
Полная версия:
Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона

Алена Мельникова
Злодейка из последней главы. Жена генерала-дракона
Пролог. Последний рассвет
Злую мачеху казнили в последней главе. Я была не против, пока не дочитала.
Анжелика Ланская. «Истинная для лорда Сореля». Глава тридцатая, последняя
На рассвете мою мачеху повели на эшафот, и я не заплакала.
Над Звёздной площадью ещё дотлевали костры Долгой Звезды. Ночью в них горели письма тем, кого нет рядом, и моё письмо маме тоже сгорело там. А теперь небо розовело, нежное, точно лепесток шиповника, и не верилось, что под таким небом кто-то должен умереть!
Но леди Изольда Дейр должна была. Так решил Звёздный суд, так решил сам император.
Она шла между стражниками в сером платье, без единого кольца, с непокрытой головой. Тёмные волосы ей остригли по самую шею. Я ждала, что она станет рыдать, молить о пощаде, упадёт на колени перед отцом… Но даже теперь в её чёрных глазах не блеснуло ни слезинки раскаяния! Женщина, которая продала мою Ласку, заперла меня в башне, подсыпала яд моему любимому и писала врагам империи о тайных тропах драконов, поднималась по ступеням так, будто всходила на бал.
— Не смотри, моя звезда, — шепнул Эдриан.
Он стоял рядом, мой супруг, мой истинный, мой лорд Сорель. Уже целую ночь он был моим перед огнём и людьми! Его рука в белой перчатке сжала мои пальцы так крепко, что стало немножко больно. Но разве это боль? Это любовь боялась за меня.
— Я должна, — ответила я. — Ради мамы. Ради отца.
На последней ступени мачеха обернулась. Я думала, она поищет глазами меня или того, чьё имя носила два года. А она посмотрела на Эдриана, долго и странно, и вдруг рассмеялась хриплым злым смехом на всю площадь! Губы её шевельнулись, она что-то сказала ему, но тут ударили барабаны, и последних слов изменницы не услышал никто. Да и стоило ли их слушать?
Эдриан ласково повернул моё лицо к своему плечу. От его камзола пахло лавандой и дымом праздничных костров.
— Вот и всё, моя звезда, — сказал он. — Больше никто и никогда тебя не обидит.
Я услышала только, как ахнула толпа. А когда подняла голову, над крышами Аурена вставало солнце, и колокола Звёздной башни звонили так чисто, словно сама зима просила у меня прощения.
Отец стоял у подножия помоста один, без мундира и без меча. Накануне он положил к ногам императора жезл Северного крыла. Когда я подбежала, он не обнял меня и не сказал ни слова, всё глядел туда, где уже никого не было. Бедный мой отец! Жестокая женщина отняла у него и честь, и небо. Эдриан сказал, что ему нужен покой, а обо всех делах нашего рода отныне позаботится он сам.
Через месяц имперский совет одобрил передачу Серебряных копей Лорн моему супругу. Я подписала бумаги не читая. Разве истинные читают бумаги друг друга? Серебряный узор на моём запястье холодил кожу, как первый снег, а Эдриан целовал мне руку поверх метки и называл своей звездой.
Так закончилась зима моего детства и началась весна моей любви.
Конец.
* * *
Я ткнула пальцем в экран. Дальше шли благодарности читательницам и реклама второго тома, про чью-то младшую сестру. Электричка в двадцать три сорок тащилась от Сортировочной, в вагоне кроме меня ехал мужик с удочками, и тот спал.
Да не так всё было!
То есть как оно было, я знать не могла. Эту Изольду Дейр мне тридцать глав показывали глазами обиженной девочки. Но я двадцать лет слушаю обиженных, я семейный юрист, у меня развод на разводе и опекой погоняет. Если у одной стороны всё зло мира, а у другой сплошной шиповник, значит, первую сторону просто никто не спросил.
Ну вот смотрите. Письма врагам нашли в девятнадцатой главе. А почерк кто сличал? Никто, «все сразу узнали её руку». Жениха она травила, только жених почему-то жив-здоров и на казни стоит в белых перчатках. От приговора до плахи одна ночь. Обжалование? Не слышали! Последнее слово подсудимой автор заглушила барабанами. Удобно-то как.
И главное. Я отлистала на страницу назад, к копям.
Жених у нас из рода знатного, но обедневшего, Анжелика Ланская сама так написала ещё в третьей главе. Через месяц после свадьбы он получает серебряные копи. Генерал, который мог бы поинтересоваться, с какой это радости, сидит в отставке и «сломлен». Мачеха, которая два года держала ключи от дома, уже ничего никому не расскажет. А девочка подписывает не читая и ещё гордится!
У меня такие дела называются «ищи, кому отошла квартира». Квартира всегда кому-нибудь да отходит…
Книжку эту в пятнадцать лет обожала Катя, я потому её и открыла.
А теперь мне захотелось оставить отзыв. Честное слово, первый раз в жизни, и под чем, под романом про драконов! «Уважаемая Анжелика, по вашему делу остались вопросы». Я даже успела набрать «Уважаемая».
Тут за грудиной зажало.
Весной там кололо, в сентябре после заседания тянуло, и оба раза мы с сердцем договорились, что оно подождёт до отпуска. Отпуск был записан на январь. Сейчас на грудь мне сел кто-то тяжёлый и вставать не собирался. Телефон выскользнул и поехал по лавке. Мужик с удочками спал. До красной ручки стоп-крана было четыре шага, я их посчитала, а подняться уже не смогла.
Приплыли.
Темно было недолго. Потом в пальцах у меня оказалось перо.
Глава 1. Оборот листа
— Подписывайте, миледи. Чернила сохнут.
Чернила и правда сохли. На кончике пера висела чёрная капля, перо торчало из пальцев, а пальцы были длинные, в кольцах, и видела я их впервые в жизни.
Перо я на всякий случай не выпустила. Клиенткам своим я это двадцать лет твердила. Не помнишь, как оказалась с ручкой над бумагой, — руку убери, а ручку держи при себе, пригодится.
Последнее, что я помнила, — электричка, пустой вагон и дочитанный роман в телефоне. Ещё помнила, как зажало за грудиной. Я вдохнула на пробу, мелко. Потом глубже. Воздух дошёл до самого дна, и ничего не кольнуло. Сердце колотилось часто, но ровно, без провалов, а под столом у меня тряслись колени, чужие. Дальше по всем правилам полагалась скорая или, при плохом раскладе, совсем ничего. Стол под зелёным сукном в раскладе не значился!
— Миледи? — Справа завозился человечек в чёрном, круглый, мокрый, с платком в кулаке. — Позвольте, я песочком… у меня и песочек с собой…
— Сядь, Пелль, — сказали напротив. — Не мельтеши. Товар глазами смотрят, а платят руками. Леди смотрит.
Говорил старик с плечами грузчика. На животе у него лежала золотая цепь толщиной в мой палец, то есть в мой прежний палец, нынешние были тоньше. Старик сидел, расставив колени, и никуда не торопился.
— Изи, — заныли у окна. — Изи, ну что ты как неродная? Подмахни, да поедем обедать. Я с утра не ел!
Изи. Здрасьте-приехали. Меня так даже в пионерлагере не звали. У окна маялся красавец лет тридцати пяти в мятых кружевах, грыз ноготь и на бумагу старался не глядеть.
А я в бумагу как раз уставилась, привычка оказалась крепче инфаркта. Буквы были чужие, с завитками, но читались легко. И очков не понадобилось, хотя я без них уже лет пять меню в кафе не разбираю.
«Брачный договор между его сиятельством графом Бернардом Хольтом и девицей Лианой Дейр, дочерью генерала Кассиана Дейра, за которую по грамоте хозяйки выступает леди Изольда Дейр, урождённая Гарт. Писано в крепости Высокий Дейр в первый день Листопада…»
Шапку я прочла два раза. Хольт, Лиана, генерал Дейр… Эти фамилии я час назад листала в телефоне, где-то после Сортировочной.
Да ладно! «Истинная для лорда Сореля», глава вторая, называется «Договор». Злая мачеха продаёт падчерицу старому графу за долги брата, а читательницы в комментариях желают ей сдохнуть. Желание, к слову, исполняется, в тридцатой главе её казнят на рассвете при большом стечении народа.
Катя, которая эту книжку любила, — моя падчерица. Она мне пять лет не звонит, вот я и читаю то, что после неё осталось в общей библиотеке.
Мачеха в этой главе, получается, я. С пером. Ёлки-палки, ну хоть бы в кого приличного!
— Леди Дейр читать изволит? — Старик хмыкнул. — Дело хорошее. Только там всё, как вчера говорили. Сговорено — что отрезано.
— Читаю, — сказала я. Голос вышел низкий, на тон ниже моего собственного. — С вашего позволения, до конца.
— До конца-а? — простонал красавец. — Изи, там шесть листов!
— Тем более.
Первый лист был про невесту, второй про свадьбу до первого снега. Интересное нашлось на третьем. Приданое девицы Дейр, доля в Серебряных копях Лорн, отходило супругу «по одобрении имперского совета».
Я перечла строчку. Ну-ну. Что тут за совет и с какой радости ему что-то одобрять, я понятия не имела, я в этом мире десять минут. Зато «по одобрении» на любом языке читается одинаково. Пока какой-нибудь дядя наверху не поставит печать, графу от этих копей причитается дырка от бублика.
А граф-то знал? Он что-то считал про себя и на третий лист не косился.
— Мэтр, — сказала я, — а совет уже одобрил?
Человечек с платком подскочил.
— Совет? Какой… ах, совет! Это формальность, миледи, чистая формальность, все так пишут, образец утверждён ещё при покойном…
— То есть не одобрил.
— Пелль. — Хольт сказал это тихо, но платок у нотариуса застрял на полдороге ко лбу. — Это она про что?
— Про третий лист, ваше сиятельство, — ответила я вместо мэтра. — Почитайте на досуге.
Шестой лист кончался местом для подписей. Я его перевернула, и красавец у окна бросил свой ноготь.
— Изи, там пусто. Там же ничего нет, это оборот, ну кто читает оборот?
— Я читаю.
Пусто там не было. «Приложение. Поручительство». Леди Изольда Дейр, урождённая Гарт, ручалась перед графом Хольтом за долги брата своего Ноэля Гарта, тысяча двести золотых. В обеспечение шло имение Ивовый Лог. При неуплате поручительницу ждала долговая башня «до полного расчёта». Внизу стояли подпись «Изольда Дейр» и печать мэтра Пелля.
Твою ж налево.
Таких бумаг я за двадцать лет видела вагон. Жена ручается за мужнин кредит, муж растворяется, жена остаётся с приставами. Здесь за мужа был братец, а за приставов башня. Подпишу договор, и долг спишут, только девочку семнадцати лет увезёт вот этот, с цепью. А если не подпишу?
Сколько весит местный золотой, я не знала. Но Ноэль у окна стал цвета оконной замазки, так что весил он, надо думать, прилично.
— Мэтр Пелль, — сказала я, — тысяча двести — это с процентами или без?
— Изи!
— С процентами, — сказал Хольт. Он подался вперёд, и стул под ним крякнул. — Без них тысяча ровно, я лишнего не беру. А вы, миледи, сегодня какая-то… грамотная. Вчера вы эту бумагу и глядеть не стали. Несите, сказали, где тут крестик ставить.
— Вчера я плохо спала.
— А нынче, стало быть, выспались.
Капля на пере наконец сорвалась и шлёпнулась на сукно, мимо листа. Пелль охнул и полез к ней с платком. Я положила перо поперёк чернильницы, а руки убрала на колени.
— Что ж вы, миледи, — сказал Хольт. — Уронили?
— Положила.
— Отказ, стало быть?
— Перерыв. Ходатайствую о перерыве, ваше сиятельство.
— Чего она?
— Изи шутит. — Ноэль отлип от окна и в три шага оказался у моего плеча. Пахло от него вином и мятной пастилкой поверх вина. — У неё с утра мигрень, она при мигрени всегда… Изи, — это уже мне в ухо, — ты что творишь? Ты же сама его позвала. Сама!
Сама, значит. Ну спасибо, леди Изольда, удружили.
— Ваше сиятельство, вы человек торговый, давайте считать. Вы прощаете тысячу двести живыми деньгами. А получаете жену семнадцати лет и долю, которой нет и, может, не будет. Вам бы такое приказчик в лавке предложил, вы бы что с ним сделали?
Хольт долго молчал. Цепь у него на животе поднималась и опускалась.
— Прощать я ничего не собирался, — сказал он наконец. — Я своё с копей думал взять, года за три. Мне вот этот, — он кивнул на Ноэля, — так расписал.
— Я говорил «скорее всего»…
Третий лист граф всё-таки взял. Читал он с пальцем, и на «по одобрении» палец встал. Пелль за это время вытер лоб, шею и зачем-то крышку чернильницы.
— Та-ак. — Лист лёг обратно. — С тобой, мэтр, я после потолкую. В Вельске, без дам.
Потом он развернулся ко мне всем корпусом, и стало ясно, что перерыв окончен.
— Ловко, миледи. Товар мне, выходит, совали с гнильцой, а вы глаза открыли. Благодарствую. Только оборот-то вы тоже прочли. Невеста — затея ваша, не моя. Вы с братцем сами пришли: возьми, мол, девицу, а должок скости. Я вдовый, отчего не взять. Не хотите — неволить не стану, я девок силком не беру. Тогда деньги. Счёт дружбы не портит. Сроку вам тридцать дней, день в день. Через тридцать дней мне невеста и бумага без дыр. Или золото на стол. А нет, так Ивовый Лог мой. Только Лога на всё не хватит, я приценивался, так что остаток в башне досидите.
Тридцать дней. У нас это срок на апелляцию, и я за такой срок, бывало, разворачивала дела похуже. Правда, там я знала законы. И меня в конце не ждал рассвет с барабанами…
— Принято, — сказала я. — Мэтр, запишите срок и дайте мне прочесть.
— Чего писать, слово дадено.
— Ваше слово, граф, я под сомнение не ставлю. Я мэтру не верю.
Пелль пискнул. Хольт поглядел на меня, на него, и вдруг заухал, затрясся вместе с цепью. Оказывается, он так смеялся.
— Вот это по-нашему! Пиши, Пелль. И песочком посыпь, не зря же вёз.
Пелль писал, высунув кончик языка. Я ждала и думала, что с этой минуты тысяча двести золотых висят лично на мне, девочкой их уже не закроешь.
Сперва я решила, что это гром. Но гром рассыпался на копыта, заскрипели колёса, и внизу заорали: «Ворота! Ворота шире!»
Ноэль метнулся к окну и прилип к стеклу.
— Изи. Там знамя.
— Чьё?
— Его.
Я подошла. Внизу в ворота втягивался обоз. Верховые ехали по двое, в серых плащах, за ними качались крытые фургоны. Шестой, седьмой, восьмой… На парусине у каждого чернело крыло, такое же, как на сургуче в шапке договора. Впереди на рослом гнедом ехал человек без шапки, с седыми висками. В седле он сидел чуть боком, левую руку держал у пояса. Рукой он никому не махал, двор и так разбегался перед ним сам.
На крыльце уже стояла сухая женщина в чёрном, руки сложены на животе. Похоже было, что стоит она так с утра и знает, кого ждёт.
— Он же до весны в лагере. — Ноэль говорил стеклу. — Он не писал! Изи, ты сама говорила, что до весны…
— Генерал? — Хольт поднялся, стул облегчённо скрипнул. — Он самый. Штаб, что ли, на зиму домой везёт? Ну, миледи, это дела семейные. Мне с генералом делить нечего, покуда бумага не подписана. Пелль, собирайся.
— А расписка о сроке, ваше сиятельство?
— Леди отдай. Пускай читает, она любит.
Расписка была в три строки, срок «по тридцатое Листопада включительно». Я прочла их, перевернула лист, убедилась, что оборот чистый, и убрала бумагу за манжету.
— Меня тут не было, — быстро сказал Ноэль. — Изи, слышишь? Я с утра в Вельске, у меня там дела. Чёрной лестницей уйду.
И ушёл, за портьерой нашлась дверка.
— Должок мой побежал, — сказал Хольт портьере и распахнул парадную дверь.
За дверью стояла девочка.
Светлая коса, веснушки, домашнее платье с чернильным пятном на рукаве. Кулаки сжаты.
— Тридцать дней, — сказала она. — Я всё слышала. Вы выторговали у него тридцать дней!
— Лиана…
— «Невеста и бумага без дыр». Вы велели бумагу переписать, чтобы уж наверняка! Вы торговались. Как за Ласку!
Возразить было нечего. Слова она пересказала точно, а поняла всё наоборот.
— Барышня, — крякнул Хольт, — вы бы погодили…
— А вам шестьдесят один год! «Старик с невестой молодой — что иней на цветущей сливе!»
— Это она стихами, ваше сиятельство, — подсказал из-за его локтя Пелль.
— Слышу, что не прозой.
— Отец приехал, — сказала мне Лиана. Губы у неё прыгали. — Я ему всё расскажу. Всё!
Она развернулась, и каблуки застучали вниз по лестнице.
Я пошла следом, бежать не вышло. Про юбки меня никто не предупредил, а их на мне оказалось килограмма четыре, и под ними что-то ещё на шнурках.
Когда я добралась до крыльца, генерал уже спешился. Во дворе фыркали лошади, пахло конским потом и дёгтем. Лиана висела у отца на правом плече и говорила, говорила, до меня долетало «продала», «тридцать дней», «как Ласку». Он придерживал её одной рукой. Слушал он дочь, а глядел поверх её макушки на крыльцо.
На меня.
Так на меня в последний раз глядел прокурор в две тысячи восьмом, и материалов у того было поменьше.
Генерал что-то коротко сказал дочери и передал её подоспевшей старухе в чепце. Потом поднялся по ступеням. Шага он не сбавил и головы ко мне не повернул.
— Леди Дейр. В мой кабинет. Сейчас.
Глава 2. Сто дней
В кабинете горела одна свеча, хотя за окном ещё не стемнело. Генерал стоял у стола спиной к двери и на мои шаги не обернулся.
— Дверь.
Я закрыла. Сесть мне не предложили. В суде я бы на это указала, а здесь промолчала и встала поближе к столу, чтобы видеть бумаги.
Он повернулся. В книжке про него было «суровый отец» и что-то про седину. Про ожог от уха до ворота Анжелика Ланская не написала. Про левую руку, которую он держал прижатой к боку, тоже.
— Кобыла Ласка, — сказал он. — Продана барышнику в Тёсов Брод, за сорок золотых. Без моего ведома. Лошадь принадлежала дочери.
— Я…
— Не закончил. Третьего дня, в большой зале, при слугах. Вы ударили Лиану по лицу.
Говорил он ровно, под запись, и глядел мне куда-то в переносицу.
— Сегодня. Брачный договор с Хольтом. Гонец госпожи Кранц перехватил меня на тракте.
— Договор не подписан.
— Знаю. Иначе вы сидели бы под замком.
Вот тебе и на! Обвинительное заключение на три эпизода, а я по двум даже дела не открывала. Ни лошади, ни пощёчины за мной лично не числилось. Только поди объясни это человеку, который при желании дышит огнём. Кто такая госпожа Кранц, я не знала, но писала она ему, похоже, не первый раз.
Он выдвинул ящик и положил на стол лист с красной печатью.
— Прошение об отречении. В Ночь Долгой Звезды подаём оба. Подпишете сейчас.
— Нет.
Он не удивился. Двумя пальцами снял пламя со свечи, без спешки, и в кабинете запахло палёным фитилём. Ну да, дракон, им можно.
— Объяснитесь.
— Охотно. Вы назвали три факта, милорд. Я ни одного не оспариваю.
— Дальше.
— Дальше у меня вопрос. Если моей вины вам довольно, зачем вам моя подпись? Виноватых ведь судят и без согласия. Значит, без согласия вам выйдет дороже. Насколько дороже, я пока не знаю, но мы же никуда не спешим?
Он молчал. Дымок от фитиля тянулся к окну.
— Довольно, — сказал он наконец. — Чего вы хотите?
— В порядке досудебного урегулирования? Для начала сесть. Колени у меня не казённые.
Он показал на стул подбородком, как ординарцу. Стул был жёсткий, с прямой спинкой, для посетителей, которых не задерживают.
— Слушаю.
— Сперва по процедуре. Без моей подписи что будет?
— Суд чести.
— Долго?
Посмотрел он так, словно я спросила, с какого конца у лошади голова. Леди Изольда, надо полагать, знала.
— Хочу услышать от вас, — сказала я.
— До года. Перед советом, публично.
— А Лиана?
Он переложил нож для бумаг с одного края стола на другой, и я поняла, что попала.
— Пока идёт суд, дочь не может венчаться. А имя её год будут трепать перед советом. Вы это знаете. На это вы и ставили.
Вот оно что. Год семейного белья на всю империю, а девочка сидит в невестах и ждёт, чем у папы с мачехой кончится. Ничего себе рычаг мне оставили.
— Тогда встречное предложение, — сказала я. — Пункт первый…
— Вы торгуетесь.
— Всю жизнь, милорд. Пункт первый. До Ночи Долгой Звезды сколько осталось?
— Сто дней.
Тридцать из них уже были заняты графом Хольтом, а на сто первый, если верить Анжелике Ланской, меня ждали рассвет и барабаны.
— Сегодня я не подписываю ничего. Сто дней живу в этом доме, как жила. Грамоту хозяйки вы не отзываете.
— Чтобы вы продали вторую лошадь?
— Чтобы я разобралась с тем, что уже продано. Пункт второй. Если за эти сто дней я обижу Лиану, рукой, словом или бумагой, я подписываю ваше прошение в тот же час. Без суда чести и без совета. Обидела или нет, решаете вы.
— Я?
— Вы. Судья из вас пристрастный, я понимаю. Согласна и на такого.
Он встал из-за стола и подошёл. В кабинете не топили, камин стоял чёрный, а от генерала шло тепло, ровное, как от батареи в январе. Я чуть не подвинулась ближе. Ноги-то у меня с крыльца так и не согрелись.
— А если не обидите?
— Тогда в Ночь мы с вами сядем и поговорим ещё раз.
— В Ночь вы подпишете.
— В Ночь я прочту, что подписываю.
— Вы недели не продержитесь.
— Так вы ничего и не теряете.
Молчал он долго. Потом сказал:
— Мои условия. Расходы — через госпожу Кранц, по её книге. Каждую бумагу, что подпишете по грамоте, — копию мне на стол.
Вот так просто. Минуту назад этот человек поминал мне замок, а теперь оставлял грамоту и почти не торговался. Когда сторона соглашается легко, у неё свой интерес, это я за двадцать лет выучила. И в протокол его не пишут.
— И штабная башня. Вы туда не входите. Ни вы, ни ваш брат, ни ваши гости. С ключом или без.
— А что там?
— Вас не касается.
— Меня касается всё, куда не пускают. Это профессиональное.
— Какое?
Ёлки зелёные.
— Женское, — сказала я.
Секунды три он ещё глядел на меня, и уже не в переносицу.
— Запишем? — спросила я.
— Моего слова вам мало?
— Вашего хватит. Вы моему не верите, вот и пишите. Будет у вас против меня бумага.
Он вернулся к столу и потянул из-под папки чистый лист. Под листом открылся другой, исписанный столбиком, с цифрами и датами. Сверху я успела разобрать «храм Пары, лекарская…», и на столбик легла его ладонь. Рядом с чернильницей стоял портрет в полладони, светловолосая женщина с Лианиными веснушками.
Интересно. Будь это простой лекарский счёт, ладонью бы его не накрыли. Но меня он не касался, и я сделала вид, что гляжу в окно.
Писал он правой, левой прижимал лист. Вышло четыре строки, крупно, без единого завитка. Я прочла и перевернула.
— Там пусто.
— Вижу. Привычка.
Он обмакнул перо и протянул мне. И вот тут я поняла, что влипла. Как расписывается Изольда Дейр, я видела один раз в жизни, час назад, на обороте чужого договора!
— Утром, — сказала я.
— Что утром?
— Подпишу утром. Я по вечерам бумаг не подписываю.
— С каких пор?
— С сегодняшнего дня. Как видите, начала исправляться.
Он медленно положил перо. Четыре строки убрал в ящик, к прошению, и ящик запер.
— Утром. До развода караула. Опоздаете — сделки нет. Ужин по колоколу, быть в зале.
— Это приглашение?
— Это приказ.
* * *
За ужином нас разделяло шагов десять скатерти. Генерал сидел во главе стола, я в торце напротив. Примерно так рассаживают стороны в бракоразводном процессе, чтобы не дотянулись.
По правую руку от него устроилась Лиана с красными глазами. Рядом жевала старуха в чепце, та самая, со двора, её звали Доротой. Дальше шли четверо в серых мундирах. Один, рыжий и молодой, при моём появлении вскочил так, что уронил салфетку.
— Миледи. Капитан Ольсен, адъютант его превосходительства. Мы с вами… на прошлой зимовке…
— Помню, — соврала я. — Садитесь, капитан, остынет. Вы к нам надолго?
— Так точно, миледи… то есть никак нет… то есть до весны!
Суп разливала та сухая женщина в чёрном. На поясе у неё висела книжка в потёртой коже. Та самая госпожа Кранц, надо думать. Через неё мне теперь тратить деньги, и она же шлёт генералу гонцов. Надо мной она подержала кувшин с вином.
— Воды, пожалуйста, — сказала я.
Кувшин повисел ещё.
— Как изволите, миледи.
Суп был грибной и горячий, и первые пять минут я честно думала только о нём. Не ела я, если считать по-моему, с обеда в буфете районного суда. Если считать по-здешнему, вообще никогда.
— Договора не будет, — сказал генерал дочери. — Моё слово.
Сказал негромко, но ложки по всему столу пошли тише.
— Конечно, не будет. — Лиана даже не повернула головы в мою сторону. — Она же отложила. На тридцать дней. Граф сам сказал, я слышала.
— Лиана.
— Что «Лиана»? В балладе как сказано? «Купленной жене чужого не жаль — ни сада, ни дома, ни дочки…»
— Довольно.
— Вам её купили, отец! Император заплатил перевалом, это все знают. Даже на кухне!
Рыжий капитан пристально изучал суп. Дорота дула на ложку.
Купленная. Ну, формально-то она права, брак по указу, встречное предоставление в виде перевала. А что обидно, так обиду к делу не подошьёшь.

