Читать книгу Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона (Алена Мельникова) онлайн бесплатно на Bookz (2-ая страница книги)
Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона
Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона
Оценить:

4

Полная версия:

Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона

И ведь можно было смолчать. В моём пункте втором стояло «не обижать», про старые долги там не говорилось ни слова. Только я этих девочек знаю. Ей семнадцать, её ударили при людях, и с тех пор все в доме делают вид, что ничего не случилось. У таких потом по двадцать лет не заживает. А клиентке, которая признаёт вину при свидетелях накануне суда, я бы сама голову оторвала.

Я положила ложку.

— Лиана.

— Я с вами не разговариваю!

— И не нужно. Послушайте, отвечать необязательно. Третьего дня в этой зале я вас ударила. При слугах. При слугах и говорю, что я была неправа. Простите меня.

Стало слышно, как в камине стрельнуло полено.

Ольсен не донёс ложку до рта. Парень с хлебной корзиной застыл посреди залы. Госпожа Кранц у буфета впервые за вечер глядела мне прямо в лицо, а до того всё куда-то за плечо.

Лиана открыла рот, закрыла, пошла пятнами.

— Вы… это вы нарочно. При отце! Чтобы он подумал…

— Лиана, — сказал генерал.

— Вы мне не мать!

— Не мать, — согласилась я. — Хоть в чём-то мы с вами сошлись.

Она вскочила, стул грохнул, и каблуки простучали к дверям. Дорота отложила ложку и поднялась следом, кряхтя.

— Чего она сказала-то? — спросила старуха на всю залу. — Прощения? Ну, стало быть, к снегу.

Останавливать дочь генерал не стал. Он смотрел на меня через все десять шагов скатерти, и смотрел дольше, чем нужно, чтобы убедиться, что жена на месте. Я взяла ложку и стала доедать суп, за просмотр в конце концов денег не берут.

— Капитан, — сказал он, не отводя взгляда. — После ужина посты у штабной башни. Двойные.

Вот и поговорили.


* * *


Спальня леди Изольды оказалась размером с мою квартиру. Я заперла дверь, вытащила из волос одиннадцать шпилек, сосчитала, и только потом подошла к зеркалу. Расписку Хольта перед тем вынула из-за манжеты и сунула под подушку. Замок секретера был весь в царапинах, туда, похоже, лазил кто хотел.

Из зеркала смотрела прокурорша из сериала. Скулы, брови, тёмная коса до пояса и такой рот, каким удобно говорить «в иске отказать». Тридцать восемь лет, на восемь меньше моего. Могла бы и порадоваться, только попробуй с таким лицом докажи кому-нибудь, что ты хорошая.

Ладно. Утром мне этим лицом ещё бумагу подписывать. А чем подписывать-то?

Секретер был набит счетами. Портниха, девять золотых за одно платье. Ювелир, виноторговец. Какие-то расписки с пометкой «зв. круг», по двадцать, по тридцать золотых, их я отложила подальше. Подпись стояла везде. «Изольда Дейр», заглавная «И» с петлёй, у «Д» хвост уходил вниз и возвращался росчерком под всю фамилию. Писала эта женщина с размахом, как и жила, судя по счетам.

Я взяла перо и попробовала. Вышла Брагина Е. В., мелко, с наклоном влево, хоть сейчас под исковым ставь.

Двадцать лет я объясняла людям, что подделка подписи — это статья. А теперь сидела ночью и подделывала подпись сама у себя, и как квалифицировать такое деяние, сказать затруднялась.

На десятой попытке вспомнилась Катя. В пятом классе она вот так же корпела над дневником. Там была двойка по математике и графа «подпись родителей», а в графе моя фамилия, выведенная с таким нажимом, что продавило три страницы. Вадиму я не сказала. Показала ей, в какую сторону у меня петля на «Б», и мы договорились, что двойку она исправит, а я ничего не видела.

Девять лет я расписывалась в её дневниках. Потом Вадим ушёл, и новая его жена растолковала девочке, кто я такая в этой сказке. Я тогда написала Кате письмо. На четыре страницы, по пунктам, с датами. Кто водил к зубному, кто сидел с ветрянкой, кто ездил на все её соревнования… По пунктам выходило, что я кругом права.

Она не ответила.

Не о том думаю. Петля, хвост, росчерк.

К тридцатой попытке хвост у «Д» перестал дрожать. Свеча оплыла на треть, и пальцы я измазала по самые кольца. В дверь поскреблись ногтем, по-кошачьи.

— Изи. — Шёпот шёл из замочной скважины. — Изи, не притворяйся, у тебя свет. Открой.

Я накрыла листы счётом от портнихи.

— Чего тебе?

— Изи, где ключ от башни? Ты обещала.

Глава 3. Как изволите

Ничего я ему не обещала. Обещала, надо понимать, леди Изольда, а с неё теперь взятки гладки.

— Какой ключ, Ноэль? Ночь на дворе.

— Изи, не начинай. От башни. Новый, который после весны. — Скважина засопела. — Он у тебя на связке, я же знаю.

Связка висела на спинке кресла, вместе с поясом. Ключей на кольце было штук сорок, длинные, короткие, один толщиной с палец. И хоть бы на одном бирка или зарубка! Который тут от башни, я не знала, а выяснять это при брате, да ещё через замочную скважину, уж точно не собиралась.

— Не дам.

— Как это «не дам»?

— Устно. Могу письменно, под дверь просуну.

За дверью помолчали, и ручка осторожно пошла вниз и упёрлась, замок я заперла ещё до шпилек.

— Изи, ну ты что! Мне на одну ночь, утром повешу обратно, ты и не заметишь. Он двойные посты поставил, видела? Мне теперь и с ключом-то… — Ноэль осёкся и заныл тоном выше. — Изи, я ведь не для себя прошу. Они ждать не будут!

— Кто «они»?

Тихо. По ту сторону скрипнула половица.

— Никто. Спи. Ты сегодня какая-то… Тебе правда надо выспаться.

Шаги ушли по коридору, мягкие, без каблуков. Сапоги он, выходит, снял заранее, человек готовился.

Я посидела, глядя на связку. У моего братца на один из этих ключей имелся заказчик, которому некогда. А связка-то числилась за мной.

Потом я сняла с листов счёт от портнихи и обмакнула перо. Петля, хвост, росчерк.


* * *


Утром меня зашнуровали.

Занималась этим горничная Агнета, крепкая девица с красными руками, которая упёрла мне колено в поясницу и тянула шнурки, как подпругу на норовистой кобыле. Двадцать лет я проходила в брючных костюмах и понятия не имела, что вдох можно отмерять шнурком. Поверх юбок Агнета застегнула пояс со связкой, и ключи повисли на бедре гирей.

— Без них миледи не выходит, — сказала она и покосилась на мои пальцы.

Пальцы были в чернилах по вторую фалангу. Я спрятала их в складки и пошла сдаваться.

Караул ещё не разводили, во дворе только строились. Генерал стоял у стола, одетый и застёгнутый, будто и не ложился. Посреди сукна лежал лист в четыре строки. Рядом с ним, подписью вверх, пристроился счёт от виноторговца. Вчера его тут не было.

Понятно. Образец для сличения, а экспертом у нас заинтересованная сторона.

— Вы пришли, — сказал он.

— Вы сомневались?

— Да.

Перо он подал сам. Я перечла четыре строки:

«Сто дней, по Ночь Долгой Звезды. Грамота при ней, расход через Кранц, копии мне. Обидит Лиану — подписывает прошение в тот же час, обиду решаю я. В штабную башню ни ей, ни Гарту, ни гостям».

Писал не юрист, зато и придраться было не к чему. За ночь в них ничего не выросло, и я расписалась. Петля у «И», хвост у «Д» вниз и обратно, росчерк под всю фамилию. Рука не дрогнула, зато спина под шнуровкой взмокла вся разом.

Он повернул лист к себе и глядел на подпись, потом на счёт, потом снова на подпись, а во дворе за это время успели прокричать команду, за ней вторую и протопать к воротам.

— Чернила, — сказал он.

— Что чернила?

— У вас руки в чернилах.

— Писала.

— Ночью?

— Днём у меня, как выяснилось, приёмные часы.

Он присыпал подпись песком, убрал лист в ящик, и счёт от виноторговца ушёл туда же. Ключ повернулся дважды.

— Свободны.

Ну вот и всё, прошла! За дверью я выдохнула, насколько позволил шнурок.


* * *


Госпожу Кранц я нашла в кладовой, она считала свечи. Ради меня счёт не прервала. Дошла до конца ящика, записала итог в книжку на поясе и тогда обернулась.

— Миледи?

— Мне нужны книги дома. Приход, расход, жалованье, закупки. За два года.

— Книги веду я.

— Знаю. Потому к вам и пришла.

— Его превосходительство вчера распорядился. Расходы миледи идут через меня. — Она сложила руки на животе. — Книги миледи ни к чему. Миледи скажет, что ей угодно, я запишу.

Прелесть какая. Эту бы женщину к нам в канцелярию суда, на выдачу копий. У нас бы там с девяносто восьмого года никто ничего не получил!

Я вынула из рукава грамоту. Ночью она нашлась в секретере, на самом дне, под счетами, с чёрным крылом на сургуче. Судя по сгибам, леди Изольда развернула её однажды, убедилась, что имя вписано её, и больше не утруждалась.

— Госпожа Кранц, вы же грамотная, я тоже. Читаю как написано. «Леди Изольде Дейр вверяю. Первое, вести дом и хозяйство крепости. Второе, ведать расходом и для того требовать счёт, книги и отчёт у всякого, кто в доме служит». У всякого. Вы в доме служите?

— Девятнадцатый год.

— Стало быть, это про вас. «Третье, представлять дочь мою Лиану до её восемнадцати лет…» Это пропустим, это не к свечам. «Кроме продажи земли и копей». Тоже не к ним. Теперь приказ генерала. Расходы идут через вас, я и не спорю. Я ведь тратить не прошу, я прошу читать. Слово «читать» он вчера запрещал?

Она молчала. За её плечом стоял ящик со свечами, пересчитанный до последнего огарка.

— Не запрещал, — сказала госпожа Кранц.

— Тогда действует грамота.

— Как изволите, миледи.

«Как изволите» у неё звучало как «чтоб вам пусто было», только вежливее. Но через четверть часа парень с кухни приволок ко мне три тома в холстине, каждый весом с кодекс с комментариями. Экономка вошла следом. Четвёртую книгу, ту, что на поясе, она не отстегнула.

— А эта?

— Эта домовая. Кто приехал, кто уехал, когда гасили свет. Не счёт и не расход, миледи. В вашей грамоте её нет.

Я проверила по тексту. Не было.

— Ваша правда. Тогда расписку.

— Какую расписку?

— Что я приняла у вас три книги и обязуюсь вернуть в целости. А то пропадёт лист, и на кого подумают?

Писала я печатными буквами, как в анкете, почерком леди Изольды я владела пока на одну фамилию. Зато подмахнула с росчерком. Вторую такую же отправила генералу, уговор есть уговор. Пусть знает, что первой бумагой по грамоте его жена оформила приём бухгалтерии.

Госпожа Кранц прочла расписку два раза. Потом перевернула, оглядела оборот и убрала лист в домовую книгу.

Над томами я просидела до ночи. Через час я уже знала, почём тут жизнь. Мешок овса — восемь серебряных. Воз дров — золотой, он же двадцать серебром. Конюх получает три золотых в год и сапоги, Агнета — два и платье к Долгой Звезде. Тысяча двести золотых, выходит, это тысяча двести возов. Крепость можно топить лет сорок.

Писала госпожа Кранц ровно, без помарок, овёс к овсу. А между овсом и дровами раз в две-три недели стояло «выдано леди Дейр на руки», и больше ничего. Я выписала эти строчки столбиком и сложила. Сорок одна выдача за два года. Шестьсот восемнадцать золотых.

Шестьсот восемнадцать возов дров!

Сорока золотых за Ласку в приходе не было вовсе. Где они, гадать не приходилось. Расписки с пометкой «зв. круг» лежали у меня в секретере, и суммы на них были как раз такие, круглые и частые.

Ближе к полуночи в дверь стукнули один раз, и вошёл генерал. В руке он держал вторую расписку, ту, что я отправила ему.

— Печатными буквами.

— Так разборчивей. В копиях главное — разборчивость.

Он положил листок на край стола и глянул на мой столбик. Прикрывать я не стала, пусть смотрит.

— Что это?

— Выдачи леди Дейр на руки. За два года. Шестьсот восемнадцать золотых.

Он прочёл столбик снизу вверх, потом сверху вниз.

— Вы считаете собственные траты.

— Кто-то же должен.

— Зачем?

Затем, что через двадцать восемь дней граф Хольт придёт за тысячей двумястами, а платить по этому столбику мне, хоть писала его не я.

— Хочу знать, сколько я должна, — сказала я. — Дому. Вам. Лиане за кобылу.

Он молчал долго. Свеча между нами потрескивала, гасить её он не стал.

— Сорок золотых, — сказал он наконец. — Кобыла стоила восемьдесят.

И вышел. Расписку унёс с собой.


* * *


На третий день приехал поэт.

Что он приедет, я знала от Анжелики Ланской, у неё третья глава так и называется, «Поэт у ворот». Не знала я другого, что докладывать о нём станут мне.

— Лорд Эдриан Сорель к миледи и барышне, — сказал вчерашний парень с книгами.

Ну и пошла я вниз, глядеть на человека, которому в последней главе отходит квартира.

В гостиной уже сидела Лиана, прямая, как на экзамене, и рядом Дорота с вязаньем. Генерал стоял у камина, его-то, значит, известили раньше меня.

Лорду Сорелю было лет двадцать шесть, и он был хорош, тут Ланская не соврала. Кудри, ресницы, камзол цвета топлёных сливок, белые перчатки. Лавандой от него тянуло шага на три. Генералу он поклонился ровно настолько, насколько штатскому положено кланяться боевому командиру, потом поклонился мне, потом Лиане, и ей на полвздоха дольше.

— Ваше превосходительство, вся губерния вздохнула свободнее, когда над Высоким Дейром подняли ваше знамя. Миледи. Леди Лиана… я осмелился. Здесь двенадцать строк, и ни одна вас не стоит.

Он подал ей листок, перевязанный лентой. Лиана взяла двумя руками, уши у неё стали малиновые.

— «Когда над Тёсой гаснет день…» — прочла она шёпотом. Дальше читала про себя и шевелила губами.

Следом появился футляр. Его держал камердинер, длинный малый в сером, с оттопыренными ушами. Хозяин звал его Тилем и в его сторону не глядел. Правую перчатку Сорель стянул не спеша, палец за пальцем, и браслет достал уже голой рукой.

— Безделица. Если ваш отец позволит.

Генерал поглядел на браслет, потом на дочь. Дочь не дышала.

— Позволяю. Визиты в этой гостиной. При мне или при леди Дейр.

— Об ином я бы и просить не посмел, ваше превосходительство.

При леди Дейр, надо же. Хорош надзор: мачеха стережёт падчерицу, генерал стережёт мачеху. Обижу Лиану при свидетелях — и прошение подписано.

Я подошла ближе, вроде как полюбоваться. Двадцать лет я делю чужое добро и описи со слов владельца не верю давно. В иске колье за триста тысяч, у оценщика стекло и латунь. Камни в браслете сидели густо и блестели дружно, все одинаково. Держались они не в лапках, а на клею, у крайнего из-под ободка вылезла жёлтая капелька.

Я глянула вниз. Сапоги у лорда сияли, а голенища были пришиты к новым головкам. Шов шёл по подъёму, тонкий, дорогой работы, и кожа выше шва была зимы на две старше той, что ниже.

Бедность, конечно, не состав преступления, стразы на клею я и сама носила. Только в деле у меня пока были капля клея, сапожный шов и роман из электрички. С таким к судье не ходят…

— Изи!

В гостиную влетел Ноэль, румяный с дороги, в свежих кружевах. О позапрошлой ночи на лице у него не значилось ничего.

— Изи, сестрёнка, ты ведь не сердишься? Скажи, что не сердишься! — Он сгрёб меня в охапку, связка на поясе звякнула, шнуровка впилась под рёбра. — Я дурак, я знаю. Ваше превосходительство, моё почтение. Лорд Сорель, какая честь! А обедать будут? Я от самого Вельска не ел.

Генерал глядел на руки Ноэля у меня на плечах, потом перевёл глаза на меня.

— Гарт, — сказал он вместо приветствия. — Обед по колоколу.


* * *


За столом лорд Сорель был безупречен, и утомляло это не хуже адвоката, который за три часа ни разу не оговорился. Он знал, какой вилкой берут рыбу, Дороту спросил про колени, а капитана Ольсена про ветра над Седловиной, и оба расцвели. Воду Лиане он подливал сам, лакея не ждал.

Я помалкивала и сверялась со списком. Список я составила накануне со слов Агнеты, восемнадцать имён, кто при чём. На фамилии память у меня как картотека. Да только фамилий-то здешней прислуге не полагалось, одни имена, и все на один лад.

Парень с хлебной корзиной дошёл до меня.

— Спасибо, Матиас.

Корзина дрогнула. Парень покраснел до ворота и промолчал.

— Клаус, — сказал генерал с того конца стола. Негромко, но Ноэль перестал жевать. — Вчера он носил вам книги. Матиас у вас истопник. Седой, без двух пальцев.

— Клаус. Простите, Клаус.

— В доме он третий год. — Генерал положил нож. — Давно это у вас?

Больше он ничего не спросил, а тон был лекарский.

— С мигрени, — сказала я. — Имена вылетают. Лица помню.

— С мигрени.

— У Изи бывает! — подхватил Ноэль с полным ртом. — Она в детстве после мигрени кошку звала именем гувернантки. Гувернантка обижалась!

Лиана фыркнула в салфетку, спохватилась и сделала каменное лицо.

— А прежде-то она их вовсе никак не звала, — сообщила Дорота своей тарелке. — «Эй» да «поди сюда». Вот и не путала.

Генерал взял нож и до конца обеда уже ни о чём не спрашивал, только следил, как я беру хлеб, как держу бокал и что отвечаю Дороте, когда та просит соль. К десерту левая щека у меня горела, хоть ложку прикладывай.

Провожать гостя полагалось хозяйке. В галерее у лестницы мы на минуту остались вдвоём. Лиана побежала наверх за ответными стихами, Тиль ушёл за плащом.

Сорель взял мою руку. Перчатку он снова снял, пальцы оказались сухие и прохладные. Он склонился, как для поцелуя, но губами до кожи не достал.

— Вы обещали, Изольда. — Голос был тот же, что над стихами. — Не забудьте.

Второй за три дня. Знать бы ещё, что она им всем наобещала.

На лестнице уже стучали Лианины каблуки.

Глава 4. Долг чести

Сон у леди Изольды оказался не лучше моего. На четвёртое утро глаза открылись затемно, и хоть убей.

Агнета ещё спала, кувшин стоял пустой, а руки у меня были чёрные по самые запястья. Два вечера я писала жалобу. По книгам госпожи Кранц, по распискам из секретера, с цифрами и датами, как привыкла.

Свода законов в крепости не нашлось. В библиотеке стояли «Наставление о конском ремонте», три тома проповедей и «Уложение о податях» позапрошлого царствования, и про игорный долг там не было ни слова. Нет закона — значит, общие начала, рассудила я. А общие начала везде одни: кабалу не любит ни один суд. Двадцать лет это работало.

Я накинула шаль и пошла искать, где в этой крепости греют воду.

Нашла, да не то.

Галерея второго этажа выходила на задний двор, за конюшни. Я толкнула дверь, и в лицо дохнуло, как из духовки. Перила были мокрые, иней на них таял прямо под рукой. С крыши конюшни капало, хотя лужи у крыльца стояли подо льдом.

Во дворе был дракон.

Он был тёмный, цвета печной заслонки, и хребтом приходился вровень с коньком крыши. От боков шёл жар, булыжник под ним высох добела, и пахло раскалённым камнем, как в бане, когда плеснут на голыши. У дальней стены торчал Ольсен с плащом через руку и глядел себе под ноги.

Правое крыло раскрылось разом, с хлопком, на полдвора, и сквозь перепонку стало видно рассветное небо.

Левое пошло следом и на полпути встало.

Оно дрожало. Перепонку стягивали рубцы, белые, в палец шириной, вкривь и вкось. Шили её явно в поле, второпях. Крыло дотянулось до половины, затряслось сильнее и упало. Дракон выдохнул так, что с крыши посыпалась капель, и поднял крыло снова.

Мой отец после инсульта так учился держать ложку. По утрам, на кухне, пока мы спали. Мама однажды вошла, и ложка полетела в раковину. Мне было девятнадцать, я стояла в коридоре и не знала, куда девать глаза.

Тут я тоже не знала. Уйти было бы умнее всего, только ноги не шли, и уже не от страха, страх кончился где-то на втором подъёме. На третьем я вцепилась в мокрые перила, а на четвёртом крыло поднялось на ладонь выше, и я сказала «ну же», причём, кажется, вслух…

Голова повернулась. Глаз был жёлтый, с блюдце, и смотрел он на галерею.

Жаром ударило так, что я зажмурилась. А когда проморгалась, на булыжнике стоял человек, и Ольсен набрасывал ему на плечи плащ. С шеи на левое плечо сползал ожог, а ниже, по лопатке, уходили те же белые швы, что на перепонке. Дышал генерал тяжело, от мокрых волос валил пар.

— Это не представление.

— Я билета и не брала.

Глупо вышло, хоть сквозь перила проваливайся! Он запахнул плащ одной правой.

— Что вам нужно во дворе в этот час?

— Горячая вода. — Я показала руки. — Я же не знала, что её тут… так греют.

Ольсен закашлялся в кулак. Генерал поглядел на мои пальцы.

— Опять чернила.

— Жалоба. Судье в Вельск, по долгу брата. Подаю от себя, как поручительница, не по грамоте. Копия вам не причитается, я проверила.

— Когда едете?

— Завтра с утра.

— С вами едет капитан Ольсен.

— Это конвой?

— Охрана.

— А разница-то в чём?

Он не ответил. Дошёл до крыльца, босой по ледяному булыжнику, и там остановился.

— Капитан передаст вам письмо. Судье Гловеру, на Сенную, в руки. Он в отставке. Мы играем в шахматы.

И ушёл в дом. Ольсен, красный до ушей, отдал мне честь и кинулся следом.

На перилах остались два тёмных пятна от моих ладоней, вокруг них уже снова белело, а про воду я так и не спросила.


* * *


Пошлину мне выдала госпожа Кранц, шесть серебряных под запись.

— На что, миледи?

— На суд.

Так и записала, «на суд», и перо у неё при этом даже не споткнулось.

До Вельска было полдня в возке. К полудню я знала про тело леди Изольды всё, чего знать не хотела, начиная с того, где у него копчик, и кончая тем, что корсет на ухабах работает как тиски. Ольсен ехал верхом у окна и на каждый мой взгляд прикладывал два пальца к шляпе.

Суд в Вельске заседал по торговым дням, в ратуше над хлебными рядами, и пахло в нём калачами. Судья Мертен, сонный, с сизым носом, принял мою жалобу, прочёл первый лист, пожевал губами и послал пристава через площадь, в шерстяной ряд. Через четверть часа в залу вошёл граф Хольт, при цепи и ничуть не удивлённый.

— Доброго здоровьица, миледи. А я всё гадал, на что вам тридцать дней. Думал, деньги искать станете.

Зала была лавок на двадцать, и половину заняли торговки с корзинами, два писаря и какой-то старик в заднем ряду, уложивший подбородок на палку. Суд здесь, похоже, держали вместо театра.

Я встала. Ну вот оно, моё! Впервые за пять дней под ногами была твёрдая земля.

— Ваша честь, долг в тысячу золотых дал рост в двести. Это пятая часть. Должник брал в крайности, проигравшись, и заимодавец о том знал. Сделка кабальная. Прошу рост снять, а поручительство по кабальному долгу…

— Какая сделка? — спросил судья.

— Кабальная. Заключённая на крайне невыгодных условиях вследствие стечения тяжёлых…

— Долг-то откуда?

— Звёздный круг, ваша честь, — сказал Хольт. — Карты. Вексель я купил за живые деньги, вот купчая. Рост в нём прописан до меня, я своего ни гроша не накинул.

Судья Мертен посмотрел на меня с жалостью.

— Миледи, игорный долг есть долг чести. Под какой рост сели, под такой и встали. Хоть десятина в день. Суд сюда не входит, за стол вашего брата никто не сажал.

— Но поручитель-то за стол не садился!

— Поручитель ручался. Вот бумага. Заверено мэтром Пеллем в Вельске, в день Святого Ориса, в личном присутствии. Рука ваша?

Он повернул лист ко мне. Петля, хвост, росчерк. Я три ночи училась так писать и подлинник от подделки не отличила бы сама.

— Моя, — сказала я. А что ещё тут скажешь?

— В жалобе отказано. — Печать стукнула. — И по статье о долге чести, граф… Вы знаете.

— Знаю, ваша честь. — Хольт вздохнул, и вроде бы без притворства. — Не хотел я этого, миледи, вот люди слышат. Кто долг чести оспорил и проиграл, тот, выходит, платить не думает. С такого заимодавец берёт обеспечение вперёд срока. Описать движимое. Кольца, серьги, что там по шкатулкам.

— Вы дали мне тридцать дней.

— И даю. Уговор дороже денег, двадцать пять у вас осталось, день в день. До срока ни колечка не продам, полежат под печатью пристава. А описать опишу. Вы бы на моём месте не описали?

Описала бы. Я бы ещё и на счета арест наложила.

— Пошлина с проигравшей стороны, шесть серебром, внесена, — сказал судья. — Приставу за опись два золотых, с неё же.

— Тысяча двести да два. — Хольт загнул палец. — Тысяча двести два. С суда, миледи, богатыми не уходят, я пробовал.

В заднем ряду хрюкнул старик с палкой.

Двадцать лет практики, и первое заседание в новом мире я слила за десять минут. С пошлиной! Копию жалобы я генералу не дала, очень уж гордилась, что подаю от себя. Дала бы, он, может, и сказал бы про долг чести. А может, и промолчал бы, с него станется.


* * *


Из ратуши я вышла на своих ногах, и на том спасибо. Ольсен ждал у возка.

— Миледи, письмо. Его превосходительство велел отдать после суда. Сенная, дом с синей дверью.

После суда, не до. Знал, чем кончится, и промолчал.

Синюю дверь открыл старик с палкой, тот самый.

— А, истица, — сказал он. — Заходите. Давно меня так не веселили, с того раза, как Мертен уснул на приговоре.

Ансельм Гловер, судья в отставке, хромал на правую ногу и палкой стучал так, будто пол ему задолжал. В комнате были книги до потолка, остывшая печка и доска с фигурами у окна. Он сломал печать, глянул в единственную строчку и хмыкнул.

bannerbanner