Двойное алиби

А.Т - Арчибальт Торнтон. Вот оно!

— А в семье никто не курит? — спросила Элеонора невинно.

— Боже упаси! Мама ненавидит это. А папа бросил сто лет назад. — Клариса поморщилась. — И потом, капитан Торнтон всё время о чём-то шептался с кем-то в углу. Оба такие мрачные, я лишь уловила что-то… про деньги. Скучно.

Деловые вопросы? Возможно. Или обсуждение того, как вернуть долг, который невозможно выплатить.

— А кроме капитана? — настаивала Элеонора. — Может, кто-то ещё... бродил где не надо?

Клариса задумалась, покусывая кончик пера.

— Ну... была ещё леди Беатрис Фэйрфакс. Дебютантка в этом сезоне. Очень тихая, всё время жалась к стенам, будто боялась, что её заметят. А потом, ближе к полуночи, я её вообще потеряла из виду. Исчезла, как будто её и не было. Странно, правда?

Очень странно. Элеонора мысленно добавила новое имя в список.

— Может, ей стало плохо?

— Возможно, — Клариса пожала плечами, явно теряя интерес к леди Беатрис. — Но больше никто.

Информация лилась рекой. Элеонора едва успевала мысленно всё катологировать: Торнтон и его сигары, таинственное исчезновение леди Беатрис.

— Вы оказали мне огромную помощь, мисс, — Элеонора присела в реверанс. — Теперь я буду знать, где не стоит убираться лишний раз, чтобы не наткнуться на... неприятные запахи.

— О, не стоит благодарности! — Клариса снова взялась за перо, её миссия по распространению сплетен была выполнена. — Ты милая. Надеюсь, у тебя тут всё сложится.

За дверью, в безопасной тишине коридора, Мэри выдохнула.

— Ну?

— Ещё лучше, чем я надеялась, — Элеонора улыбнулась, чувствуя, как в голове складывается мозаика. — Мэри, ты — ангел. Но теперь мне надо исчезнуть, пока твоя экономка не решила устроить перекличку.

На кухне, пока она сбрасывала ненавистную униформу и натягивала своё скромное шерстяное платье, Мэри не отходила от неё.

— Будь осторожна, Элли. Ты играешь с огнём. Если этот вор — капитан... это опасно.

— Я знаю. Поэтому мне и нужно двигаться быстрее всех, — Элеонора обняла подругу. — Спасибо. Я тебе век обязана.

Последнее, что она увидела, выскальзывая через чёрный ход во влажный переулок, — это испуганное, но преданное лицо Мэри в крошечном окошке кухни.

Она сделала шаг на солнечный свет, поправила шляпку и...

Замерла.

У парадного подъезда, сверкая лакированными боками, остановился экипаж. Чёрный, элегантный, с едва заметным фамильным гербом на дверце.

Из него вышли двое мужчин.

Первый — Доминик Блэквуд. Он выпрямился на тротуаре с отточенной, почти военной чёткостью, поправил безупречные манжеты и холодным взглядом окинул фасад особняка, будто составлял план штурма.

Второй — Себастьян. Он что-то говорил, улыбаясь, легко опираясь на трость. Даже на расстоянии в нём чувствовалась та самая небрежная грация, которая так раздражала и притягивала одновременно.

Братья. Они здесь. И они опаздывают.

Элеонора отшатнулась в тень арки чёрного хода, прижавшись спиной к прохладному кирпичу. Сердце забилось не от страха, а от дикого, запретного торжества.

Я была первой.

С этой приятной мыслью она повернулась и зашагала прочь, сжимая в кармане свёрток с запонкой. Улика была на её стороне. Время — тоже. На её губах играла дерзкая улыбка.

Она уже почти достигла калитки, ведущей на улицу, когда её взгляд упал на старое раскидистое дерево. Оно росло вплотную к стене особняка, и одна из его мощных, узловатых ветвей тянулась прямо к окнам второго этажа.

Элеонора остановилась.

Стоп. Окна второго этажа. Будуар.

Она мысленно прикинула траекторию. Да, ветка проходила как раз под тем самым окном, из которого она смотрела час назад. До неё можно было дотянуться, ухватиться. Для ловкого человека — не проблема.

Значит, не обязательно было идти через дом. Можно было подняться снаружи. Как призрак. Или как человек с военной выправкой.

Любопытство, острое и неотступное, заставило её свернуть с тропинки и подойти к самому стволу. Земля под деревом была утоптана, покрыта прошлогодней листвой и тенью. Она обошла дерево, изучая кору на предмет следов обуви, зацепок.

И тут, в густой тени у самых корней, куда не попадало солнце, что-то белело. Не лист, не камень. Она наклонилась, раздвинула влажные, прелые листья.

Окурок.

Толстый, аккуратно срезанный, из плотной, качественной бумаги. Он лежал здесь, судя по виду, не одну неделю — поблёкший, подмокший, но не рассыпавшийся. Дорогой табак. Элеонора осторожно, через платок, подняла его и поднесла к носу.

Запах был едва уловим, забитый сыростью земли, но он был. Тот самый: глубокий, тёплый, со странными сладковатыми нотами. Ванили? Или дорогого дерева? Она не была знатоком сигар, но этот запах запомнила — он въелся в бархат штор в будуаре.

Он курил здесь. Прямо под окном. Перед тем как полезть? Или после, спустившись? Нервничал?

Это меняло всё. Это подтверждало её догадку. Вор пришёл снаружи. Он не был призраком. Он был человеком, который курил дорогие сигары, обладал силой и ловкостью, чтобы залезть на дерево, и терял запонки в спешке.

Капитан Торнтон. Военный. Ловкий. Курил дорогие сигары.

Элеонора торжествующе завернула окурок в платок и спрятала в карман рядом с запонкой. Две улики. Физических. Осязаемых.

Обернувшись в последний раз, она увидела, как братья поднимаются по ступеням парадного входа. Доминик — прямой, неотвратимый. Себастьян — что-то насвистывающий.

Дверь закрылась за ними.

Они меня не видели. Отлично.

Она быстро проскользнула через калитку на улицу, сжимая в кармане платок с окурком и запонкой. Она была не просто первой. Она была на шаг впереди.

Квартира Элеоноры, Блумсбери. 20:00

Вечер застал Элеонору в центре маленького хаоса, который она сама и создала. На столе, вытеснив чашку с остывшим чаем, лежали две ключевые улики, завернутые в платок: тяжёлая запонка «A.T.» и поблёкший окурок, всё ещё отдающий слабым, знакомым ароматом.

Капитан Торнтон был в будуаре. Запонка кричала об этом без слов.

Кто-то курил там же и под окном. Окурок и память обоняния шептали в унисон: один и тот же, редкий, дорогой табак.

Элеонора откинулась на спинку стула, уставившись на потолок, по которому ползла трещина, напоминавшая карту неизвестной страны.

— Значит, он курил там, — пробормотала она в тишину комнаты. — Или... кто-то другой курил, пока он терял запонки. Чёрт.

Пазл не складывался в одну удобную картинку. Вариантов было три, и каждый имел дырку размером с прорубь:

1. Торнтон — вор. Нервничал, курил для храбрости, в спешке потерял запонку.

2. Торнтон был в будуаре по другой, личной причине. Свидание? Разговор? А в это время кто-то другой лез в окно и курил те же сигары. Совпадение? Слишком натянуто.

3. Запонка и окурок вообще не связаны. А она гонится за двумя разными зайцами, и оба — красные селедки.

— Нужны связи, — вздохнула она, проводя рукой по лицу. — Кто ещё был везде?

Она потянулась к стопке старых, мятых газет, выловленных в кофейнях. Социальные хроники, списки гостей. Бал у Хартфордов. Вечер у Уинтерборн. Салон у Монтгомери. Её палец, запачканный типографской краской, скользил по колонкам имён. Час кропотливой работы, и список сократился до семи.

Лорд Редмонд Эшфорд. Известный игрок. Есть долги.

Капитан Арчибальд Торнтон. Военный. Друг семьи. Запонка. Запах его сигар в коридоре.

Леди Беатрис Фэйрфакс. Тихая дебютантка, которая на балу у Хартфордов жалась к стенам, а потом странным образом исчезла. Что она искала? Или кого?

Мисс Сесилия Вествейл. Доверенная компаньонка леди Холбрук. Ничего не видит, всё слышит.

Мистер Элайджа Пруффок. Пожилой библиофил и коллекционер.

Оливер Монтгомери. Сын графини. Присутствовал везде по умолчанию — сын хозяйки. Но это давало ему не просто доступ, а полный контроль.

Семеро. Один вор? Двое? Все в сговоре?

Голова гудела от усталости и обилия версий. Элеонора схватила карандаш и на чистом листе вывела резкие, решительные строки — не план, а приказ самой себе:

✔ Завтра — дом баронессы Уинтерборн. Есть ли там дерево под окном? Тот же метод?

✔ Узнать всё о Торнтоне. Деньги, долги, привычки. (Узнать марку найденного окурка и сигар, что он курит)

✔ Разобраться с леди Беатрис. Почему исчезла? Что прятала?

✔ Лакей с военной выправкой. Найти. Он — ключ.

Она посмотрела на часы. Без двадцати десять. За окном давно стемнело, и Лондон зажёг свои жёлтые, подёрнутые дымкой глаза-фонари.

Где-то там он сейчас. Планирует следующий ход. А где-то там — братья Блэквуд, которые не знают про запанку и окурок, но у которых есть связи, власть и ледяная уверенность Доминика…

Элеонора с силой тряхнула головой, отгоняя навязчивый образ. Не думать о них. Думать о деле. Она должна быть быстрее. Умнее.

Она погасила лампу, собираясь отойти ко сну, который не сулил покоя, как вдруг…

Стук в дверь.

Три удара, от которых дрогнула не только дверь, но и воздух в комнате. Уверенно, нагло, без тени сомнения.

Элеонора замерла, глядя на дверь.

Кто мог прийти в такое время? Хозяйка дома? Нет, она никогда не поднимается на третий этаж после семи. Соседи? Вряд ли.

Стук повторился — три коротких, уверенных удара.

Элеонора быстро завернула окурок и запанку обратно в платок, спрятала в ящик стола, подошла к двери.

— Кто там? — окликнула она настороженно.

За дверью кто-то усмехнулся. Тихо, но она услышала.

— Ваш личный кошмар, мисс Вестбрук. Или спасительное отвлечение от скуки, если повезёт.

Элеонора распахнула дверь, не отпуская цепочку. В щели мелькнуло его лицо — освещённое тусклым светом коридора, с той самой улыбкой, которая, казалось, существовала отдельно от него, как аксессуар.

— Мистер Блэквуд. Вы решили, что правила приличия на вас не распространяются?

— Они распространяются, но я предпочитаю их иногда игнорировать, — он склонил голову, и его взгляд скользнул за её плечо, вглубь комнаты, жадно впитывая каждую деталь. — Впустите? Или будем вести переговоры здесь, на радость вашей соседке, которая, смею предположить, уже прилипла ухом к двери?

Он был прав. Миссис Гудвин из 3А никогда не спала. Элеонора сдалась, отстегнула цепочку.

Он вошёл, заполнив собой её крошечную прихожую. Запах ночного воздуха, дорогого табака и чего-то древесного — сандала, что ли? — смешался с запахом её чая и старой бумаги. Он огляделся, и в его глазах не было осуждения, лишь живой, ненасытный интерес.

— Уютно, — произнёс он, и это не звучало как насмешка. — Я пришёл с мирным визитом. И даже с предложением.

Элеонора скрестила руки, чувствуя, как под тонкой тканью домашнего платья пробежали мурашки. Не от холода.

— Соперники не делают предложений, мистер Блэквуд. Разве что — сдаться.

— О, нет-нет. Я предлагаю временное перемирие. Обмен информацией. К обоюдной выгоде.

Он стоял, ожидая, его поза была расслабленной, но в глубине глаз таился вызов. Элеонора чувствовала, как тиски дилеммы сжимают виски. Выгнать его означало потерять потенциально ценную информацию. Впустить — признать его ход и сделать себя уязвимой.

Её взгляд скользнул к окну, за которым спал ночной Лондон, полный секретов, которые ей так отчаянно нужны. Потом вернулся к нему — к его открытому, но непроницаемому лицу.

«Одна улика,— подумала она. — Всего одна. Узнать, что он знает о Торнтоне. А там — видно будет.»

Молчание затянулось, густое, как лондонский туман. Себастьян не торопил её, лишь слегка покачивался на каблуках, насвистывая что-то беспечное под нос.

— Присаживайтесь, — наконец сказала она, резким жестом указав на единственное приличное кресло у потухшего камина. Его обивка когда-то была бордовой, а теперь напоминала цвет увядшего пиона. — Чай?

— С наслаждением, — Себастьян скользнул в кресло с той же лёгкостью, с какой занимал место в театральной ложе. Но в отличие от театра, его глаза не искали сцену — они изучали декорации её жизни. Элеонора чувствовала, как его взгляд, тёплый и цепкий, скользит по трещине на потолке, задерживается на заваленном бумагами столе, читает заголовки газет в её импровизированном досье. Он не просто смотрел. Он впитывал. Это задевало её за живое — словно он раздевал её душу вместе с грязным чепцом, брошенным на комод.

Пока чайник грелся на крошечной спиртовке, она достала две чашки. Одна — с дурацким узором из незабудок, подарок Мэри на совершеннолетие. Вторая — простая белая, с отбитой ручкой, склеенной аккуратно, но видимо. Лучшее, что у неё было. Она поставила обе на поднос, чувствуя внезапный, острый стыд за эту бедность, и тут же злость на себя за этот стыд.

— Итак, мистер Блэквуд, — произнесла она, опускаясь на табурет напротив и наливая чай, который пах дешёвой индийской пылью, — «Временное перемирие». Довольно громкие слова для человека, чей брат назвал моё расследование самоубийством.

— Себастьян, — мягко поправил он, принимая чашку. — А Доминик имеет привычку драматизировать. Я же предлагаю нечто более практичное: улику на улику.

— И что могло быть у вас такого ценного, чтобы я рисковала? — парировала Элеонора, пряча лицо за паром.

— Информацию, которой нет в светских хрониках. Я видел вас сегодня. У особняка Хартфорда.

Элеонора не дрогнула, но чашка в её руках стала вдруг невыносимо горячей.

— Вы ошибаетесь.

— О, нет. Краем глаза, когда мы выходили из экипажа. Вы прятались в арке чёрного хода, — его голос стал тише, интимнее. — Вы стояли так, словно растворились в тени. Очень профессионально. Доминик ничего не заметил. Но я — да.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Она сделала глоток чая, который обжёг язык, но дал секунду на сбор мыслей.

— Наблюдательность — полезный навык для детектива. Поздравляю.

— Благодарю. Но восхищаюсь-то я не своей наблюдательностью, а вашей, — он наклонился вперёд, и в его серо-голубых глазах плясали не только искры веселья, но и искреннее, неподдельное уважение. — Вы проникли в дом до нас. Общались со слугами. Осматривали место преступления. И ушли, не оставив следов. Это блестяще, Элеонора. Глупо было бы это отрицать.

Имя, произнесённое его голосом, прозвучало как ласка и как вызов одновременно. Тёплый комок подступил к горлу — смесь гордости и раздражения.

— Спасибо, — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но комплименты не раскрывают дела. Вы говорили «улика на улику». Начинайте. И пусть это будет что-то, что я не могу узнать, пролистав утреннюю газету.

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от кота, наблюдающего за птичкой у открытой клетки.

— Справедливо. Итак, мой первый ход, в знак доброй воли: капитан Торнтон курит «Партагас». Сигары, что вы могли обнаружить — «Монтекристо». И тратит состояние на новую спутницу, чьи меха стоят больше, чем его годовая пенсия. Теперь ваш ход. Если моя информация ложь — вы всё поймёте, когда проверите, и наше перемирие рассыплется. А если правда... значит, я только что дал вам ключ.

Сердце Элеоноры ёкнуло. «Монтекристо». Он не просто знал, на кого она вышла — он догадался, с чем она могла столкнуться. Этот намёк был точным выстрелом.

— Вы... почти угадали, — осторожно сказала она, изучая его лицо. — Но это не доказательство честности. Это доказательство вашей проницательности. Вы могли подбросить мне красивую теорию, чтобы запутать.

— Мог бы, — легко согласился Себастьян. — Но это было бы некрасиво. А я, при всех своих недостатках, стараюсь быть красивым. По крайней мере, в глазах умных женщин, чьё мнение для меня внезапно начало что-то значить.

Он подмигнул, и Элеонора не смогла сдержать короткий, сдавленный смешок.

— Вы невыносимы.

— Это часть моего обаяния. Итак, ваша очередь. Что вы нашли в будуаре, что заставило вас так уверенно улыбаться, выходя из-за угла? Физическую улику? Давайте, мисс Вестбрук. Риск минимальный. Выгода... — он сделал паузу, и его взгляд стал тёплым и одобряющим, — возможность работать с умом, равным вашему, хотя бы на одну проверку гипотезы.

Она колебалась, её пальцы теребили скол на ручке чашки. Он загнал её в угол, но сделал это изящно, щедро поделившись информацией первым. Молчать теперь было бы по-хамски и глупо.

— У меня не только окурок — выдохнула она. — У меня есть запонка. С инициалами «A.T.». Найдена в щели между половицей и ножкой столика в будуаре леди Хартфорд.

Себастьян присвистнул, и в его глазах вспыхнул азарт охотника.

— Физическая улика. Отлично. Но вы понимаете, что это значит? Либо Торнтон — небрежный вор, который теряет запонки и курит чужие сигары, либо…

— Либо в будуаре были двое, — закончила за него Элеонора. — Один — Торнтон, теряющий запонки. Другой — неизвестный, курящий «Монтекристо» и, возможно, забравшийся через окно. Или…

— Или всё это гениальная постановка, чтобы запутать таких блестящих детективов, как мы с вами, — закончил он, и его улыбка стала шире. — Видите? Вместе мы уже продвинулись дальше, чем по отдельности. Официального партнёрства я не предлагаю — Доминик меня прибьёт. Но что, если мы проверим одну версию вместе?

— Какую? — спросила Элеонора, чувствуя, как её захватывает этот безумный азарт.

— Дом баронессы Уинтерборн. Второе ограбление. Если вор использовал один метод, почему бы не использовать его снова? Осмотрим место, поговорим со слугами. Я обеспечу доступ… А вы обеспечите свежий взгляд, который не замылен полицейскими протоколами.

— И что, мы просто пойдём туда, как... сочувствующие родственники? — съязвила она, но в её тоне уже чувствовался интерес к головоломке, а не только протест.

— Куда более изящно, — парировал он, и в его глазах мелькнула искра азарта, будто он раскрывал карты в выигрышной комбинации. — Я нанесу визит как детектив, выражающий обеспокоенность. Скажу, что расследую серию краж для графини Монтгомери и, узнав, что баронесса тоже пострадала, хочу предложить консультацию по безопасности для её будущих приёмов. Лесть, участие и профессиональный интерес — беспроигрышная комбинация.

Элеонора медленно кивнула, мысленно примеряя этот план. Это было умно. Легитимно. И давало доступ.

— А я? — спросила она. — Будем притворяться, что мы незнакомы, и я случайно забреду в её сад?

— Боже, нет. Это уровень дилетантского романа, — он отмахнулся, и его улыбка стала хитрой. — Вы войдёте со мной. Как моя ассистентка. Секретарь, делающая заметки. Скромное платье, блокнот, деловой вид. Это даст вам повод осматривать комнаты, запоминать планировку, «оценивать уязвимости»... пока я буду отвлекать хозяйку дома разговорами о сейфах и расписании слуг.

Мысль была настолько очевидной и блестящей, что Элеонора на секунду выдохнула. Это было в тысячу раз лучше переодевания в горничную. Это давало ей власть, а не унижение.

— Ассистентка, — повторила она, пробуя роль на вкус. — И что, я должна буду делать вид, что восхищаюсь вашим умом и беспрекословно записываю каждое слово?

— Я был бы польщён, но не стану настаивать. Достаточно того, что вы будете выглядеть так, словно терпите моё общество исключительно из профессионального долга. Вы ведь в этом мастер, — он сделал паузу, давая ей насладиться колкостью. — Завтра, в два. Я заеду за вами. Мы должны прибыть вместе.

— Я могу…

— Можете добраться сама, — перебил он, и в его голосе впервые прозвучала не флиртующая мягкость, а стальная, деловая нота. — Но тогда как я объясню появление незнакомой женщины в доме баронессы Уинтерборн, которая начинает ходить по комнатам без моего сопровождения? Наш успех зависит от того, насколько безупречно мы сыграем свои роли. А это начинается с того, что мы приедем в одной карете, как партнёры. Или, на худой конец, — он снова позволил себе улыбнуться, — как детектив и его не в меру самостоятельная ассистентка.

Элеонора стиснула зубы. Он был прав. Чертовски прав. Этот план был хорош именно своей цельностью.

— Хорошо, — сквозь зубы согласилась она. — В два. Но не здесь. Я встречу вас на углу, у книжной лавки на Молл. Без кареты. Мы дойдём пешком.

Себастьян покачал головой, но в его глазах светилось одобрение.

— Пешком. Принято. Значит, завтра вы получите шанс оценить мои манеры, а я — вашу выдержку. И, Элеонора, — его голос снова стал тихим и серьёзным, — одевайтесь… скромно, но безупречно. Вы должны выглядеть так, будто работаете на самого требовательного джентльмена в Лондоне. Что, впрочем, недалеко от истины.

Он поднялся с кресла, его визит подходил к концу, но в воздухе теперь витала не просто интрига, а чёткий, рискованный план. Элеонора смотрела, как он поправляет манжеты, и понимала, что завтрашний день будет проверкой не только на детективные способности, но и на её умение играть в чужие игры, не теряя себя. И что самое опасное — эта перспектива заставляла её сердце биться чаще не только от страха.

И он ушёл, оставив после себя запах сандала, дорогого табака и неразрешённого напряжения.

Дверь закрылась. Элеонора осталась сидеть в тишине, слушая, как его шаги затихают на лестнице. Потом медленно поднялась и подошла к окну. Через минуту она увидела его выходящим на улицу. Он шёл легко, насвистывая какую-то весёлую арию, не оглядываясь. Уверенный в себе. Уверенный в том, что она сыграет свою роль.

И она знала, что сыграет.

Мысли путались, накладываясь одна на другую. Себастьян. Его лёгкость, его умение превращать расследование в авантюру, тот способ, каким он смотрел на неё — не как на диковинку или помеху, а как на соучастницу. С ним было… страшно. Потому что просто. Потому что он предлагал не просто улику, а роль в своём спектакле. Роль ассистентки. Скромное платье, блокнот, деловой вид. Это было в тысячу раз умнее, чем переодевание в горничную, и в тысячу раз опаснее.

А потом в памяти всплыло другое лицо. Строгое, с тёмными глазами, в которых читался холодный скепсис и что-то ещё, чего она не могла понять. Доминик. Его слова жгли: «Вы играете в детектива… пахнущая нищетой и отчаянием…» Но именно его неприятие задевало какую-то глубокую, непокорную струну в ней. Ей хотелось доказать ему. Не только что она может, а что она лучше. Его ледяной контроль был вызовом, который манил сильнее, чем дружеская улыбка его брата. И теперь она шла на сговор с этим самым братом за его спиной.

— Боже, — прошептала она в темноту комнаты, прижимая ладони к горящим щекам. — Я сошла с ума. У меня вор, который, возможно, двойной, соревнование на пять тысяч фунтов, и я разрываюсь между двумя братьями, один из которых презирает меня, а другой… а другой втягивает меня в изящный, прекрасно разыгранный обман. И я соглашаюсь.

Она погасила лампу и упала на узкую кровать, уставившись в потолок. В ушах звенели его фразы: «Вы должны выглядеть так, будто работаете на самого требовательного джентльмена в Лондона». И тут же — ледяной голос Доминика: «Ваше "расследование" — это самоубийство.»

Она перевернулась на бок, сжав подушку. Завтра. Угол у книжной лавки. Дом баронессы Уинтерборн. Роль ассистентки. И он. Себастьян. Опасный, обаятельный, непредсказуемый режиссёр этого безумного представления.

А где-то в другом конце Лондона, в своём безупречно упорядоченном кабинете, Доминик Блэквуд, вероятно, втыкал очередную булавку в карту, даже не подозревая, что его младший брат только что завербовал их главную конкурентку для совместной операции под самым изощрённым прикрытием.

И от этой мысли по спине у Элеоноры пробежал странный, виноватый холодок. Не от страха. От предвкушения игры, в которой у неё наконец-то появился партнёр, пусть и ненадёжный, пусть и временный.

Соперничество только что превратилось в нечто куда более сложное и увлекательное.

Глава 4. Шахматная доска.

Бейкер-стрит, 47. Офис агентства "Блэквуд и Блэквуд". 07:47

Рассвет застал Доминика Блэквуда за его столом. Не спать всю ночь было нерационально, но сон — это капитуляция перед хаосом, а хаос был тем, что он ненавидел больше всего на свете.

Напротив него, на пробковой доске, красные булавки отмечали три особняка, словно капли крови на карте Лондона. Рядом — три аккуратных досье, собранных вчера вечером после визита к Хартфордам и визитов в Скотланд-Ярд и несколько частных справочных контор. Он заплатил за скорость, и информация лежала перед ним, холодная, безэмоциональная, как и он сам.

Он открыл первое досье.

Лорд РЕДМОНД ЭШФОРД.

Состояние: под вопросом. Известные долги перед игорным домом «Клуба Фараона» — 15 000 фунтов. Срок выплаты истекает через две недели.