, миссис Теннисон, пора проверить ваши уроки.

Она вытащила из кармана крепкую шпильку. Её пожилая соседка, женщина с тёмным прошлым и золотыми руками, однажды за рюмкой джина научила её:«Замо́к, детка, как мужчина — ему нужно ласку и уверенность, а не грубую силу».

Тридцать секунд лёгких, точных движений — и щелчок прозвучал в тишине громче хлопка двери. Элеонора втолкнула шпильку обратно в карман, толкнула дверь плечом и проскользнула внутрь, мгновенно закрыв её за собой.

Комната атаковала её.

Не цветом — розовый был всего лишь розовым. А количеством розового. Он был повсюду: на стенах, на мебели, в складках тяжёлых портьер. Даже воздух, густой от смеси дорогих духов, казалось, отливал перламутрово-телесным оттенком. Элеонора на секунду зажмурилась.

Боже правый. Как тут можно жить, не ослепнув?

Её взгляд сразу же нашёл цель — на стене справа от окна висел нелепый пасторальный пейзаж: зелёный луг, пушистые овцы, наивный ягнёнок. Картина кричала «Я прячу сейф!» громче, чем мог бы кричать любой охранник.

Но прежде чем двинуться к ней, Элеонору остановило другое.

Запах.

Он витал в воздухе слабо, но упрямо — не смешиваясь с духами, а прячась в складках бархатных штор у окна. Дорогой табак. Не просто хороший, а роскошный. С глубокими, тёплыми нотами… ванили? Или старого кедра? Что-то пряное, сладковатое, мужское.

Кто-то курил здесь.

В дамском будуаре.

Это было больше чем неуважение. Это было заявление. Человек чувствовал себя здесь достаточно спокойно, чтобы закурить. Или был так взвинчен, что нуждался в сигарете.

Элеонора присела на корточки, её глаза, привыкшие искать то, что не должно быть на месте, сканировали пол. Паркет блестел, пыли не было и следа. Но в узкой щели между тёмным деревом половиц и позолоченной ножкой туалетного столика что-то блеснуло.

Золотая искорка.

Она осторожно подцепила находку ногтем. Тяжёлая, холодная запонка. Качественная работа — не штамповка, а ручная гравировка. Она поднесла её к свету, падающему из окна.

Инициалы: A.T.

У Элеоноры ёкнуло под ложечкой — то самое чувство, когда паззл щёлкая встаёт на место. Она почти увидела, как кто-то теряет запонку в спешке, наклоняясь над сейфом.

Прямая улика. Физическая, осязаемая.

Она торжествующе завернула её в носовой платок и сунула в самый глубокий карман. Теперь — сейф.Картина отъехала в сторону без единого звука — петли были смазаны идеально. За ней скрывалась стальная дверца с массивным кодовым замком. Четыре цифры.

Элеонора не стала его трогать. Вместо этого она пристально вгляделась в латунные кнопки с цифрами. Солнечный свет падал на них под углом, и она заметила то, что искала: микроскопические потёртости, лёгкий налёт от пальцев на четырёх кнопках: 2, 5, 7, 9.

Код из четырёх цифр. Возможных комбинаций… двадцать четыре. Для терпеливого человека, или для того, кто знает порядок…

Она уже собиралась достать блокнот, когда за спиной раздался голос. Негромкий, но такой ледяной и властный, что по спине у Элеоноры пробежали мурашки.

— Эй. Ты.

Элеонора вздрогнула так естественно, как только могла. Она развернулась не резко, а с видом овечки, застигнутой на месте преступления.

В дверях, заслонив собой свет, стояла экономка. Высокая, худая, в чёрном платье, которое, казалось, впитало в себя всю радость мира и переварило её в прах. Лицо — высеченное из гранита вечного неодобрения. Миссис Холбрук.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она. Это не был вопрос. Это был приговор, вынесенный до начала суда.

Играй глупую, Элеонора. Очень, очень глупую.

— Я… пыль смахиваю, мэм! — пискнула Элеонора, хватая первую попавшуюся вещь — пушистую розовую муфту леди Хартфорд. Она начала яростно хлопать ею по воздуху. — Видите? Пыль! Она повсюду!

Миссис Холбрук не моргнула. Её взгляд, холодный и плоский, как поверхность стола после двадцати лет полировки, медленно прополз по Элеоноре: от чепца, съехавшего на одно ухо, до слишком чистых для горничной рук.

— Будуар леди Хартфорд убирается в среду утром. Синим бархатным веничком. Специально обученной горничной. Тобой — не убирается. Никогда.

Каждое слово падало, как камень в пустой колодец.

— А… а сегодня особый день! — залепетала Элеонора. — Мне сказали… там паук! Огромный! Мисс Клариса боится!

— Ложь. Мисс Клариса боится только двух вещей: что платье будет не того синего цвета и что жених опоздает. Пауков она давит собственной туфелькой. — Экономка сделала шаг вперёд. Её ключи звякнули — коротко и зловеще. — Ты новенькая. Элли. Так?

— Так, мэм! Первый день! Всё путаю!

— Это видно. Ты неправильно стоишь. Не в той части комнаты. И дышишь слишком громко для будуара. — Миссис Холбрук окинула взглядом комнату, будто ища следы вандализма. — Положи муфту. Туда, откуда взяла. Ровно. Шерстью вверх.

Элеонора, чувствуя себя полной идиоткой, бережно уложила муфту на кресло, стараясь придать ей максимально естественный вид.

— А теперь объясни, зачем ты пялилась на сейф.

Ледяная волна пробежала по спине Элеоноры. Чёрт. Она видела.

— Я… любуюсь картиной! — выдохнула она, указывая на пасторальный пейзаж с овцами. — Очень… реалистичные овечки. Прямо как живые.

На лице миссис Холбрук впервые появилось что-то, кроме гранита. Легчайшая, едва уловимая тень презрительного недоумения, будто она только что услышала, что земля плоская.

— Овечки. — Она произнесла это слово так, словно это было неприличное ругательство. — Вставай. Иди за мной. Твоё усердие, пусть и направленное в полную ерунду, можно использовать с пользой.

— Куда, мэм? — спросила Элеонора с наигранной надеждой.

— В кладовую. И приведи в порядок головной убор, ты похожа на то, что кошка протащила под забором.

С этими словами миссис Холбрук развернулась и вышла в коридор, ясно давая понять, что за ней нужно следовать. Элеонора покорно поплелась следом.

Шаги экономки были беззвучными, а её собственные грубые башмаки громко стучали по паркету, будто выбивая барабанную дробь позора.

Они спустились по чёрной лестнице в полуподвал, где пахло мыльной стружкой, свежим хлебом и сыростью. Экономка остановилась у открытой двери в узкую, заставленную полками кладовку.

— Внутри. На нижней полке слева. Двадцать семь ситечек. Засорены лепестками и ленью. Прочистишь. Пальцами. Пока не заблестят как солнце в день Страшного Суда. Без перчаток. Чтобы запомнила разницу между работой и бесцельным слонянием по покоям.

Элеонора заглянула в полумрак кладовки. На указанной полке тускло поблескивала груда мелкого серебра.

— Я вернусь через полчаса. Если хотя бы на одном останется пятно — отправишься чистить решётки в каминах. С той же щёткой, что и сапоги.

С этими словами миссис Холбрук развернулась и удалилась, её чёрный силуэт растворился в темноте коридора. Её шаги затихли не сразу, а словно намеренно долго звучали где-то рядом, намекая: я всё слышу.

Элеонора зашла в кладовку, взяла в руки первое попавшееся ситечко. Оно было липким от засахаренного чайного настоя и туго забито сморщенными коричневыми лепестками.В голове уже строились планы. Запонка — это хорошо. Но ей нужно было больше. Нужен был свидетель. Кто-то, кто видел её владельца в ту ночь. Или, что ещё лучше, видел что-то ещё.

«Через полчаса... У меня есть полчаса, чтобы найти Мэри, дополнить детали и улизнуть», — соображала она, с отвращением ковыряя в мелких дырочках. Через пять минут её пальцы онемели, а в кладовке стало душно. Шагов давно не было слышно.

Она осторожно высунула голову в коридор. Пусто. Тихо. Где-то вдалеке стучали поварёшки.

Скинув ненавистный чепец и сунув его за пазуху (пусть хоть там приносит пользу), Элеонора крадучись двинулась на звук — к кухне, к Мэри, к свободе и настоящему расследованию. Серебряные ситечки могли и подождать. У них, в отличие от вора, было алиби на весь XIX век.

На кухне пахло жареным луком и тревогой. Мэри, с ножом в одной руке и обречённо чистящая картофель в другой, выглядела так, словно ждала появления шерифа с ордером на арест.

— Элли! — прошептала она, бросив картофелину в чашку. — Ты жива! Миссис Холбрук только что была здесь, спрашивала о «новенькой с глазами мыши, которая шляется не там, где надо».

— Мышь? — Элеонора плюхнулась на табурет, скинув душащий чепец. — Лестно. Я думала, она сравнит меня с тараканом. Да, я её встретила. На полпути к славе и каторге.

— Ты что-нибудь нашла? — Мэри наклонилась ближе, забыв о картошке.

Элеонора вытащила блокнот. Запонка A.T. лежала в кармане, но показывать её было опасно даже Мэри.

— Возможно. Мэри, мне нужно поговорить с мисс Кларисой. Сейчас же.

Мэри замерла, нож застыл в воздухе.

— С мисс Кларисой? Дитя, ты с ума сошла? Если миссис Холбрук…

— Она меня не узнает. Она видела не лицо, а униформу и испуг. Для неё я — просто фон. А сейчас буду просто другой служанкой. — Элеонора схватила подругу за руку. — Мэри, Клариса была на балу. Она — живой, дышащий источник сплетен, и она мне нужна. Пять минут. Как если бы я принесла чай.

Мэри закрыла глаза, как человек, принимающий роковое решение.

— Боже, помилуй мою душу и мою должность. Ладно. Она в утренней комнате. Пишет письма. Я проведу тебя, но если что — я тебя не знаю.

Через две минуты Элеонора, снова в чепце и с подносом, на котором дрожали две изящные фарфоровые чашки, шла по ковровой дорожке парадной лестницы. Утренняя комната оказалась светлой, залитой ноябрьским солнцем, пахнущей пыльцой, воском и ленью.

Мисс Клариса Хартфорд сидела у окна, склонившись над письменным столом. Она была живой иллюстрацией к понятию «невинность»: золотистые локоны, голубые глаза, платье цвета небесной лазури. На её лице было выражение предельной сосредоточенности, какое бывает у детей, пытающихся решить, какую конфету съесть первой.

Прекрасно. Она идеальна.

— Мэри! — Клариса отложила перо, и лицо её осветилось любопытством, а не раздражением. — Что это?

— Чай, мисс. И... это Элли, новая горничная. Она хотела лично представиться, — Мэри толкнула Элеонору вперёд.

Клариса оценивающе оглядела её.

— Новая? Ты выглядишь... очень серьёзной для горничной.

Потому что я не горничная, а детектив, временно заточённый в тюрьму из чепцов и фартуков — подумала Элеонора, но вслух сказала, опустив глаза:

— Просто стараюсь, мисс. После... предыдущего места. Там были неприятности.

— Неприятности? — Клариса придвинулась, и в её глазах зажглись знакомые Элеоноре огоньки — огоньки обожателя дешёвых романов. — Какие?

— О, вы не хотите знать, мисс. Это скучно. Просто... мужчины, — Элеонора сделала паузу, дав слову повиснуть в воздухе, полном намёков.

— О! — Клариса ахнула, прикрыв рот рукой. — Они все чудовища! Тебе не нужно ничего рассказывать, бедняжка. Я понимаю.

Блестяще. Она уже додумала всё сама.

— Вы очень добры, мисс. Поэтому я и хочу работать здесь особенно хорошо. И... — Элеонора понизила голос до доверительного шёпота, — я слышала на кухне ужасные слухи. Про кражу в ночь вашего бала. Это правда?

Лицо Кларисы мгновенно преобразилось. Скука исчезла, уступив место волнению от причастности к настоящему скандалу.

— Правда? Это кошмар! Мамино колье, фамильное! Украли прямо из будуара, представь! Прямо в ночь моей помолвки! Теперь все будут вспоминать не мой вальс, а этого мерзкого вора!

Элеонора сделала сочувствующее лицо.

— Какой ужас. И никто ничего не видел?— Ничего! Как призрак! — Клариса вздохнула, но тут же оживилась. — Хотя... некоторые вели себя странно. Например, капитан Арчибальт Торнтон, папин друг. Он нервничал и курил эти отвратительные сигары. Запах стоял даже наверху! Я поднималась поправить причёску — и весь коридор пропах табаком!