Читать книгу Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона (Алена Мельникова) онлайн бесплатно на Bookz
Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона
Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона
Оценить:

4

Полная версия:

Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона

Алена Мельникова

Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона

Пролог. Последний рассвет

Злую мачеху казнили в последней главе. Я была не против, пока не дочитала.

Анжелика Ланская. «Истинная для лорда Сореля». Глава тридцатая, последняя

На рассвете мою мачеху повели на эшафот, и я не заплакала.

Над Звёздной площадью ещё дотлевали костры Долгой Звезды. Ночью в них горели письма тем, кого нет рядом, и моё письмо маме тоже сгорело там. А теперь небо розовело, нежное, точно лепесток шиповника, и не верилось, что под таким небом кто-то должен умереть!

Но леди Изольда Дейр должна была. Так решил Звёздный суд, так решил сам император.

Она шла между стражниками в сером платье, без единого кольца, с непокрытой головой. Тёмные волосы ей остригли по самую шею. Я ждала, что она станет рыдать, молить о пощаде, упадёт на колени перед отцом… Но даже теперь в её чёрных глазах не блеснуло ни слезинки раскаяния! Женщина, которая продала мою Ласку, заперла меня в башне, подсыпала яд моему любимому и писала врагам империи о тайных тропах драконов, поднималась по ступеням так, будто всходила на бал.

— Не смотри, моя звезда, — шепнул Эдриан.

Он стоял рядом, мой супруг, мой истинный, мой лорд Сорель. Уже целую ночь он был моим перед огнём и людьми! Его рука в белой перчатке сжала мои пальцы так крепко, что стало немножко больно. Но разве это боль? Это любовь боялась за меня.

— Я должна, — ответила я. — Ради мамы. Ради отца.

На последней ступени мачеха обернулась. Я думала, она поищет глазами меня или того, чьё имя носила два года. А она посмотрела на Эдриана, долго и странно, и вдруг рассмеялась хриплым злым смехом на всю площадь! Губы её шевельнулись, она что-то сказала ему, но тут ударили барабаны, и последних слов изменницы не услышал никто. Да и стоило ли их слушать?

Эдриан ласково повернул моё лицо к своему плечу. От его камзола пахло лавандой и дымом праздничных костров.

— Вот и всё, моя звезда, — сказал он. — Больше никто и никогда тебя не обидит.

Я услышала только, как ахнула толпа. А когда подняла голову, над крышами Аурена вставало солнце, и колокола Звёздной башни звонили так чисто, словно сама зима просила у меня прощения.

Отец стоял у подножия помоста один, без мундира и без меча. Накануне он положил к ногам императора жезл Северного крыла. Когда я подбежала, он не обнял меня и не сказал ни слова, всё глядел туда, где уже никого не было. Бедный мой отец! Жестокая женщина отняла у него и честь, и небо. Эдриан сказал, что ему нужен покой, а обо всех делах нашего рода отныне позаботится он сам.

Через месяц имперский совет одобрил передачу Серебряных копей Лорн моему супругу. Я подписала бумаги не читая. Разве истинные читают бумаги друг друга? Серебряный узор на моём запястье холодил кожу, как первый снег, а Эдриан целовал мне руку поверх метки и называл своей звездой.

Так закончилась зима моего детства и началась весна моей любви.

Конец.


* * *


Я ткнула пальцем в экран. Дальше шли благодарности читательницам и реклама второго тома, про чью-то младшую сестру. Электричка в двадцать три сорок тащилась от Сортировочной, в вагоне кроме меня ехал мужик с удочками, и тот спал.

Да не так всё было!

То есть как оно было, я знать не могла. Эту Изольду Дейр мне тридцать глав показывали глазами обиженной девочки. Но я двадцать лет слушаю обиженных, я семейный юрист, у меня развод на разводе и опекой погоняет. Если у одной стороны всё зло мира, а у другой сплошной шиповник, значит, первую сторону просто никто не спросил.

Ну вот смотрите. Письма врагам нашли в девятнадцатой главе. А почерк кто сличал? Никто, «все сразу узнали её руку». Жениха она травила, только жених почему-то жив-здоров и на казни стоит в белых перчатках. От приговора до плахи одна ночь. Обжалование? Не слышали! Последнее слово подсудимой автор заглушила барабанами. Удобно-то как.

И главное. Я отлистала на страницу назад, к копям.

Жених у нас из рода знатного, но обедневшего, Анжелика Ланская сама так написала ещё в третьей главе. Через месяц после свадьбы он получает серебряные копи. Генерал, который мог бы поинтересоваться, с какой это радости, сидит в отставке и «сломлен». Мачеха, которая два года держала ключи от дома, уже ничего никому не расскажет. А девочка подписывает не читая и ещё гордится!

У меня такие дела называются «ищи, кому отошла квартира». Квартира всегда кому-нибудь да отходит…

Книжку эту в пятнадцать лет обожала Катя, я потому её и открыла.

А теперь мне захотелось оставить отзыв. Честное слово, первый раз в жизни, и под чем, под романом про драконов! «Уважаемая Анжелика, по вашему делу остались вопросы». Я даже успела набрать «Уважаемая».

Тут за грудиной зажало.

Весной там кололо, в сентябре после заседания тянуло, и оба раза мы с сердцем договорились, что оно подождёт до отпуска. Отпуск был записан на январь. Сейчас на грудь мне сел кто-то тяжёлый и вставать не собирался. Телефон выскользнул и поехал по лавке. Мужик с удочками спал. До красной ручки стоп-крана было четыре шага, я их посчитала, а подняться уже не смогла.

Приплыли.

Темно было недолго. Потом в пальцах у меня оказалось перо.

Глава 1. Оборот листа

— Подписывайте, миледи. Чернила сохнут.

Чернила и правда сохли. На кончике пера висела чёрная капля, перо торчало из пальцев, а пальцы были длинные, в кольцах, и видела я их впервые в жизни.

Перо я на всякий случай не выпустила. Клиенткам своим я это двадцать лет твердила. Не помнишь, как оказалась с ручкой над бумагой, — руку убери, а ручку держи при себе, пригодится.

Последнее, что я помнила, — электричка, пустой вагон и дочитанный роман в телефоне. Ещё помнила, как зажало за грудиной. Я вдохнула на пробу, мелко. Потом глубже. Воздух дошёл до самого дна, и ничего не кольнуло. Сердце колотилось часто, но ровно, без провалов, а под столом у меня тряслись колени, чужие. Дальше по всем правилам полагалась скорая или, при плохом раскладе, совсем ничего. Стол под зелёным сукном в раскладе не значился!

— Миледи? — Справа завозился человечек в чёрном, круглый, мокрый, с платком в кулаке. — Позвольте, я песочком… у меня и песочек с собой…

— Сядь, Пелль, — сказали напротив. — Не мельтеши. Товар глазами смотрят, а платят руками. Леди смотрит.

Говорил старик с плечами грузчика. На животе у него лежала золотая цепь толщиной в мой палец, то есть в мой прежний палец, нынешние были тоньше. Старик сидел, расставив колени, и никуда не торопился.

— Изи, — заныли у окна. — Изи, ну что ты как неродная? Подмахни, да поедем обедать. Я с утра не ел!

Изи. Здрасьте-приехали. Меня так даже в пионерлагере не звали. У окна маялся красавец лет тридцати пяти в мятых кружевах, грыз ноготь и на бумагу старался не глядеть.

А я в бумагу как раз уставилась, привычка оказалась крепче инфаркта. Буквы были чужие, с завитками, но читались легко. И очков не понадобилось, хотя я без них уже лет пять меню в кафе не разбираю.

«Брачный договор между его сиятельством графом Бернардом Хольтом и девицей Лианой Дейр, дочерью генерала Кассиана Дейра, за которую по грамоте хозяйки выступает леди Изольда Дейр, урождённая Гарт. Писано в крепости Высокий Дейр в первый день Листопада…»

Шапку я прочла два раза. Хольт, Лиана, генерал Дейр… Эти фамилии я час назад листала в телефоне, где-то после Сортировочной.

Да ладно! «Истинная для лорда Сореля», глава вторая, называется «Договор». Злая мачеха продаёт падчерицу старому графу за долги брата, а читательницы в комментариях желают ей сдохнуть. Желание, к слову, исполняется, в тридцатой главе её казнят на рассвете при большом стечении народа.

Катя, которая эту книжку любила, — моя падчерица. Она мне пять лет не звонит, вот я и читаю то, что после неё осталось в общей библиотеке.

Мачеха в этой главе, получается, я. С пером. Ёлки-палки, ну хоть бы в кого приличного!

— Леди Дейр читать изволит? — Старик хмыкнул. — Дело хорошее. Только там всё, как вчера говорили. Сговорено — что отрезано.

— Читаю, — сказала я. Голос вышел низкий, на тон ниже моего собственного. — С вашего позволения, до конца.

— До конца-а? — простонал красавец. — Изи, там шесть листов!

— Тем более.

Первый лист был про невесту, второй про свадьбу до первого снега. Интересное нашлось на третьем. Приданое девицы Дейр, доля в Серебряных копях Лорн, отходило супругу «по одобрении имперского совета».

Я перечла строчку. Ну-ну. Что тут за совет и с какой радости ему что-то одобрять, я понятия не имела, я в этом мире десять минут. Зато «по одобрении» на любом языке читается одинаково. Пока какой-нибудь дядя наверху не поставит печать, графу от этих копей причитается дырка от бублика.

А граф-то знал? Он что-то считал про себя и на третий лист не косился.

— Мэтр, — сказала я, — а совет уже одобрил?

Человечек с платком подскочил.

— Совет? Какой… ах, совет! Это формальность, миледи, чистая формальность, все так пишут, образец утверждён ещё при покойном…

— То есть не одобрил.

— Пелль. — Хольт сказал это тихо, но платок у нотариуса застрял на полдороге ко лбу. — Это она про что?

— Про третий лист, ваше сиятельство, — ответила я вместо мэтра. — Почитайте на досуге.

Шестой лист кончался местом для подписей. Я его перевернула, и красавец у окна бросил свой ноготь.

— Изи, там пусто. Там же ничего нет, это оборот, ну кто читает оборот?

— Я читаю.

Пусто там не было. «Приложение. Поручительство». Леди Изольда Дейр, урождённая Гарт, ручалась перед графом Хольтом за долги брата своего Ноэля Гарта, тысяча двести золотых. В обеспечение шло имение Ивовый Лог. При неуплате поручительницу ждала долговая башня «до полного расчёта». Внизу стояли подпись «Изольда Дейр» и печать мэтра Пелля.

Твою ж налево.

Таких бумаг я за двадцать лет видела вагон. Жена ручается за мужнин кредит, муж растворяется, жена остаётся с приставами. Здесь за мужа был братец, а за приставов башня. Подпишу договор, и долг спишут, только девочку семнадцати лет увезёт вот этот, с цепью. А если не подпишу?

Сколько весит местный золотой, я не знала. Но Ноэль у окна стал цвета оконной замазки, так что весил он, надо думать, прилично.

— Мэтр Пелль, — сказала я, — тысяча двести — это с процентами или без?

— Изи!

— С процентами, — сказал Хольт. Он подался вперёд, и стул под ним крякнул. — Без них тысяча ровно, я лишнего не беру. А вы, миледи, сегодня какая-то… грамотная. Вчера вы эту бумагу и глядеть не стали. Несите, сказали, где тут крестик ставить.

— Вчера я плохо спала.

— А нынче, стало быть, выспались.

Капля на пере наконец сорвалась и шлёпнулась на сукно, мимо листа. Пелль охнул и полез к ней с платком. Я положила перо поперёк чернильницы, а руки убрала на колени.

— Что ж вы, миледи, — сказал Хольт. — Уронили?

— Положила.

— Отказ, стало быть?

— Перерыв. Ходатайствую о перерыве, ваше сиятельство.

— Чего она?

— Изи шутит. — Ноэль отлип от окна и в три шага оказался у моего плеча. Пахло от него вином и мятной пастилкой поверх вина. — У неё с утра мигрень, она при мигрени всегда… Изи, — это уже мне в ухо, — ты что творишь? Ты же сама его позвала. Сама!

Сама, значит. Ну спасибо, леди Изольда, удружили.

— Ваше сиятельство, вы человек торговый, давайте считать. Вы прощаете тысячу двести живыми деньгами. А получаете жену семнадцати лет и долю, которой нет и, может, не будет. Вам бы такое приказчик в лавке предложил, вы бы что с ним сделали?

Хольт долго молчал. Цепь у него на животе поднималась и опускалась.

— Прощать я ничего не собирался, — сказал он наконец. — Я своё с копей думал взять, года за три. Мне вот этот, — он кивнул на Ноэля, — так расписал.

— Я говорил «скорее всего»…

Третий лист граф всё-таки взял. Читал он с пальцем, и на «по одобрении» палец встал. Пелль за это время вытер лоб, шею и зачем-то крышку чернильницы.

— Та-ак. — Лист лёг обратно. — С тобой, мэтр, я после потолкую. В Вельске, без дам.

Потом он развернулся ко мне всем корпусом, и стало ясно, что перерыв окончен.

— Ловко, миледи. Товар мне, выходит, совали с гнильцой, а вы глаза открыли. Благодарствую. Только оборот-то вы тоже прочли. Невеста — затея ваша, не моя. Вы с братцем сами пришли: возьми, мол, девицу, а должок скости. Я вдовый, отчего не взять. Не хотите — неволить не стану, я девок силком не беру. Тогда деньги. Счёт дружбы не портит. Сроку вам тридцать дней, день в день. Через тридцать дней мне невеста и бумага без дыр. Или золото на стол. А нет, так Ивовый Лог мой. Только Лога на всё не хватит, я приценивался, так что остаток в башне досидите.

Тридцать дней. У нас это срок на апелляцию, и я за такой срок, бывало, разворачивала дела похуже. Правда, там я знала законы. И меня в конце не ждал рассвет с барабанами…

— Принято, — сказала я. — Мэтр, запишите срок и дайте мне прочесть.

— Чего писать, слово дадено.

— Ваше слово, граф, я под сомнение не ставлю. Я мэтру не верю.

Пелль пискнул. Хольт поглядел на меня, на него, и вдруг заухал, затрясся вместе с цепью. Оказывается, он так смеялся.

— Вот это по-нашему! Пиши, Пелль. И песочком посыпь, не зря же вёз.

Пелль писал, высунув кончик языка. Я ждала и думала, что с этой минуты тысяча двести золотых висят лично на мне, девочкой их уже не закроешь.

Сперва я решила, что это гром. Но гром рассыпался на копыта, заскрипели колёса, и внизу заорали: «Ворота! Ворота шире!»

Ноэль метнулся к окну и прилип к стеклу.

— Изи. Там знамя.

— Чьё?

— Его.

Я подошла. Внизу в ворота втягивался обоз. Верховые ехали по двое, в серых плащах, за ними качались крытые фургоны. Шестой, седьмой, восьмой… На парусине у каждого чернело крыло, такое же, как на сургуче в шапке договора. Впереди на рослом гнедом ехал человек без шапки, с седыми висками. В седле он сидел чуть боком, левую руку держал у пояса. Рукой он никому не махал, двор и так разбегался перед ним сам.

На крыльце уже стояла сухая женщина в чёрном, руки сложены на животе. Похоже было, что стоит она так с утра и знает, кого ждёт.

— Он же до весны в лагере. — Ноэль говорил стеклу. — Он не писал! Изи, ты сама говорила, что до весны…

— Генерал? — Хольт поднялся, стул облегчённо скрипнул. — Он самый. Штаб, что ли, на зиму домой везёт? Ну, миледи, это дела семейные. Мне с генералом делить нечего, покуда бумага не подписана. Пелль, собирайся.

— А расписка о сроке, ваше сиятельство?

— Леди отдай. Пускай читает, она любит.

Расписка была в три строки, срок «по тридцатое Листопада включительно». Я прочла их, перевернула лист, убедилась, что оборот чистый, и убрала бумагу за манжету.

— Меня тут не было, — быстро сказал Ноэль. — Изи, слышишь? Я с утра в Вельске, у меня там дела. Чёрной лестницей уйду.

И ушёл, за портьерой нашлась дверка.

— Должок мой побежал, — сказал Хольт портьере и распахнул парадную дверь.

За дверью стояла девочка.

Светлая коса, веснушки, домашнее платье с чернильным пятном на рукаве. Кулаки сжаты.

— Тридцать дней, — сказала она. — Я всё слышала. Вы выторговали у него тридцать дней!

— Лиана…

— «Невеста и бумага без дыр». Вы велели бумагу переписать, чтобы уж наверняка! Вы торговались. Как за Ласку!

Возразить было нечего. Слова она пересказала точно, а поняла всё наоборот.

— Барышня, — крякнул Хольт, — вы бы погодили…

— А вам шестьдесят один год! «Старик с невестой молодой — что иней на цветущей сливе!»

— Это она стихами, ваше сиятельство, — подсказал из-за его локтя Пелль.

— Слышу, что не прозой.

— Отец приехал, — сказала мне Лиана. Губы у неё прыгали. — Я ему всё расскажу. Всё!

Она развернулась, и каблуки застучали вниз по лестнице.

Я пошла следом, бежать не вышло. Про юбки меня никто не предупредил, а их на мне оказалось килограмма четыре, и под ними что-то ещё на шнурках.

Когда я добралась до крыльца, генерал уже спешился. Во дворе фыркали лошади, пахло конским потом и дёгтем. Лиана висела у отца на правом плече и говорила, говорила, до меня долетало «продала», «тридцать дней», «как Ласку». Он придерживал её одной рукой. Слушал он дочь, а глядел поверх её макушки на крыльцо.

На меня.

Так на меня в последний раз глядел прокурор в две тысячи восьмом, и материалов у того было поменьше.

Генерал что-то коротко сказал дочери и передал её подоспевшей старухе в чепце. Потом поднялся по ступеням. Шага он не сбавил и головы ко мне не повернул.

— Леди Дейр. В мой кабинет. Сейчас.

Глава 2. Сто дней

В кабинете горела одна свеча, хотя за окном ещё не стемнело. Генерал стоял у стола спиной к двери и на мои шаги не обернулся.

— Дверь.

Я закрыла. Сесть мне не предложили. В суде я бы на это указала, а здесь промолчала и встала поближе к столу, чтобы видеть бумаги.

Он повернулся. В книжке про него было «суровый отец» и что-то про седину. Про ожог от уха до ворота Анжелика Ланская не написала. Про левую руку, которую он держал прижатой к боку, тоже.

— Кобыла Ласка, — сказал он. — Продана барышнику в Тёсов Брод, за сорок золотых. Без моего ведома. Лошадь принадлежала дочери.

— Я…

— Не закончил. Третьего дня, в большой зале, при слугах. Вы ударили Лиану по лицу.

Говорил он ровно, под запись, и глядел мне куда-то в переносицу.

— Сегодня. Брачный договор с Хольтом. Гонец госпожи Кранц перехватил меня на тракте.

— Договор не подписан.

— Знаю. Иначе вы сидели бы под замком.

Вот тебе и на! Обвинительное заключение на три эпизода, а я по двум даже дела не открывала. Ни лошади, ни пощёчины за мной лично не числилось. Только поди объясни это человеку, который при желании дышит огнём. Кто такая госпожа Кранц, я не знала, но писала она ему, похоже, не первый раз.

Он выдвинул ящик и положил на стол лист с красной печатью.

— Прошение об отречении. В Ночь Долгой Звезды подаём оба. Подпишете сейчас.

— Нет.

Он не удивился. Двумя пальцами снял пламя со свечи, без спешки, и в кабинете запахло палёным фитилём. Ну да, дракон, им можно.

— Объяснитесь.

— Охотно. Вы назвали три факта, милорд. Я ни одного не оспариваю.

— Дальше.

— Дальше у меня вопрос. Если моей вины вам довольно, зачем вам моя подпись? Виноватых ведь судят и без согласия. Значит, без согласия вам выйдет дороже. Насколько дороже, я пока не знаю, но мы же никуда не спешим?

Он молчал. Дымок от фитиля тянулся к окну.

— Довольно, — сказал он наконец. — Чего вы хотите?

— В порядке досудебного урегулирования? Для начала сесть. Колени у меня не казённые.

Он показал на стул подбородком, как ординарцу. Стул был жёсткий, с прямой спинкой, для посетителей, которых не задерживают.

— Слушаю.

— Сперва по процедуре. Без моей подписи что будет?

— Суд чести.

— Долго?

Посмотрел он так, словно я спросила, с какого конца у лошади голова. Леди Изольда, надо полагать, знала.

— Хочу услышать от вас, — сказала я.

— До года. Перед советом, публично.

— А Лиана?

Он переложил нож для бумаг с одного края стола на другой, и я поняла, что попала.

— Пока идёт суд, дочь не может венчаться. А имя её год будут трепать перед советом. Вы это знаете. На это вы и ставили.

Вот оно что. Год семейного белья на всю империю, а девочка сидит в невестах и ждёт, чем у папы с мачехой кончится. Ничего себе рычаг мне оставили.

— Тогда встречное предложение, — сказала я. — Пункт первый…

— Вы торгуетесь.

— Всю жизнь, милорд. Пункт первый. До Ночи Долгой Звезды сколько осталось?

— Сто дней.

Тридцать из них уже были заняты графом Хольтом, а на сто первый, если верить Анжелике Ланской, меня ждали рассвет и барабаны.

— Сегодня я не подписываю ничего. Сто дней живу в этом доме, как жила. Грамоту хозяйки вы не отзываете.

— Чтобы вы продали вторую лошадь?

— Чтобы я разобралась с тем, что уже продано. Пункт второй. Если за эти сто дней я обижу Лиану, рукой, словом или бумагой, я подписываю ваше прошение в тот же час. Без суда чести и без совета. Обидела или нет, решаете вы.

— Я?

— Вы. Судья из вас пристрастный, я понимаю. Согласна и на такого.

Он встал из-за стола и подошёл. В кабинете не топили, камин стоял чёрный, а от генерала шло тепло, ровное, как от батареи в январе. Я чуть не подвинулась ближе. Ноги-то у меня с крыльца так и не согрелись.

— А если не обидите?

— Тогда в Ночь мы с вами сядем и поговорим ещё раз.

— В Ночь вы подпишете.

— В Ночь я прочту, что подписываю.

— Вы недели не продержитесь.

— Так вы ничего и не теряете.

Молчал он долго. Потом сказал:

— Мои условия. Расходы — через госпожу Кранц, по её книге. Каждую бумагу, что подпишете по грамоте, — копию мне на стол.

Вот так просто. Минуту назад этот человек поминал мне замок, а теперь оставлял грамоту и почти не торговался. Когда сторона соглашается легко, у неё свой интерес, это я за двадцать лет выучила. И в протокол его не пишут.

— И штабная башня. Вы туда не входите. Ни вы, ни ваш брат, ни ваши гости. С ключом или без.

— А что там?

— Вас не касается.

— Меня касается всё, куда не пускают. Это профессиональное.

— Какое?

Ёлки зелёные.

— Женское, — сказала я.

Секунды три он ещё глядел на меня, и уже не в переносицу.

— Запишем? — спросила я.

— Моего слова вам мало?

— Вашего хватит. Вы моему не верите, вот и пишите. Будет у вас против меня бумага.

Он вернулся к столу и потянул из-под папки чистый лист. Под листом открылся другой, исписанный столбиком, с цифрами и датами. Сверху я успела разобрать «храм Пары, лекарская…», и на столбик легла его ладонь. Рядом с чернильницей стоял портрет в полладони, светловолосая женщина с Лианиными веснушками.

Интересно. Будь это простой лекарский счёт, ладонью бы его не накрыли. Но меня он не касался, и я сделала вид, что гляжу в окно.

Писал он правой, левой прижимал лист. Вышло четыре строки, крупно, без единого завитка. Я прочла и перевернула.

— Там пусто.

— Вижу. Привычка.

Он обмакнул перо и протянул мне. И вот тут я поняла, что влипла. Как расписывается Изольда Дейр, я видела один раз в жизни, час назад, на обороте чужого договора!

— Утром, — сказала я.

— Что утром?

— Подпишу утром. Я по вечерам бумаг не подписываю.

— С каких пор?

— С сегодняшнего дня. Как видите, начала исправляться.

Он медленно положил перо. Четыре строки убрал в ящик, к прошению, и ящик запер.

— Утром. До развода караула. Опоздаете — сделки нет. Ужин по колоколу, быть в зале.

— Это приглашение?

— Это приказ.


* * *


За ужином нас разделяло шагов десять скатерти. Генерал сидел во главе стола, я в торце напротив. Примерно так рассаживают стороны в бракоразводном процессе, чтобы не дотянулись.

По правую руку от него устроилась Лиана с красными глазами. Рядом жевала старуха в чепце, та самая, со двора, её звали Доротой. Дальше шли четверо в серых мундирах. Один, рыжий и молодой, при моём появлении вскочил так, что уронил салфетку.

— Миледи. Капитан Ольсен, адъютант его превосходительства. Мы с вами… на прошлой зимовке…

— Помню, — соврала я. — Садитесь, капитан, остынет. Вы к нам надолго?

— Так точно, миледи… то есть никак нет… то есть до весны!

Суп разливала та сухая женщина в чёрном. На поясе у неё висела книжка в потёртой коже. Та самая госпожа Кранц, надо думать. Через неё мне теперь тратить деньги, и она же шлёт генералу гонцов. Надо мной она подержала кувшин с вином.

— Воды, пожалуйста, — сказала я.

Кувшин повисел ещё.

— Как изволите, миледи.

Суп был грибной и горячий, и первые пять минут я честно думала только о нём. Не ела я, если считать по-моему, с обеда в буфете районного суда. Если считать по-здешнему, вообще никогда.

— Договора не будет, — сказал генерал дочери. — Моё слово.

Сказал негромко, но ложки по всему столу пошли тише.

— Конечно, не будет. — Лиана даже не повернула головы в мою сторону. — Она же отложила. На тридцать дней. Граф сам сказал, я слышала.

— Лиана.

— Что «Лиана»? В балладе как сказано? «Купленной жене чужого не жаль — ни сада, ни дома, ни дочки…»

— Довольно.

— Вам её купили, отец! Император заплатил перевалом, это все знают. Даже на кухне!

Рыжий капитан пристально изучал суп. Дорота дула на ложку.

Купленная. Ну, формально-то она права, брак по указу, встречное предоставление в виде перевала. А что обидно, так обиду к делу не подошьёшь.

bannerbanner