Читать книгу Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона (Алена Мельникова) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона
Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона
Оценить:

4

Полная версия:

Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона

— Ладья. Месяц думал! Дракон, а ходит как обозная лошадь. — Фигура переехала на три клетки. — Сядьте, не маячьте. Кто вас научил слову «кабальная»?

— Сама.

— Оно и видно. Красивое слово, у нас им грузчики ругаются. Вы зачем на долг полезли?

— Затем, что рост грабительский.

— Грабительский, — согласился он с удовольствием. — Это у нас любой поварёнок знает. А вы два года за генералом и не знаете?

— Я мало интересовалась.

— Что мало, знает весь Вельск. Оттого я и хрюкнул.

Ну спасибо. Я сложила руки на коленях, чтобы не видно было чернил.

— Хорошо. Долг не тронуть. А что тронуть можно?

— О! Вот это уже вопрос, за него и налить не жалко. — Наливать он, впрочем, не стал. — Долг чей? Братца. А ваше там что?

— Поручительство.

— Бумага. Долг есть честь, с честью суд не спорит. А с бумагой он разговаривает охотно. Как у нас ручаются?

— При нотариусе.

— При нотариусе и своими ногами. Поручитель входит, нотариус глядит ему в лицо, спрашивает, трезв ли и по своей ли воле. Письмом нельзя. Через брата нельзя. Я одно такое порвал, давно. Вдова ручалась за зятя, а сама в тот день лежала у сына в Аурене с переломом. Нотариус после этого год торговал свечами. Ну? Вы-то у Пелля в день Святого Ориса были?

Вопрос ценой в тысячу двести два золотых. И ведь я не могла на него ответить! Была ли леди Изольда у Пелля, знала одна леди Изольда.

— Не помню.

— Не помните. — Гловер уложил подбородок на палку, как в зале. — Ручались на тысячу двести и не помните где. Мигрень?

Уже и сюда доехало.

— Мигрень.

— Тогда вам не судья нужен, а лекарь. Или кто-нибудь, кто помнит за вас. В хороших домах такие водятся.

Я подумала про книжку на поясе госпожи Кранц, про «кто приехал, кто уехал», и про то, что в моей грамоте этой книжки нет.

Гловер между тем двинул на доске слона, полюбовался и нацарапал на обороте генеральского письма три слова.

— Отвезёте. И скажите ему… нет, ничего не говорите, сам увидит. — Он поднял на меня глаза, светлые и совсем не стариковские. — А иск у вас дурацкий. Но встали вы хорошо. Так встают, когда делали это раньше. Где это леди Дейр выучилась стоять перед судьёй?

— Я много читаю.

— С каких пор?

Да что они все, сговорились?

— С Листопада, — сказала я и взяла письмо.

Возок Ольсен подогнал к самой двери. Я уже поставила ногу на подножку, когда на той стороне площади, у дома с медной дощечкой, встал наёмный экипаж. Дощечку я разобрала без очков, спасибо леди Изольде. «Мэтр О. Пелль, нотариус».

Из экипажа вылез Ноэль, огляделся и одёрнул кружева.

Дверь конторы открыли изнутри, он и постучать не успел. Придержал её длинный малый в сером, уши торчком. Позавчера этот малый стоял в моей гостиной с футляром в руках.

Глава 5. Под печать

— «Шкатулка с убором дамским, числом три. Ценою, со слов заимодавца, двести золотых», — прочёл пристав Зиберт то, что успел написать, и потянулся за сургучом.

— Вычеркните, — сказала я.

Сургуч завис над свечой.

Опись устроили на седьмой день, в большой зале, и собрался на неё весь дом. Так уж тут заведено, чтобы никто потом не сказал, будто пристав унёс лишнее. У нас на это зовут двух понятых, а здесь вдоль стены выстроилась вся прислуга, восемнадцать человек. Дорота сидела на лавке с вязаньем, Лиана забралась на подоконник и болтала ногой. Генерал пришёл последним и встал у дверей, так что выйти из залы теперь можно было только мимо него.

Три шкатулки леди Изольды стояли на голом столе. Рядом лежали мои руки, пока ещё в кольцах.

— Чего вычеркнуть-то, миледи? — Граф Хольт приехал сам, приказчику такое дело не доверил. — Двести я с походом кладу. Оптом!

— Оптом, ваше сиятельство, вы шерсть берите. А здесь пойдём по пунктам. Каждую вещь вслух, отдельной строкой и с ценой.

— Это же до ночи…

— Я не тороплюсь. У меня двадцать три дня.

Что записано одной строкой, то ведь одной строкой потом и вынут. Я на описях двадцать лет просидела, по обе стороны стола, и «шкатулка, одна» на моей памяти худела раза четыре.

— А цену кто скажет? Вы, что ли?

— Ювелир. — Я выложила пачку счетов из секретера. — Вы называете своё, я читаю по счёту, пристав пишет середину.

— Счёт — это почём продали. А цена — почём купят!

— Не сойдёмся, так везём ювелира из Вельска.

— Ну пиши, Зиберт, — вздохнул граф. — Пункт первый. Что там сверху-то?

Сверху лежали серьги, гранат в золоте.

— Шесть.

— Четырнадцать по счёту.

— Девять!

— Десять. И пишите, что обе застёжки целы.

— «Десять… застёжки целы», — забормотал пристав.

На четвёртом пункте дошли до рук. Кольца я снимала сама, по одному, при всём доме. Вроде медкомиссии, где раздеваются за ширмой, только ширму забыли поставить.

— С жемчугом она надевала к наместнику, — сообщила Лиана с подоконника. — А с зелёным камнем — когда приезжал барышник.

— Пункт седьмой, кольцо с жемчугом, — сказала я. — Спасибо, Лиана, так быстрее.

— «Что нажито чужой слезой, уйдёт с чужого молотка!»

— Восемь золотых жемчуг, миледи, и не просите! — прогудел Хольт.

Сошлись на одиннадцати.

Последнее кольцо было гладкое, тяжёлое, красного золота. Пристав показал на него пером.

— И это.

— Это не пиши, — сказал Хольт. — Обручальное не описывают. Не нами заведено, не нам и ломать.

Я глянула на двери. Генерал смотрел на мою руку с кольцом, которое два года назад надевал совсем другой женщине.

Со шкатулками дело пошло медленнее. Броши, цепочки, гребень с бирюзой… За нитку жемчуга мы с графом бились, как две торговки за последнего карпа.

— Пункт девятнадцатый. — Зиберт выудил со дна что-то маленькое. — Печатка серебряная, резная.

Я взяла посмотреть. На щитке была вырезана ива над водой и две буквы, «И. Г.». Подпись леди Изольды я к этому дню выучила, а печать её держала в первый раз. Письма она, получается, запечатывала не крылом Дейров, а девичьей ивой Гартов.

— Серебра тут на золотой, — сказал Хольт. — С работой два.

— Пишите два, — сказала я. — И рисунок опишите, с буквами. Чтобы потом не оказалось, что их было две.

Зиберт описал. Печатка легла в шкатулку рядом с гребнем.

К сумеркам набралось двадцать шесть пунктов. Пристав дважды сложил столбик.

— Четыреста двенадцать золотых.

— Против моих двухсот. — Хольт крякнул. — Дорого мне ваша грамотность встаёт, миледи! Не уплатите, так мне это добро в зачёт брать, и уже по описи.

— По описи, — согласилась я. — А вы бы на моём месте не посчитали?

Он узнал свои слова и заухал.

Шкатулки убрали в ларец, ларец обвязали бечёвкой крест-накрест, и пристав залил узел сургучом. Хранить полагалось должнице, у себя и под свой ответ. Сломаю печать до срока, и башня мне выйдет уже без счёта дней. Я расписалась под описью, с петлёй и росчерком.

— Копию мне, — сказал от дверей генерал. За весь вечер это были его первые слова.

Хольт был уже в плаще, когда задержался у моего стула.

— А кобылу вы зря отдали, — сказал он вполголоса. — Сорок — не цена. Лутц её в Вельск сговаривает, к торговому дню. За девяносто.

— Когда торговый день?

— Послезавтра.


* * *


Конюшонка звали Йонас, было ему лет четырнадцать, и носом он шмыгал через слово.

— У Лутца стоит, в крайнем деннике. — Шмыг. — Пять недель уже. Двое приценялись, да как тавро увидали, крыло-то наше, так и ушли. Не ест она путём. Я ей морковь вожу, когда за овсом езжу.

— А когда ты за овсом?

— Завтра, миледи. Шесть мешков велено.

— Я с тобой.

— На телеге?!

На телеге. Возок пришлось бы просить, и просьба попала бы в книжку госпожи Кранц. Денег я у неё тоже не просила, сорок золотых на кобылу, которую миледи сама же и сбыла, в домовый расход не запишешь. А к генералу не пошла и подавно. Косяк-то был мой. То есть леди Изольды, но разницы между нами тут уже никто не видел.

Дождь зарядил с ночи. Тёсу мы переехали вброд, мерину по колено.

Барышник Лутц оказался мужиком с бородой клином. Один глаз у него смотрел на меня, другой на телегу, и оба не верили.

— Девяносто пять, — сказал он.

— Вы платили сорок.

— Платил сорок. Пять недель кормил. А в Вельске за неё дают девяносто, уж сговорено.

— В Вельске увидят тавро. Двое у вас уже увидели. Кто на торгу возьмёт кобылу с крылом Дейров, когда сам Дейр сидит в полудне езды?

— Генерал в лагере…

— Генерал вторую неделю дома. И считает, что кобыла стоила восемьдесят, а вы леди обсчитали ровно вдвое. Хотите, он приедет пересчитать сам?

— Чего же не приехал?

— Я успела раньше.

Глаз, который смотрел на телегу, перебрался на меня.

— Шестьдесят.

— Сорок, как брали. И за корм. Мешок овса у вас восемь серебряных, мы же у вас и берём. Пять недель, пять мешков, это два золотых. Итого сорок два.

— Ну и леди пошла! В тот раз вы и не глянули, сколько даю.

— В тот раз я плохо считала.

Оставалась мелочь. Сорока двух золотых у меня не было, не было и двух.

Кольцо сидело крепко. Я его крутила, тянула, палец побелел, и Лутц из деликатности отвернулся к мерину. Сошло с третьего раза. Клялась в этом кольце не я. Так ведь и Ласку продавала не я, а счёт почему-то несут мне…

На пальце осталась белая полоска, бледная, как кожа из-под гипса.

Лутц взвесил кольцо на аптекарских весах, куснул, разглядел резьбу внутри и присвистнул.

— Золота на тридцать. Работа столичная… Сорок пять возьму.

— Тогда с вас три золотых сдачи.

— Сдачи не держу!

— Недоуздок, попона и бумага. Пишу я, вы ставите крест, малый свидетелем.

Купчую я написала на девицу Лиану Дейр. Лутц поставил крест, Йонас высунул язык и вывел «Йонс». Кобылу привели под навес. Рыжая, с белым чулком на левой задней, рёбра наперечёт. Морковь в Йонасовом кармане она нашла сразу. Йонас утёрся рукавом и объяснил, что это дождь.


* * *


К броду мы вернулись за полдень, а брода не было.

То есть он был, только где-то под водой. Йонас сказал, что проскочим, если не стоять. Мы и не стояли, до самой середины. Там правое заднее колесо ухнуло в промоину, телега с шестью мешками овса села набок, и мерин встал.

Ласка шла сзади на привязи. Вода ударила ей под брюхо, она завизжала, рванула, и телегу повело.

— Режь повод! — заорал Йонас. — Миледи, режь, утянет же!

Резать было нечем. Да и с какой стати, я же за эту кобылу только что отдала последнее, что у меня не описали! Я съехала с мешков в реку. Воды оказалось по бедро, и такой холодной, что вдох встал поперёк горла, а юбки намокли разом и потянули вниз. До Ласкиной морды я добралась вдоль борта и ухватила недоуздок под самой губой. Кобыла мотала головой, меня мотало вместе с ней, Йонас лупил мерина и ревел.

Вот так и утонет леди Дейр, за девяносто три дня до собственной казни. Анжелика Ланская очень удивится.

— Ларец где?

Кричали с нашего берега. Там стоял рослый гнедой, и человек на нём был без шапки.

Мать честная. Он решил, что я сбежала. С драгоценностями из-под печати, на телеге с овсом.

— В спальне! — крикнула я. — Под кроватью! Печать цела! Милорд, а можно вы спросите на берегу?!

Он уже спешился, плащ и камзол полетели на седло. В реку он вошёл в одной рубахе, и вода вокруг него задымилась.

Сперва я решила, что это пар от дождя, а потом разглядела руки. Рукава на них лопнули по шву. От кистей к плечам шло тёмное, цвета печной заслонки, плотное, вроде черепицы, и капли на нём шипели. Плечи раздались вдвое. Лицо осталось человеческое, только глаза пожелтели.

Ласка перестала рваться. Прижала уши и застыла. Я тоже.

— Держите её. Не отпускать.

Он зашёл за телегу, присел и упёрся левым плечом в задок. Сквозь зубы у него вышел звук, какого у людей не бывает. Правой он взялся за ось. Телега с шестью мешками и с Йонасом поднялась из промоины, как пустая коробка, и пошла вперёд.

Генерал вышел последним. Чешуя сходила с рук пятнами, под ней проступала кожа, красная, как после парной. Левая рука висела. Он взял её правой за запястье, прижал к боку, и я отвернулась к кобыле. Насмотрелась уже, с галереи.

Меня колотило. Зубы стучали так, что я прикусила язык.

Он снял с седла плащ и надел на меня. Именно надел, одной рукой, запахнул у горла и придержал, пока я не взялась за края сама. Плащ был сухой с изнанки и тёплый. От самого генерала несло жаром на шаг вокруг, и дождь над его плечами превращался в пар. Я подвинулась в этот шаг, без всяких условий и пунктов, там ведь было тепло.

— Вы правда решили, что я сбегу? На телеге с овсом?

— Вы уехали за реку без конвоя. Никому не сказав. — Смотрел он не на меня, а на кобылу. — В тот день, когда мне доложили про башню.

Про какую башню, спросить я не успела.

— Это Ласка, — сказал он.

— Она самая. Купчая на Лиану. — Я полезла за ворот. Бумага раскисла, но крест и «Йонс» ещё читались. — Сорок пять золотых.

— У вас нет сорока пяти золотых.

— Не было.

Вот тут он и увидел руку, которой я держала плащ, и белую полоску на пальце.

Смотрел он на неё долго.

— Вы отдали барышнику кольцо.

— За кобылу, которая стоила восемьдесят. Вы ведь сами говорили. Я ещё и в выигрыше на тридцать пять.

Он не ответил. Подвёл гнедого, подставил мне под колено ладонь, горячую даже сквозь мокрую юбку, и поднял в седло, вроде мешка с овсом, только осторожней. Повод взял сам, а Ласку привязал к стремени.

— А вы-то как?

— Пешком.

С одной рукой в седло позади меня ему было не сесть, до этого я додумалась шагов через двадцать. До крепости было с полчаса в гору. Он шёл у стремени по грязи, в рваной рубахе, и вёл под уздцы коня, на котором ехала его жена в его плаще. Часовые у ворот забыли взять на караул.

Лиана выбежала во двор без платка. Ласка заржала, тонко, на всю крепость.

Девочка обхватила кобылу за шею и стояла так, пока не вымокла насквозь. Потом подняла голову.

— Это вы её выкупили, отец?

— Нет.

Больше он ничего не прибавил. Лиана поглядела на меня, на плащ, открыла рот, да так ничего и не сказала. Ласку она увела в конюшню сама.


* * *


Вечером я сидела у камина, ноги в тазу с горчицей, и нос у меня уже не дышал. Камин в спальне растопили без моей просьбы. Агнета сказала, что велено. Плащ сох на спинке кресла.

В дверь стукнули один раз.

Генерал был в свежей рубахе, левая рука на перевязи. Он оглядел таз, плащ и ларец под кроватью, с целым сургучом.

— Ваш брат был в штабной башне позавчера, — сказал он. — С вашим ключом.

Глава 6. Сорок и один

— С каким ключом?

Вышло гнусаво. С заложенным носом и с ногами в горчице трудно держать лицо.

— От башни. Замок новый, весенний. Не сломан, не вскрыт. Ключей к нему два.

Он вытянул из-за ворота шнурок. Ключ на шнурке висел белый, с двумя бородками.

— Мой при мне. Второй на вашей связке.

Связка висела там, где я бросила её вечером, на спинке кресла, под его плащом. Я потянулась за ней, и таз плеснул на ковёр.

— Милорд, я вам сейчас скажу вещь, которая вам не понравится. Я не знаю, который тут от башни.

— Не знаете.

— Их сорок штук, и все без бирок!

— Два года вы отпирали ими дом.

— С мигрени… — начала я и сама бросила. Ну сколько можно, в самом деле. — Не знаю, и всё. Зовите госпожу Кранц, у неё наверняка записано.

Он помолчал, я успела досчитать до пяти. Потом открыл дверь и сказал в коридор два слова.

Госпожа Кранц пришла одетая, в чепце, со свечой и с книгой у пояса. Спит она, надо думать, тоже в чёрном. На таз с горчицей она даже не взглянула.

— Ключи хозяйки, — сказал генерал.

Она отстегнула книгу и открыла сразу где надо.

— Выдан сорок один. Последний нынешней весной, башенный, взамен старого. По письму вашего превосходительства.

Я положила связку на покрывало. Госпожа Кранц перебирала ключи по кольцу, не глядя, и называла каждый. Погреб. Бельевая. Ледник. Винный. Чёрная лестница… Она их знала на ощупь, как я когда-то номера статей. Я считала за ней и на тридцать восьмом уже поняла, чем кончится.

— Сорок, — сказала госпожа Кранц. — Башенного нет.

— А с чего вы взяли, что это брат? — спросила я.

— Нижняя дверь. Пост её не видит. В первый вечер я натянул на ней нитку. — Он кивнул экономке. — Шестой день.

Она перевернула лист.

— «Шестой день Листопада. Господин Гарт прибыл после вечернего колокола, верхом. К миледи не поднимался. Отбыл до света».

К миледи не поднимался. Миледи в тот вечер отлёживалась после Вельска и ничего не слышала.

А ключ… Я закрыла глаза и увидела гостиную и румяного Ноэля в свежих кружевах. Изи, сестрёнка, ты ведь не сердишься?

— Третий день, — сказала я. — В гостиной, при вас. Он меня обнял, и связка звякнула. Я ещё подумала тогда про шнуровку.

— Я видел его руки. У вас на плечах.

— Одну вы видели. Где была вторая, не видел никто, я в том числе.

— Или вы отдали ключ сами.

— Могла. Только зачем бы он тогда в первую же ночь стоял под этой дверью и клянчил его через замочную скважину? Я не дала. Свидетелей нет, предупреждаю сразу.

— Почему молчали?

— А вы бы поверили?

Он не ответил, и это тоже был ответ.

— Он сказал, что «они» ждать не будут. Кто такие, не объяснил.

Я собрала ключи в горсть. Неделю я таскала это железо на бедре и ведь ни одного ключа не знала по имени.

— Заберите.

— Что?

— Всю связку. В грамоте про книги и счёт написано, а про ключи нет, я проверяла. Пока они висят у меня на поясе, всё, что в этом доме пропадёт, пропадёт с моего пояса. Мне такого не надо.

Он протянул руку. Его пальцы легли на железо поверх моих, горячие, а мои и после камина были как из той реки. Убрать ладонь сразу он не убрал. Я тоже замешкалась. Оба мы смотрели на эти руки, его тёмную и мою белую, с полоской от кольца. Госпожа Кранц смотрела туда же, и я никак не могла взять в толк, чего все ждут.

Ничего не случилось. Связка звякнула и ушла к нему.

— Запишу, — сказала госпожа Кранц, хотя ей никто не приказывал. — «Связка сдана хозяйкой. Сорок ключей».

— Замок в башне сменить до утра, — сказал генерал. — На обеих дверях. Оружейника поднять сейчас. Гарта в ворота пускать, как пускали. Куда пойдёт и с кем говорил, докладывать мне в тот же час.

— Вы его не возьмёте? — спросила я.

— Нет.

— Хотите посмотреть, кому он носит.

— Вы быстро соображаете, леди Дейр. Для женщины, которая не знает собственных ключей.

И вышел. А я осталась при тазе с остывшей горчицей и при комплименте, если только это был комплимент.


* * *


Наутро я проснулась с жаром и без голоса. Агнета поила меня липовым цветом и рассказывала, что его превосходительство вчера «вёл миледи под уздцы» и что Клаус по этому случаю проспорил кухарке два серебряных.

Весь день в крепости стучали. К полудню стук добрался и до моей двери. Оружейник крыла, хмурый дядька с напильником за ухом, вошёл, поклонился и опустился на колени перед секретером.

— Велено.

Старый замок, тот, что в царапинах, он выломал за минуту. Новый врезал за час. Ключ был маленький, белый, ещё в масле.

— Его превосходительство сказал второго не делать.

Причину я понимала. В секретере лежали бумаги по грамоте, а читать их до сих пор мог всякий, у кого есть шпилька, начиная с Ноэля. Генерал заботился о своём деле. И всё-таки это был первый ключ в доме, про который я точно знала, от чего он! Я повесила его на шею, на ленту. У кого подсмотрела, и так понятно.


* * *


На десятый день жар спал, и ко мне явилась Дорота. Села без спросу, достала вязанье.

— Барышня третий день в материном сундуке роется, — сообщила она спицам. — Серебряное ищет, к балу. А его там нету.

— Какое серебряное?

— Чего?

— Где оно, говорю?

— Вам-то, миледи, видней.

Мне и правда оказалось видней. Закладной билет лежал в секретере, между двух расписок «зв. круг». «Вельск, ссудная лавка вдовы Таубе у Мясных ворот. Платье бальное, парча серебряная, шитьё драконьим серебром. Ссуда двадцать пять золотых. Выкуп тридцать, по конец Листопада. После в продажу».

Ну, леди Изольда… Свои кольца она, значит, берегла, а платье покойницы снесла вдове Таубе. Я перевернула билет. На обороте карандашом было приписано «подол сыр.».

Госпожа Кранц считала наволочки.

— Расход по грамоте, — сказала я. — Третий пункт, барышня. Бал через четыре дня, ей нужно платье. Тридцать золотых на выкуп, вот билет.

Она прочла. Потом прочла ещё раз, и бумага у неё в пальцах мелко затряслась.

— Новое платье барышне встанет в девять.

— Новое за четыре дня не сошьют. Да и ищет она ведь не новое.

Госпожа Кранц отстегнула книгу и вывела «На бал барышни. Выкуп. Тридцать». Вслух она не сказала ничего.

Копию я написала печатными буквами, как у нас повелось, и отправила с Клаусом.

Генерал пришёл через четверть часа.

— Вы заложили платье Мариэль.

При мне он впервые назвал её по имени.

— Заложила. В середине лета, за двадцать пять. Выкуп тридцать. После тридцатого его продадут.

— На что ушли деньги?

— Судя по соседним распискам, на звёздный круг.

— «Судя по распискам». Вы говорите о себе, как писарь о покойнике.

— Как должница о долге. Оправдываться мне нечем, милорд, а платье ещё можно забрать.

Он стоял с моей копией в руке. Бумага под его пальцами пожелтела, потом потемнела с краю, и запахло палёным. Он заметил, разжал руку и положил лист на секретер.

— Сундук стоит в её комнате. Я не открывал его десять лет. — Сказал он это не мне, а листу. — Ольсен едет в Вельск на рассвете. Билет отдадите ему.

Ехал-то Ольсен, по-моему, вовсе не за платьем. Спрашивать я не стала, а сунула капитану ещё и письмо, судье Гловеру на Сенную. В письме было три вопроса, пронумерованных.


* * *


Платье привезли к ночи одиннадцатого дня, в холстине. Серебряная парча, узкий рукав до самых костяшек, по моде двадцатилетней давности. По подолу сырость съела шитьё на целую ладонь, тут уж вдова Таубе не соврала.

Госпожа Кранц разложила платье на столе в бельевой и долго ничего не делала. Потом взяла ножницы и стала пороть боковой шов.

Я вернулась через час с охапкой кружева. По счёту портнихи одно платье леди Изольды стоило девять золотых, и по низу у него шла кайма серебряной нитью, шириной в полторы ладони. Спорола я её у себя, маленькими ножницами. Без каймы синее платье на продажу потянет шесть, не девять. Три золотых я, считай, отдала в подол Мариэль, и жалко их не было.

— Закрыть, где съело, — сказала я. — И длины прибавит.

Экономка пощупала кайму.

— Это с синего… В нём миледи ездила к наместнику.

— С него.

Я ждала «как изволите». Она подвинула мне табурет.

— Держите край, миледи. Ровнее. Леди Мариэль была ниже барышни на два пальца, подол придётся отпускать.

Шили до второй свечи. Я смётывала, она шла следом начисто, мелко, стежок в стежок. Подшивать-то я умею. На первом курсе я за шоколадку подрубала джинсы всему этажу в общежитии. Экономка два раза распустила мой шов, молча, а на третий оставила.

— Узор по вороту она вышивала сама, — сказала госпожа Кранц и перекусила нитку. — Перед первым балом. Все пальцы исколола.

Больше я от неё в тот вечер ничего не услышала. Да мне и этого хватило.


* * *


Утром двенадцатого дня Лиана с Доротой укатили в Вельск, в храм Пары. Перед балом огненных чаш туда возят за благословением всех девиц на выданье, даже мельникову дочку, объяснила Агнета. Ну, храм так храм. Благословение не договор, подписи под ним не ставят.

Вернулись они к сумеркам. Дорота ругала дорогу, Лиана молчала и улыбалась сама себе. Платье ждало её в гостиной, на спинке дивана.

Она увидела и остановилась.

— Откуда?! Его же не было в сундуке!

— Миледи выкупила, — сказала госпожа Кранц.

Лиана повернулась ко мне. Я сидела в углу, где мне по уговору и положено.

— Выкупила. А закладывал кто?

— Я.

— Вы у меня сперва всё отнимаете! А потом возвращаете, и я ещё должна…

— Не должны.

Она дёрнула подбородком, сгребла платье и ушла за ширму.

Вышла она боком, придерживая юбку, рукава натянула на самые пальцы. Кайма леди Изольды легла по подолу, словно там и выросла, а над материным воротом горели веснушки. Лиана глянула в зеркало, пискнула и закружилась.

В дверях стоял генерал. Давно ли, я не заметила.

— Отец! Мамино! Глядите, мне впору!

— Вижу.

Он обошёл её кругом, строевым смотром. Поднял руку, не придумал, куда её деть, и тронул рукав.

— Плечи. Держи ровнее.

— Я же не на плацу!

И она засмеялась. За двенадцать дней я слышала это в первый раз. Он опустил руку.

bannerbanner