Двойное алиби

Шаги экономки были беззвучными, а её собственные грубые башмаки громко стучали по паркету, будто выбивая барабанную дробь позора.

Они спустились по чёрной лестнице в полуподвал, где пахло мыльной стружкой, свежим хлебом и сыростью. Экономка остановилась у открытой двери в узкую, заставленную полками кладовку.

— Внутри. На нижней полке слева. Двадцать семь ситечек. Засорены лепестками и ленью. Прочистишь. Пальцами. Пока не заблестят как солнце в день Страшного Суда. Без перчаток. Чтобы запомнила разницу между работой и бесцельным слонянием по покоям.

Элеонора заглянула в полумрак кладовки. На указанной полке тускло поблескивала груда мелкого серебра.

— Я вернусь через полчаса. Если хотя бы на одном останется пятно — отправишься чистить решётки в каминах. С той же щёткой, что и сапоги.

С этими словами миссис Холбрук развернулась и удалилась, её чёрный силуэт растворился в темноте коридора. Её шаги затихли не сразу, а словно намеренно долго звучали где-то рядом, намекая: я всё слышу.

Элеонора зашла в кладовку, взяла в руки первое попавшееся ситечко. Оно было липким от засахаренного чайного настоя и туго забито сморщенными коричневыми лепестками.

В голове уже строились планы. Запонка — это хорошо. Но ей нужно было больше. Нужен был свидетель. Кто-то, кто видел её владельца в ту ночь. Или, что ещё лучше, видел что-то ещё.

«Через полчаса... У меня есть полчаса, чтобы найти Мэри, дополнить детали и улизнуть», — соображала она, с отвращением ковыряя в мелких дырочках. Через пять минут её пальцы онемели, а в кладовке стало душно. Шагов давно не было слышно.

Она осторожно высунула голову в коридор. Пусто. Тихо. Где-то вдалеке стучали поварёшки.

Скинув ненавистный чепец и сунув его за пазуху (пусть хоть там приносит пользу), Элеонора крадучись двинулась на звук — к кухне, к Мэри, к свободе и настоящему расследованию. Серебряные ситечки могли и подождать. У них, в отличие от вора, было алиби на весь XIX век.

На кухне пахло жареным луком и тревогой. Мэри, с ножом в одной руке и обречённо чистящая картофель в другой, выглядела так, словно ждала появления шерифа с ордером на арест.

— Элли! — прошептала она, бросив картофелину в чашку. — Ты жива! Миссис Холбрук только что была здесь, спрашивала о «новенькой с глазами мыши, которая шляется не там, где надо».

— Мышь? — Элеонора плюхнулась на табурет, скинув душащий чепец. — Лестно. Я думала, она сравнит меня с тараканом. Да, я её встретила. На полпути к славе и каторге.

— Ты что-нибудь нашла? — Мэри наклонилась ближе, забыв о картошке.

Элеонора вытащила блокнот. Запонка A.T. лежала в кармане, но показывать её было опасно даже Мэри.

— Возможно. Мэри, мне нужно поговорить с мисс Кларисой. Сейчас же.

Мэри замерла, нож застыл в воздухе.

— С мисс Кларисой? Дитя, ты с ума сошла? Если миссис Холбрук…

— Она меня не узнает. Она видела не лицо, а униформу и испуг. Для неё я — просто фон. А сейчас буду просто другой служанкой. — Элеонора схватила подругу за руку. — Мэри, Клариса была на балу. Она — живой, дышащий источник сплетен, и она мне нужна. Пять минут. Как если бы я принесла чай.

Мэри закрыла глаза, как человек, принимающий роковое решение.

— Боже, помилуй мою душу и мою должность. Ладно. Она в утренней комнате. Пишет письма. Я проведу тебя, но если что — я тебя не знаю.

Через две минуты Элеонора, снова в чепце и с подносом, на котором дрожали две изящные фарфоровые чашки, шла по ковровой дорожке парадной лестницы. Утренняя комната оказалась светлой, залитой ноябрьским солнцем, пахнущей пыльцой, воском и ленью.

Мисс Клариса Хартфорд сидела у окна, склонившись над письменным столом. Она была живой иллюстрацией к понятию «невинность»: золотистые локоны, голубые глаза, платье цвета небесной лазури. На её лице было выражение предельной сосредоточенности, какое бывает у детей, пытающихся решить, какую конфету съесть первой.

Прекрасно. Она идеальна.

— Мэри! — Клариса отложила перо, и лицо её осветилось любопытством, а не раздражением. — Что это?

— Чай, мисс. И... это Элли, новая горничная. Она хотела лично представиться, — Мэри толкнула Элеонору вперёд.

Клариса оценивающе оглядела её.

— Новая? Ты выглядишь... очень серьёзной для горничной.

Потому что я не горничная, а детектив, временно заточённый в тюрьму из чепцов и фартуков — подумала Элеонора, но вслух сказала, опустив глаза:

— Просто стараюсь, мисс. После... предыдущего места. Там были неприятности.

— Неприятности? — Клариса придвинулась, и в её глазах зажглись знакомые Элеоноре огоньки — огоньки обожателя дешёвых романов. — Какие?

— О, вы не хотите знать, мисс. Это скучно. Просто... мужчины, — Элеонора сделала паузу, дав слову повиснуть в воздухе, полном намёков.

— О! — Клариса ахнула, прикрыв рот рукой. — Они все чудовища! Тебе не нужно ничего рассказывать, бедняжка. Я понимаю.

Блестяще. Она уже додумала всё сама.

— Вы очень добры, мисс. Поэтому я и хочу работать здесь особенно хорошо. И... — Элеонора понизила голос до доверительного шёпота, — я слышала на кухне ужасные слухи. Про кражу в ночь вашего бала. Это правда?

Лицо Кларисы мгновенно преобразилось. Скука исчезла, уступив место волнению от причастности к настоящему скандалу.

— Правда? Это кошмар! Мамино колье, фамильное! Украли прямо из будуара, представь! Прямо в ночь моей помолвки! Теперь все будут вспоминать не мой вальс, а этого мерзкого вора!

Элеонора сделала сочувствующее лицо.

— Какой ужас. И никто ничего не видел?

— Ничего! Как призрак! — Клариса вздохнула, но тут же оживилась. — Хотя... некоторые вели себя странно. Например, капитан Арчибальт Торнтон, папин друг. Он нервничал и курил эти отвратительные сигары. Запах стоял даже наверху! Я поднималась поправить причёску — и весь коридор пропах табаком!

А.Т - Арчибальт Торнтон. Вот оно!

— А в семье никто не курит? — спросила Элеонора невинно.

— Боже упаси! Мама ненавидит это. А папа бросил сто лет назад. — Клариса поморщилась. — И потом, капитан Торнтон всё время о чём-то шептался с кем-то в углу. Оба такие мрачные, я лишь уловила что-то… про деньги. Скучно.

Деловые вопросы? Возможно. Или обсуждение того, как вернуть долг, который невозможно выплатить.

— А кроме капитана? — настаивала Элеонора. — Может, кто-то ещё... бродил где не надо?

Клариса задумалась, покусывая кончик пера.

— Ну... была ещё леди Беатрис Фэйрфакс. Дебютантка в этом сезоне. Очень тихая, всё время жалась к стенам, будто боялась, что её заметят. А потом, ближе к полуночи, я её вообще потеряла из виду. Исчезла, как будто её и не было. Странно, правда?

Очень странно.

Элеонора мысленно добавила новое имя в список.

— Может, ей стало плохо?

— Возможно, — Клариса пожала плечами, явно теряя интерес к леди Беатрис. — Но больше никто.

Информация лилась рекой. Элеонора едва успевала мысленно всё катологировать: Торнтон и его сигары, таинственное исчезновение леди Беатрис.

— Вы оказали мне огромную помощь, мисс, — Элеонора присела в реверанс. — Теперь я буду знать, где не стоит убираться лишний раз, чтобы не наткнуться на... неприятные запахи.

— О, не стоит благодарности! — Клариса снова взялась за перо, её миссия по распространению сплетен была выполнена. — Ты милая. Надеюсь, у тебя тут всё сложится.

За дверью, в безопасной тишине коридора, Мэри выдохнула.

— Ну?

— Ещё лучше, чем я надеялась, — Элеонора улыбнулась, чувствуя, как в голове складывается мозаика. — Мэри, ты — ангел. Но теперь мне надо исчезнуть, пока твоя экономка не решила устроить перекличку.

На кухне, пока она сбрасывала ненавистную униформу и натягивала своё скромное шерстяное платье, Мэри не отходила от неё.

— Будь осторожна, Элли. Ты играешь с огнём. Если этот вор — капитан... это опасно.

— Я знаю. Поэтому мне и нужно двигаться быстрее всех, — Элеонора обняла подругу. — Спасибо. Я тебе век обязана.

Последнее, что она увидела, выскальзывая через чёрный ход во влажный переулок, — это испуганное, но преданное лицо Мэри в крошечном окошке кухни.

Она сделала шаг на солнечный свет, поправила шляпку и...

Замерла.

У парадного подъезда, сверкая лакированными боками, остановился экипаж. Чёрный, элегантный, с едва заметным фамильным гербом на дверце.

Из него вышли двое мужчин.

Первый — Доминик Блэквуд. Он выпрямился на тротуаре с отточенной, почти военной чёткостью, поправил безупречные манжеты и холодным взглядом окинул фасад особняка, будто составлял план штурма.

Второй — Себастьян. Он что-то говорил, улыбаясь, легко опираясь на трость. Даже на расстоянии в нём чувствовалась та самая небрежная грация, которая так раздражала и притягивала одновременно.

Братья. Они здесь. И они опаздывают.

Элеонора отшатнулась в тень арки чёрного хода, прижавшись спиной к прохладному кирпичу. Сердце забилось не от страха, а от дикого, запретного торжества.

Я была первой.

С этой приятной мыслью она повернулась и зашагала прочь, сжимая в кармане свёрток с запонкой. Улика была на её стороне. Время — тоже. На её губах играла дерзкая улыбка.

Она уже почти достигла калитки, ведущей на улицу, когда её взгляд упал на старое раскидистое дерево. Оно росло вплотную к стене особняка, и одна из его мощных, узловатых ветвей тянулась прямо к окнам второго этажа.

Элеонора остановилась.

Стоп. Окна второго этажа. Будуар.

Она мысленно прикинула траекторию. Да, ветка проходила как раз под тем самым окном, из которого она смотрела час назад. До неё можно было дотянуться, ухватиться. Для ловкого человека — не проблема.

Значит, не обязательно было идти через дом. Можно было подняться снаружи. Как призрак. Или как человек с военной выправкой.

Любопытство, острое и неотступное, заставило её свернуть с тропинки и подойти к самому стволу. Земля под деревом была утоптана, покрыта прошлогодней листвой и тенью. Она обошла дерево, изучая кору на предмет следов обуви, зацепок.

И тут, в густой тени у самых корней, куда не попадало солнце, что-то белело. Не лист, не камень. Она наклонилась, раздвинула влажные, прелые листья.

Окурок.

Толстый, аккуратно срезанный, из плотной, качественной бумаги. Он лежал здесь, судя по виду, не одну неделю — поблёкший, подмокший, но не рассыпавшийся. Дорогой табак. Элеонора осторожно, через платок, подняла его и поднесла к носу.

Запах был едва уловим, забитый сыростью земли, но он был. Тот самый: глубокий, тёплый, со странными сладковатыми нотами. Ванили? Или дорогого дерева? Она не была знатоком сигар, но этот запах запомнила — он въелся в бархат штор в будуаре.

Он курил здесь. Прямо под окном. Перед тем как полезть? Или после, спустившись? Нервничал?

Это меняло всё. Это подтверждало её догадку. Вор пришёл снаружи. Он не был призраком. Он был человеком, который курил дорогие сигары, обладал силой и ловкостью, чтобы залезть на дерево, и терял запонки в спешке.

Капитан Торнтон. Военный. Ловкий. Курил дорогие сигары.

Элеонора торжествующе завернула окурок в платок и спрятала в карман рядом с запонкой. Две улики. Физических. Осязаемых.

Обернувшись в последний раз, она увидела, как братья поднимаются по ступеням парадного входа. Доминик — прямой, неотвратимый. Себастьян — что-то насвистывающий.

Дверь закрылась за ними.

Они меня не видели. Отлично.

Она быстро проскользнула через калитку на улицу, сжимая в кармане платок с окурком и запонкой. Она была не просто первой. Она была на шаг впереди.

Квартира Элеоноры, Блумсбери. 20:00

Вечер застал Элеонору в центре маленького хаоса, который она сама и создала. На столе, вытеснив чашку с остывшим чаем, лежали две ключевые улики, завернутые в платок: тяжёлая запонка «A.T.» и поблёкший окурок, всё ещё отдающий слабым, знакомым ароматом.

Капитан Торнтон был в будуаре. Запонка кричала об этом без слов.

Кто-то курил там же и под окном. Окурок и память обоняния шептали в унисон: один и тот же, редкий, дорогой табак.

Элеонора откинулась на спинку стула, уставившись на потолок, по которому ползла трещина, напоминавшая карту неизвестной страны.

— Значит, он курил там, — пробормотала она в тишину комнаты. — Или... кто-то другой курил, пока он терял запонки. Чёрт.

Пазл не складывался в одну удобную картинку. Вариантов было три, и каждый имел дырку размером с прорубь:

1. Торнтон — вор. Нервничал, курил для храбрости, в спешке потерял запонку.

2. Торнтон был в будуаре по другой, личной причине. Свидание? Разговор? А в это время кто-то другой лез в окно и курил те же сигары. Совпадение? Слишком натянуто.

3. Запонка и окурок вообще не связаны. А она гонится за двумя разными зайцами, и оба — красные селедки.

— Нужны связи, — вздохнула она, проводя рукой по лицу. — Кто ещё был везде?

Она потянулась к стопке старых, мятых газет, выловленных в кофейнях. Социальные хроники, списки гостей. Бал у Хартфордов. Вечер у Уинтерборн. Салон у Монтгомери. Её палец, запачканный типографской краской, скользил по колонкам имён. Час кропотливой работы, и список сократился до семи.

Лорд Редмонд Эшфорд. Известный игрок. Есть долги.

Капитан Арчибальд Торнтон. Военный. Друг семьи. Запонка. Запах его сигар в коридоре.

Леди Беатрис Фэйрфакс. Тихая дебютантка, которая на балу у Хартфордов жалась к стенам, а потом странным образом исчезла. Что она искала? Или кого?

Мисс Сесилия Вествейл. Доверенная компаньонка леди Холбрук. Ничего не видит, всё слышит.

Мистер Элайджа Пруффок. Пожилой библиофил и коллекционер.

Оливер Монтгомери. Сын графини. Присутствовал везде по умолчанию — сын хозяйки. Но это давало ему не просто доступ, а полный контроль.

Семеро. Один вор? Двое? Все в сговоре?

Голова гудела от усталости и обилия версий. Элеонора схватила карандаш и на чистом листе вывела резкие, решительные строки — не план, а приказ самой себе:

✔ Завтра — дом баронессы Уинтерборн. Есть ли там дерево под окном? Тот же метод?

✔ Узнать всё о Торнтоне. Деньги, долги, привычки. (Узнать марку найденного окурка и сигар, что он курит)

✔ Разобраться с леди Беатрис. Почему исчезла? Что прятала?

✔ Лакей с военной выправкой. Найти. Он — ключ.

Она посмотрела на часы. Без двадцати десять. За окном давно стемнело, и Лондон зажёг свои жёлтые, подёрнутые дымкой глаза-фонари.

Где-то там он сейчас. Планирует следующий ход. А где-то там — братья Блэквуд, которые не знают про запанку и окурок, но у которых есть связи, власть и ледяная уверенность Доминика…

Элеонора с силой тряхнула головой, отгоняя навязчивый образ. Не думать о них. Думать о деле. Она должна быть быстрее. Умнее.

Она погасила лампу, собираясь отойти ко сну, который не сулил покоя, как вдруг…

Стук в дверь.

Три удара, от которых дрогнула не только дверь, но и воздух в комнате. Уверенно, нагло, без тени сомнения.

Элеонора замерла, глядя на дверь. Кто мог прийти в такое время? Хозяйка дома? Нет, она никогда не поднимается на третий этаж после семи. Соседи? Вряд ли. Стук повторился — три коротких, уверенных удара.

Элеонора быстро завернула окурок и запанку обратно в платок, спрятала в ящик стола, подошла к двери.

— Кто там? — окликнула она настороженно.

За дверью кто-то усмехнулся. Тихо, но она услышала.

— Ваш личный кошмар, мисс Вестбрук. Или спасительное отвлечение от скуки, если повезёт.

Элеонора распахнула дверь, не отпуская цепочку. В щели мелькнуло его лицо — освещённое тусклым светом коридора, с той самой улыбкой, которая, казалось, существовала отдельно от него, как аксессуар.

— Мистер Блэквуд. Вы решили, что правила приличия на вас не распространяются?

— Они распространяются, но я предпочитаю их иногда игнорировать, — он склонил голову, и его взгляд скользнул за её плечо, вглубь комнаты, жадно впитывая каждую деталь. — Впустите? Или будем вести переговоры здесь, на радость вашей соседке, которая, смею предположить, уже прилипла ухом к двери?

Он был прав. Миссис Гудвин из 3А никогда не спала. Элеонора сдалась, отстегнула цепочку.

Он вошёл, заполнив собой её крошечную прихожую. Запах ночного воздуха, дорогого табака и чего-то древесного — сандала, что ли? — смешался с запахом её чая и старой бумаги. Он огляделся, и в его глазах не было осуждения, лишь живой, ненасытный интерес.

— Уютно, — произнёс он, и это не звучало как насмешка. — Я пришёл с мирным визитом. И даже с предложением.

Элеонора скрестила руки, чувствуя, как под тонкой тканью домашнего платья пробежали мурашки. Не от холода.

— Соперники не делают предложений, мистер Блэквуд. Разве что — сдаться.

— О, нет-нет. Я предлагаю временное перемирие. Обмен информацией. К обоюдной выгоде.

Он стоял, ожидая, его поза была расслабленной, но в глубине глаз таился вызов. Элеонора чувствовала, как тиски дилеммы сжимают виски. Выгнать его означало потерять потенциально ценную информацию. Впустить — признать его ход и сделать себя уязвимой.

Её взгляд скользнул к окну, за которым спал ночной Лондон, полный секретов, которые ей так отчаянно нужны. Потом вернулся к нему — к его открытому, но непроницаемому лицу.

Одна улика. Всего одна. Узнать, что он знает о Торнтоне. А там — видно будет.

Молчание затянулось, густое, как лондонский туман. Себастьян не торопил её, лишь слегка покачивался на каблуках, насвистывая что-то беспечное под нос.

— Присаживайтесь, — наконец сказала она, резким жестом указав на единственное приличное кресло у потухшего камина. Его обивка когда-то была бордовой, а теперь напоминала цвет увядшего пиона. — Чай?

— С наслаждением, — Себастьян скользнул в кресло с той же лёгкостью, с какой занимал место в театральной ложе. Но в отличие от театра, его глаза не искали сцену — они изучали декорации её жизни. Элеонора чувствовала, как его взгляд, тёплый и цепкий, скользит по трещине на потолке, задерживается на заваленном бумагами столе, читает заголовки газет в её импровизированном досье. Он не просто смотрел. Он впитывал. Это задевало её за живое — словно он раздевал её душу вместе с грязным чепцом, брошенным на комод.

Пока чайник грелся на крошечной спиртовке, она достала две чашки. Одна — с дурацким узором из незабудок, подарок Мэри на совершеннолетие. Вторая — простая белая, с отбитой ручкой, склеенной аккуратно, но видимо. Лучшее, что у неё было. Она поставила обе на поднос, чувствуя внезапный, острый стыд за эту бедность, и тут же злость на себя за этот стыд.

— Итак, мистер Блэквуд, — произнесла она, опускаясь на табурет напротив и наливая чай, который пах дешёвой индийской пылью, — «Временное перемирие». Довольно громкие слова для человека, чей брат назвал моё расследование самоубийством.

— Себастьян, — мягко поправил он, принимая чашку. — А Доминик имеет привычку драматизировать. Я же предлагаю нечто более практичное: улику на улику.

— И что могло быть у вас такого ценного, чтобы я рисковала? — парировала Элеонора, пряча лицо за паром.

— Информацию, которой нет в светских хрониках. Я видел вас сегодня. У особняка Хартфорда.

Элеонора не дрогнула, но чашка в её руках стала вдруг невыносимо горячей.

— Вы ошибаетесь.

— О, нет. Краем глаза, когда мы выходили из экипажа. Вы прятались в арке чёрного хода, — его голос стал тише, интимнее. — Вы стояли так, словно растворились в тени. Очень профессионально. Доминик ничего не заметил. Но я — да.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Она сделала глоток чая, который обжёг язык, но дал секунду на сбор мыслей.

— Наблюдательность — полезный навык для детектива. Поздравляю.

— Благодарю. Но восхищаюсь-то я не своей наблюдательностью, а вашей, — он наклонился вперёд, и в его серо-голубых глазах плясали не только искры веселья, но и искреннее, неподдельное уважение. — Вы проникли в дом до нас. Общались со слугами. Осматривали место преступления. И ушли, не оставив следов. Это блестяще, Элеонора. Глупо было бы это отрицать.

Имя, произнесённое его голосом, прозвучало как ласка и как вызов одновременно. Тёплый комок подступил к горлу — смесь гордости и раздражения.

— Спасибо, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но комплименты не раскрывают дела. Вы говорили «улика на улику». Начинайте. И пусть это будет что-то, что я не могу узнать, пролистав утреннюю газету.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от кота, наблюдающего за птичкой у открытой клетки.

— Справедливо. Итак, мой первый ход, в знак доброй воли: капитан Торнтон курит «Партагас». Сигары, что вы могли обнаружить — «Монтекристо». И тратит состояние на новую спутницу, чьи меха стоят больше, чем его годовая пенсия. Теперь ваш ход. Если моя информация ложь — вы всё поймёте, когда проверите, и наше перемирие рассыплется. А если правда... значит, я только что дал вам ключ.

Сердце Элеоноры ёкнуло. «Монтекристо». Он не просто знал, на кого она вышла — он догадался, с чем она могла столкнуться. Этот намёк был точным выстрелом.

— Вы... почти угадали, — осторожно сказала она, изучая его лицо. — Но это не доказательство честности. Это доказательство вашей проницательности. Вы могли подбросить мне красивую теорию, чтобы запутать.

— Мог бы, — легко согласился Себастьян. — Но это было бы некрасиво. А я, при всех своих недостатках, стараюсь быть красивым. По крайней мере, в глазах умных женщин, чьё мнение для меня внезапно начало что-то значить.

Он подмигнул, и Элеонора не смогла сдержать короткий, сдавленный смешок.

— Вы невыносимы.

— Это часть моего обаяния. Итак, ваша очередь. Что вы нашли в будуаре, что заставило вас так уверенно улыбаться, выходя из-за угла? Физическую улику? Давайте, мисс Вестбрук. Риск минимальный. Выгода... — он сделал паузу, и его взгляд стал тёплым и одобряющим, — возможность работать с умом, равным вашему, хотя бы на одну проверку гипотезы.

Она колебалась, её пальцы теребили скол на ручке чашки. Он загнал её в угол, но сделал это изящно, щедро поделившись информацией первым. Молчать теперь было бы по-хамски и глупо.

— У меня не только окурок — выдохнула она. — У меня есть запонка. С инициалами «A.T.». Найдена в щели между половицей и ножкой столика в будуаре леди Хартфорд.

Себастьян присвистнул, и в его глазах вспыхнул азарт охотника.

— Физическая улика. Отлично. Но вы понимаете, что это значит? Либо Торнтон — небрежный вор, который теряет запонки и курит чужие сигары, либо…

— Либо в будуаре были двое, — закончила за него Элеонора. — Один — Торнтон, теряющий запонки. Другой — неизвестный, курящий «Монтекристо» и, возможно, забравшийся через окно. Или…

— Или всё это гениальная постановка, чтобы запутать таких блестящих детективов, как мы с вами, — закончил он, и его улыбка стала шире. — Видите? Вместе мы уже продвинулись дальше, чем по отдельности. Официального партнёрства я не предлагаю — Доминик меня прибьёт. Но что, если мы проверим одну версию вместе?

— Какую? — спросила Элеонора, чувствуя, как её захватывает этот безумный азарт.

— Дом баронессы Уинтерборн. Второе ограбление. Если вор использовал один метод, почему бы не использовать его снова? Осмотрим место, поговорим со слугами. Я обеспечу доступ… А вы обеспечите свежий взгляд, который не замылен полицейскими протоколами.

— И что, мы просто пойдём туда, как... сочувствующие родственники? — съязвила она, но в её тоне уже чувствовался интерес к головоломке, а не только протест.

— Куда более изящно, — парировал он, и в его глазах мелькнула искра азарта, будто он раскрывал карты в выигрышной комбинации. — Я нанесу визит как детектив, выражающий обеспокоенность. Скажу, что расследую серию краж для графини Монтгомери и, узнав, что баронесса тоже пострадала, хочу предложить консультацию по безопасности для её будущих приёмов. Лесть, участие и профессиональный интерес — беспроигрышная комбинация.