Точка невозврата

Анна засмеялась. Звук получился немного нервным, но искренним.

– О, если бы! Серёжа? Он сейчас, наверное, считает убытки от моего побега в пересчёте на квадратные метры нашей бывшей квартиры. Нет, Нико. Это была Лена. Та самая, чью идеальную вечеринку ты так бесцеремонно испортил.

Он не ответил сразу, его взгляд изучал её лицо, будто пытаясь найти скрытый смысл.

– И что сказала твоя Лена? Призывала бежать от чудовища? Звонить в полицию?

– Она сказала, что я ей нужна живая и счастливая, – отрезала Анна, переходя на его язык прямых формулировок. – И что, если чудовище сделает мне больно, она найдёт его и, цитирую, «отправит на корм тем самым крабам, которых мы ели в Алгарве».

Уголок его рта дёрнулся в почти что улыбке.

– Решительная подруга. Мне она начинает нравиться.

– А тебе необязательно нравиться моим друзьям, – парировала Анна, скрестив руки на груди. – Твоя задача – не истечь кровью и как можно скорее перестать быть моей проблемой.

– Насчёт этого… – он сделал шаг вперёд, и солнце окончательно осветило его лицо. На нём не было и тени прежней надменности, только усталость и какая-то странная, новая серьёзность. – Я хочу сделать тебе предложение. Не то, о котором ты, наверное, подумала.

– Звучит зловеще, – бросила Анна, но её любопытство было задето.

– Этот дом, – он обвёл рукой пространство вокруг – сад, стены, крышу. – Он когда-то был… домом. Настоящим. Пахнущим красками и счастьем. Потом всё закончилось. Он умер. Как и многое во мне.

Он помолчал, глядя куда-то сквозь неё, в прошлое.

– А теперь ты здесь. И с твоим появлением, с этими красками… он снова начал дышать. Я вижу это.

– Что ты предлагаешь? – спросила Анна осторожно.

– Останься здесь, – сказал он просто. – Не как пленница. Как хозяйка. Я приведу дом в порядок. Восстановлю всё, что сломалось. Наполню бассейн водой. Посажу в саду те цветы, которые ты захочешь. А ты… ты будешь жить здесь. Рисовать. Найдёшь себе того ретривера. Или двух. Будешь счастлива.

Анна смотрела на него, полностью ошеломлённая.

– А ты? – тихо спросила она.

– Я буду знать, что это место снова живёт, – ответил он, и в его голосе прозвучала неприкрытая, почти болезненная нежность. – Что в нём есть свет. И что этот свет в безопасности. Я буду… навещать. Время от времени. Только если ты позволишь. Чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. Что ты счастлива.

Он говорил не как собственник, предлагающий содержать женщину в золотой клетке. Он говорил как человек, который нашел нечто бесценное и хотел защитить это, даже если это означало отдать это кому-то другому. Даже если этим «кем-то» была она.

– Это самый безумный и самый… щедрый подарок, который мне кто-либо предлагал, – наконец выдохнула Анна. – Но почему? Почему мне? Ты почти не знаешь меня.

– Я знаю достаточно, – он медленно покачал головой. – Я знаю, что ты вернула этому месту душу. И что, глядя на тебя здесь, я впервые за много лет чувствую не злость или тоску, а… покой. Мне этого достаточно. Мне достаточно просто знать, что это место, этот кусочек моего прошлого, теперь принадлежит тебе. Что он стал чем-то хорошим.

Анна молчала, её взгляд блуждал по саду, по дому, по его лицу. Это был не просто дом. Это была возможность. Возможность той самой жизни, о которой она мечтала, но не смела надеяться. И ключ от этой возможности держал в руках самый опасный и самый искренний человек, которого она встречала.

– А если я скажу «нет»? – спросила она, почти шёпотом.

– Тогда я отвезу тебя куда скажешь, верну твой паспорт и исчезну из твоей жизни, – ответил он без колебаний. – И буду надеяться, что где-то там ты нашла свой свет. Но дом… дом так и останется пустым.

Он не давил. Он предлагал. И в этой свободе выбора была такая мощная сила, что у Анны закружилась голова.

– Мне нужно подумать, – сказала она, и её голос дрогнул.

– У тебя есть всё время мира, – тихо ответил Нико. – Я никуда не тороплюсь.

Он развернулся и, слегка прихрамывая, пошёл обратно в дом, оставив её одну под палящим солнцем с бьющимся, как птица в клетке, сердцем и с решением, которое было страшнее и прекраснее всего, с чем она сталкивалась в жизни.

Прошло несколько часов с того разговора. Вечер застал их на кухне – вернее, в том, что от неё осталось. Анна пыталась соорудить ужин из остатков припасов: хрустящий хлеб пао, оливковое масло, кусок выдержанного овечьего сыра Serra da Estrela и несколько оливок. Нико наблюдал за её движениями, прислонившись к дверному косяку.

– Знаешь, – начала она, не оборачиваясь, ломая хлеб с непривычной для таких простых действий грацией, – твоё предложение о доме… оно попахивает бегством от ответственности. Свою крепость отреставрировал – и с чувством выполненного долга можешь исчезнуть. Удобно.

– А твоё молчание в течение трёх часов, пока ты резала сыр, – парировал он, – попахивает страхом. Не передо мной. Перед тем, что предложение может оказаться настоящим. А ты разучилась верить в настоящие вещи.

Она резко обернулась, в руке блеснул нож.

– Я верю в факты. Факт: ты – человек из мира, где стреляют. Факт: этот дом – часть твоего прошлого, о котором ты не говоришь. Факт: я была бы идиоткой, чтобы принять такую «щедрость», не зная, какие тени за ней стоят.

– Справедливо, – кивнул он, и в его глазах мелькнуло одобрение. – Значит, нужны факты. Хочешь один из них? Самый главный.

Он выпрямился, отодвигаясь от косяка.

– Пойдём. Покажу тебе то, чего не видел никто, кроме меня. И… одной женщины, которая давно ушла.

Любопытство пересилило осторожность. Анна отложила нож и, вытирая руки о джинсы, кивнула.

Он повёл её не через сад, а вглубь дома, в подвал, который она обходила стороной. В дальнем углу, за грудами хлама, была едва заметная дверь, словно встроенная в каменную кладку. Нико нажал на несколько камней в определённом порядке – тихий щелчок, и дверь отъехала в сторону, открывая узкий, вырубленный в скале проход.

– Будь осторожна, ступени крутые, – предупредил он, зажигая фонарик на телефоне.

Они спустились вниз по влажным, покрытым мхом ступеням. Воздух стал прохладным и солёным. И вдруг проход закончился, открывшись в небольшой грот. Анна замерла.

Это было самое красивое, самое потаённое место, которое она могла себе представить. Грот, одна сторона которого была естественным арочным входом, скрытым снаружи свисающими до самой воды скалами и зарослями. Внутри – гладкий каменный пол, как будто его столетиями полировали волны. С потолка свисали сталактиты, отражаясь в чистейшей, спокойной воде небольшого подземного озера, соединённого с морем узким каналом. Лунный свет, преломляясь через воду, наполнял грот призрачным, бирюзовым сиянием. Здесь стояла тишина – не глухая, а живая, наполненная тихим плеском воды и далёким рокотом океана.

– Боже… – выдохнула Анна.

– Моя крепость, – тихо сказал Нико, садясь на выступ у воды. – Здесь я прятался. От всего.

Она села рядом, не в силах оторвать взгляд от волшебного света.

– От чего?

Он долго молчал, глядя на воду.

– От отца. Он был… не бизнесменом, как я говорю обычно. Он был бандитом. Старой, жестокой закалки. Дом наверху, синие ставни, краски матери… всё это было фасадом. Приличной жизнью для его приличной семьи. А ночью приходил другой человек. Тот, кто мог поднять руку на мать за недосоленный суп. И на сына – за слишком громкое дыхание.

Его голос был ровным, безжалостным, будто он читал чужие показания.

– Когда начинался крик, я убегал сюда. Через этот проход. Иногда на всю ночь. Здесь было безопасно. Здесь он не мог найти. Здесь было только море, тишина и… надежда, что когда-нибудь всё кончится. Она умерла, когда мне было пятнадцать. Не от его рук. От болезни. Но я всегда считал, что от него – от страха, от тоски. А потом я убежал по-настоящему. И стал тем, кем стал. Чтобы никогда больше не бояться. Чтобы иметь силу.

Анна слушала, не шелохнувшись. Её собственные обиды и страхи вдруг показались мелкими, детскими. Перед ней был человек, выросший в настоящем аду.

– А дом? – тихо спросила она.

– Я отвоевал его. Уже потом. Когда стал сильнее его. Выкупил, выгнал из него всех теней. Но вернуть жизнь… не смог. До сегодняшнего дня.

Он повернулся к ней, и в призрачном свете его лицо было удивительно молодым и беззащитным.

– Вот факты, Анна. Грязные, некрасивые. Ты права – за этим домом стоят тени. И я – самая большая из них. Мое предложение… это не щедрость. Это эгоизм. Я хочу, чтобы ты осталась и своим светом прогнала их окончательно. Чтобы у этого места был шанс. И у меня… возможно, тоже.

Они сидели так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло. Колкости и защитные барьеры растаяли в волшебном свете грота. Она видела в нём не похитителя, не бандита, а того самого испуганного мальчика, который искал спасения у моря. И того мужчину, который, несмотря на всё, сохранил в душе это тайное, прекрасное место.

– Ты не тень, – сказала она так тихо, что это почти потонуло в плеске воды. – Тот мальчик, который убегал сюда… он не стал тенью. Он создал это. Сохранил его. И привёл сюда меня.

Он смотрел на неё, и в его тёмных глазах, всегда таких нечитаемых, теперь бушевало что-то совершенно новое – обнажённая надежда, боль и то самое желание, которое они оба так старательно прятали за острыми словами.

Он медленно, давая ей время отстраниться, поднял руку и провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. Прикосновение было таким же лёгким и прохладным, как морская пена.

– Анна… – прошептал он, и её имя в его устах прозвучало как молитва и как признание.

Она не отстранилась. Она наклонилась навстречу. Их губы встретились не в порыве страсти, а с осторожной, почти робкой нежностью, как будто боялись распугать хрупкое чудо, возникшее между ними в этой пещере. Это был поцелуй-открытие, поцелуй-признание. В нём не было ничего от их прежних игр. Была только щемящая правда.

Когда они наконец разомкнули губы, что-то внутри них обоих щёлкнуло, как щёлкает замок, открывая дверь, которую считали наглухо заваленной. Они смотрели друг на друга в бирюзовом полумраке, и мир вокруг преобразился.

– Знаешь, – голос Анны был слегка дрожащим, но в нём появилась новая, тёплая нота, – твоё тайное место… оно идеально для пикника. А у нас там наверху как раз есть хлеб, сыр и… кажется, я видела бутылку того самого лёгкого Vinho Verde.

Он рассмеялся, и это был чистый, свободный звук, который она слышала от него впервые.

– Ты невыносима. Только что был момент высокой драмы, а ты – о пикнике.

– Высокая драма требует подкрепления, – парировала она, уже вставая и протягивая ему руку. – А ещё… я думаю, мы оба заслужили этот бокал вина. И тишину. Без подтекстов.

Он взял её руку, и его пальцы сплелись с её пальцами – крепко, уверенно, без прежней неопределённости.

Они поднялись наверх, взяли простую еду и бутылку вина, и спустились обратно в грот. Сидели на камнях, макали хрустящий хлеб в золотистое оливковое масло, ели острый сыр и пили холодное, слегка игристое вино. Говорили мало. Слова теперь были не нужны. Свет луны на воде, вкус вина на губах, тепло его плеча рядом – этого было достаточно.

Это был вечер, когда стены окончательно рухнули. Не только у дома с синими ставнями, но и у двух одиноких крепостей по имени Анна и Нико. И на их месте что-то новое только начинало строиться. Что-то хрупкое, опасное и невероятно прекрасное.

Глава 12. Пять минут до тишины

Глава 12. Пять минут до тишины

Воздух в гроте всё ещё дрожал от отзвуков их тихого разговора и хруста хлеба. Бирюзовый свет луны на воде, вкус Vinho Verde на губах и тепло его плеча – всё это создавало иллюзию хрупкого, но реального мира, отгороженного от всего. Но рана на его животе, туго перетянутая свежими бинтами, напоминала, что за пределами этой пещеры существует другая реальность. Жестокая и безжалостная.

– Пора, – тихо сказала Анна, собирая пустые бутылки и остатки еды. Её голос в священной тишине грота звучал почти кощунственно громко. – Тебе нужен покой, а не сырость скал.

Нико, прислонившийся спиной к гладкому камню, лишь кивнул. Его лицо в отражённом свете воды казалось уставшим, но спокойным. Спокойным так, как не было с самого начала. Он протянул руку, и она, после секундного колебания, помогла ему подняться. Его пальцы сжали её ладонь – не потому что нуждался в опоре, а потому что могли.

Они молча поднялись по узкой лестнице, покидая убежище. На пороге, у скрытой двери в подвал, он остановился. Повернулся к ней.

– Дай мне пять минут, – сказал он. Его взгляд был серьёзен, без тени привычной насмешки. – Я… Мне нужно остаться здесь. Ещё на пять минут.

– Ты с ума сошёл? – Анна нахмурилась. – Тебе нельзя напрягаться. И вообще…

Он не дал ей договорить. Поднял её руку – ту самую, что только что держала кисть, а потом и бокал вина, – и прикоснулся губами к её костяшкам. Это был не рыцарский жест. Это было что-то более интимное, почти языческое. Благодарность, признание, клятва.

– Пять минут, – повторил он, и его бархатный голос прозвучал как просьба, а не приказ. – Я последую за тобой. Обещаю. А ты… подготовь всё наверху.

В его глазах стояло что-то, что заставило её проглотить возражения. Не просьба раненого мужчины, а твёрдая решимость человека, которому нужно проститься с чем-то. Или настроиться на что-то.

– Пять минут, – согласилась она, выдергивая руку, но не отводя взгляда. – Потом я спущусь и сама выволоку тебя за шиворот, если понадобится. И буду смеяться последней.

Уголок его губ дрогнул.

– На это я и рассчитываю.

Она развернулась и пошла по тёмному коридору подвала, чувствуя его взгляд у себя в спине. Сердце почему-то бешено колотилось – не от страха, а от чего-то нового, тёплого и пугающего одновременно.

В доме было темно и пусто. Тишина после вечного шума моря в гроте оглушала. Анна включила фонарик, взятый из «Мустанга», и принялась за работу. Она натянула чистое покрывало на матрас, оставшийся в самой дальней комнате, поставила рядом бутылку воды и аптечку. Действия были простыми, почти бытовыми, и в этой обыденности был странный уют. Она поправляла складки на покрывале, представляя, как он ляжет здесь, как закроет глаза, наконец позволив себе отдых.

За окном по-прежнему было тихо. Слишком тихо. Она подошла к окну, выходящему в сад, и прислушалась. Ни шороха, ни шагов. Пять минут, должно быть, уже прошли.

Беспокойство, холодной змейкой, начало скользить по спине. Она повернулась, чтобы спуститься вниз и выполнить свою угрозу.

И в этот момент услышала звук.

Не снизу, из подвала. А сверху. С чердака или из одной из дальних комнат. Глухой, сдавленный стук. Как будто что-то тяжёлое уронили на пол, застланный коврами.

Кровь застыла в жилах. Нико всё ещё внизу. Это не он.

Инстинкт кричал бежать, звать его. Она метнулась к двери, ведущей в коридор и к лестнице в подвал. Ей нужно было крикнуть, предупредить!

Из темноты столовой на неё стремительно вышли две тени. Двое мужчин в тёмной, бесформенной одежде, с балаклавами на лицах. В руках у одного – пистолет с глушителем, у другого – что-то вроде дубинки.

Время замедлилось. Анна увидела, как её собственная рука тянется к поясу, где нет пистолета – она оставила его внизу, с Нико. Увидела, как глаза незнакомцев холодно и быстро оценивают её.

Она открыла рот, чтобы издать крик, предупреждение, которое должно было пробиться сквозь полы и камень.

Не успела.

Из-за поворота, прямо у неё за спиной, вырос третий. Сильная, жилистая рука обхватила её сзади, грубо зажав рот ладонью, от которой пахло металлом и потом. Вторая рука с силой скрутила её запястья. Её оторвали от пола и прижали к стене, выбив воздух из лёгких.

– Тише, птичка, – прошипел голос у самого уха, низкий и спокойный, от чего стало ещё страшнее. – Ни звука. Твой рыцарь скоро придёт. Не хочешь же ты его спугнуть?

Сердце Анны колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Не от страха за себя. От леденящего ужаса за него. Он поднимется по лестнице, ничего не подозревая. Он войдёт в эту комнату, где они сейчас устроили засаду.

Слёзы ярости и бессилия застилали ей глаза. Она пыталась вырваться, но её держали мёртвой хваткой. Она видела, как первый из мужчин бесшумно занял позицию у двери в коридор, подняв оружие. Они не просто нашли дом.

Они устроили ловушку.

И она, своими пятью минутами тишины и приготовленным матрасом, заманила его прямо в неё.

Анна, зажатая в мертвой хватке, чувствовала, как страх кристаллизуется в холодную, ясную ярость. Её мозг, отточенный годами нахождения в стрессовых ситуациях в суде и в последние сумасшедшие дни, работал на пределе. Кричать бесполезно – ей тут же нанесут травму. Бороться в лоб – не выйдет, их трое. Нужен был сигнал. Простой. Который поймет только он.

Её взгляд упал на её собственные ноги. На её сандалии – простые кожаные, с деревянной подошвой. И на пол – старый, дубовый, покрытый пылью и следами их недавнего присутствия.

Стук.

Идея была рискованной, но это был шанс. Она перестала вырываться, сделала вид, что смирилась, обмякла в руках державшего её мужчины. Его хватка чуть ослабла – удовлетворившись её капитуляцией.

– Хорошая девочка, – прошипел он ей в ухо.

В этот момент она с силой ударила каблуком своего сандалия по полу. Не просто стук. А три отрывистых, быстрых удара, пауза, и ещё два. Три-два. Цифры дома его детства? Нет. Просто ритм. Отличный от всего, что могло произойти случайно. Ритм, который она отбивала пальцами по кружке с кофе утром, сидя напротив него. Он смотрел тогда на её руки.

Один из бандитов у двери обернулся, нахмурившись.

– Чего она дёргается?

– Ничего, – буркнул тот, что держал её. – Успокоится.

Анна замерла, сердце колотясь так громко, что ей казалось, его слышно по всему дому. Услышал ли он?

Нико застыл у подножия лестницы, ведущей из подвала в прихожую. Его рука уже лежала на рукоятке пистолета. Он слышал приглушённые голоса сверху. Чужие. И этот звук… этот странный, отрывистый стук. Три-два. Не скрип пола. Чёткий, намеренный удар.

Его глаза сузились. Это был не случайный звук. Это был знак. Еёзнак. Адреналин вытеснил остатки усталости и боли. Он знал план дома наизусть. Лестница наверх вела прямо в ловушку. Нужен был другой путь.

Бе́гом, почти не чувствуя раны, он отступил назад, в гостиную, к большому окну, из которого они когда-то наблюдали за садом. Оно было заколочено, но старые ставки снаружи держались на ржавых петлях. С силой, от которой горячо дернулись свежие швы, он высадил ногой раму, вылез наружу и, цепляясь за шероховатую стену и водосток, за считанные секунды поднялся на уровень второго этажа. Там было окно в дальнюю, пустую спальню. Стекло разбилось под ударом приклада с глухим, но не таким громким, как он боялся, звоном.

Внизу бандиты, услышав звон разбитого стекла где-то наверху, зашевелились.

– Что это? Он на чердаке?

Державший Анну грубо толкнул её вперёд, к стулу посреди комнаты.

– Садись. И не двигайся. – Он с силой усадил её, а его напарник направил на неё ствол.

Дверь в комнату распахнулась, и вошёл третий, по-видимому, старший. Без балаклавы – широкое, покрытое шрамом лицо, холодные глаза.

– Ну что, красавица, – сказал он на ломаном английском. – Где твой мальчик? Мы знаем, он здесь.

Анна подняла на него взгляд. Страх уступил место леденящему презрению. Она медленно, нарочито спокойно, вытерла тыльной стороной ладони губу, которую ей зажали.

– Отвали от меня, – сказала она чётко и ясно по-русски.

Шрамованный мужчина не понял слов, но прекрасно понял интонацию. Его лицо исказила злоба. Он сделал резкий шаг вперёд и со всей силы ударил её по лицу раскрытой ладонью.

Звук удара был хлёстким, оглушающим. Голова Анны дёрнулась в сторону, на губе выступила кровь. Но она не вскрикнула. Она медленно вернула голову в исходное положение и плюнула ему в ноги, снова глядя прямо в глаза. В её взгляде горел такой чистый, такой яростный вызов, что мужчина на секунду отступил.

– Сука! – заорал он.

Этот крик и был той последней каплей.

Раздался выстрел. Не из пистолета в комнате. Глухой, приглушённый, но смертоносный. Шрамованный мужчина вздрогнул, на его плече расплылось алое пятно. Он с ревом обернулся.

Нико стоял в дверях спальни на втором этаже, у самого обрыва лестницы, откуда открывался вид на гостиную внизу. Дым струился из ствола в его руке. Его лицо было бледным от боли и напряжения, но глаза горели абсолютно ледяным, безупречным бешенством. Он целился в того, кто ударил Анну.

Начался хаос. Оставшиеся двое бандитов открыли беспорядочную стрельбу вверх. Пули впивались в балки и стены, поднимая облака пыли и щепок. Нико отпрыгнул в укрытие, отвечая точными, экономными выстрелами. Один из бандитов внизу схватился за бок и рухнул.

Второй, тот, что изначально держал Анну, действовал хладнокровнее. Он не стал стрелять. Вместо этого он рванулся к Анне, схватил её со стула и грубо притянул к себе, приставив пистолет к её виску. Его движения были отточенными, профессиональными.

– Бросай оружие, Нико! – закричал он по-португальски, прячась за её телом. – Или твоя художница умрёт первой!

Нико замер в укрытии. Он видел, как Анна, бледная, с окровавленной губой, встретилась с ним взглядом. В её глазах не было мольбы. Была ясность. И расчёт.

В тот миг, когда внимание бандита было приковано к Нико, а ствол чуть отклонился от её виска, Анна сработала.

Она резко откинула голову назад, бьющейся затылком ему в нос. Одновременно её локоть со всей силы вонзился ему в солнечное сплетение. Он ахнул от неожиданной боли и шока, его хватка ослабла. Пистолет дрогнул в его руке.

Этого было достаточно. Сильным, отточенным движением – тем самым, которому её учил отец для самообороны, – она вывернула его запястье. Кость хрустнула, пистолет выпал из ослабевших пальцев и со звоном упал на пол.

Не тратя ни доли секунды, её взгляд метнулся к прикроватной тумбочке рядом. Там лежали ключи от «Мустанга», которые она бросила туда, придя с прогулки. Она рванулась вперёд, схватила ключи и, развернувшись на каблуках, швырнула их вверх по лестнице в сторону Нико.

– Нико! Машина!– крикнула она на том странном, полусловесном, полуинстинктивном языке, который рождается в моменты крайней опасности. И тут же, не дожидаясь, рванулась к нему сама.

Нико поймал ключи на лету. Его глаза встретились с её взглядом – на долю секунды, в которой был и восторг, и дикое облегчение, и приказ. Он кивнул, резким движением давая очередь в сторону раненого, но ещё опасного бандита, чтобы прикрыть её рывок.

– Беги! – рявкнул он, уже спускаясь по лестнице, хвата́я её за руку, когда она поравнялась с ним.

И они побежали. По пыльному коридору, мимо комнаты, где началась эта странная история, к чёрному ходу. Сзади гремели выстрелы и крики, но они уже были в другом измерении – измерении синхронного бега, переплетённых пальцев и единой цели: добраться до чёрного «Мустанга», ждущего в зарослях сада.

Дверь распахнулась, ворвалась ночь. Они влетели в машину. Нико завёл двигатель, и через секунду «Мустанг» с рёвом сорвался с места, оставляя позади дом, выстрелы и ещё одну главу в их безумном, смертельном танце. В салоне пахло порохом, кровью и свободой.

Глава 13. Ночной звонок

Глава 13. Ночной звонок

Черный «Мустанг» был их коконом, несущимся сквозь португальскую ночь, увозя от кошмара, но не от внутреннего урагана. Воздух в салоне был густым от невысказанного, а ее сердце стучало в такт оборотам мотора.

– Кто они, Нико? – ее голос прозвучал хрипло, нарушая гнетущую тишину. – Кто ты на самом деле? Я знаю тебя двое суток, и за это время в меня уже стреляли.

Он молчал секунду, слишком долгую.

– Тебе лучше не знать, Анна. Чем меньше ты знаешь, тем безопаснее для тебя, когда все это закончится.

– Когда? – ее голос сорвался. – Когда это закончится? Через неделю? Месяц? Или когда меня привезут в морг с пулей в спине?

Внезапно Нико резко свернул с трассы в узкий проезд между темных складов, выключил фары и заглушил двигатель. Гробовая тишина, нарушаемая лишь ее прерывистым дыханием. Он быстро осмотрелся через зеркала – погони не было.

Тогда он повернулся к ней. Лунный свет падал косо, и он резко взял ее за подбородок, повернув лицо к свету. На ее нижней губе, в уголке, темнела запекшаяся капля крови – след от удара, который она получила в заброшенном доме, когда бандиты вломились туда, пытаясь выйти на него. Рана, которая появилась из-за него.

Увидев кровь, Нико будто взорвался изнутри. Его лицо исказила ярость. Он с силой ударил кулаком по приборной панели, отчего все тело машины содрогнулось.