Я помню, чем это кончится

«Куплю ваучеры». «Продам „Москвич-2141“, 94 г., не бит». «Срочно требуются реализаторы, оплата ежедневно». «Дипломы, курсовые». «ООО „Северный-Т“ приобретает дома и земельные участки по ул. Заречная, Прибрежная, Затон. Дорого. Расчёт сразу. Тел. 3-41-18».

Я посмотрела на телефон. Три-сорок один-восемнадцать стояло на тёткиной квитанции за место: я видела номер в понедельник, в кассе, на бланке у Гульнары.

Заречная, Прибрежная, Затон — это конечная четвёрки, три улицы, которые упирались в берег. За берегом в девяносто седьмом ещё был старый грузовой причал, куда раз в неделю приходила баржа с Нижнего: тётка возила оттуда ящики, когда не успевала на «Икарус». А склад у рынка был чужой, арендованный у «Волгахима», и за него платили каждый месяц.

Двадцать домов у причала — это свой склад. Дальше я считать не стала, хватало папки в ящике стола: «дог.» — договор, «куп.» — куплен, знак вопроса — тётя Валя.

— Крайнова, ты звонить будешь или газету читать? — сказала Зоя Михайловна.

Я позвонила. Мама сказала, что папа опять ушёл к Петровичу, что зарплату обещают к октябрю и что Игорь звонил, очень вежливо. Я сказала «хорошо, мам» три раза.

Газету я забрала с собой. Зоя Михайловна посмотрела на это, но ничего не сказала: под чайник у неё были ещё.

* * *

В субботу к вечеру у тётки кончились комбинезоны. Все сорок. По сто тридцать — я снизила в субботу, после того как Гульнара в пятницу и правда поставила сто тридцать пять, — и к субботе Химпосёлок разобрал последние три. Тётка ходила по контейнеру и трогала пустые плечики.

— Это что ж, ехать надо, — сказала она. — Я на октябрь думала. А ехать в четверг.

— Езжай.

— А деньги?

Я показала ей тетрадку. Она посмотрела на остаток под чертой, потом на меня, потом вытащила из-под жилетки, из кармана, пришитого изнутри, резинку с деньгами и положила на прилавок.

— Считай.

Считала я долго, потому что в резинке было вперемешку: пятидесятитысячные, десятки, пятёрки, тысячные и даже сотенные, бумажные, которые уже никто не брал. Я сложила по номиналу. Три миллиона двести, пятьсот сорок долларов — два баула комбинезонов и один свитеров, с учётом «Икаруса» и водителя за баулы.

— Хватит, — сказала я. — На два с половиной баула.

— Два с половиной не бывает.

— Тогда три. Но тогда в «Элите» двести долларов возьми сегодня, пока он пять девятьсот. В четверг будет дороже.

— С чего это?

— С того, что всегда дороже.

Будущее я тут не подглядывала: девяносто седьмой год я помнила хуже дефолта, но помнила — курс полз всегда, по десять-двадцать рублей в день, и те, кто ездил в Москву, меняли в день, когда получали деньги, а не в день, когда ехали. Тётка меняла по принципу «успеется».

— Успеется, — сказала она.

— Тёть Валь.

— Ну что «тёть Валь». — Она стала сматывать резинку. — Ладно. Сто. Сто поменяю. Ты у меня прямо как ревизор.

Я записала «сто долларов» в тетрадь, под остаток, и поставила дату.

— Да, — сказала тётка, — чуть не забыла. Ходил тут человек. От Геннадия Палыча.

Я не подняла головы.

— Какой человек?

— Да этот, с шеей. Который с папкой. Спрашивал, не продам ли дом.

— Когда?

— В среду. Я говорю: ты с ума сошёл, я там тридцать лет живу, у меня там антоновка. Он говорит: Геннадий Палыч хорошо даст. Я говорю: передай Геннадий Палычу, что у меня не продаётся. — Тётка засмеялась. — Он ещё в августе приходил, этот же. Я его и в августе послала.

В первой жизни тётка рассказывала это тринадцатого ноября, на пепелище, в чужом пальто, со смехом, всем, кто пришёл посмотреть: «А ведь в августе ходили, покупать хотели. Вот бы продала — и горело бы чужое». Все тогда посмеялись, и я тоже.

— Тёть Валь, — сказала я. — А что он сказал, когда ты его послала? В среду.

Тётка подумала.

— Ничего. Сказал «понял». И ушёл.

Глава 5. Двадцать долларов

— Крайнова, вы меня удивляете.

Пронин сказал это, не поднимая головы от журнала. Журнал был групповой, с пропусками, и против моей фамилии стояло шесть букв «н» подряд — вся прошлая неделя по методике и два матана.

Кабинет декана я помнила с другого конца. В девяносто девятом я сидела на этом же стуле с продавленным сиденьем, и Пронин говорил мне из-за этого же стола: «Оля, место в аспирантуре у Галины Фёдоровны — ваше, вам надо только прийти в сентябре». В сентябре девяносто девятого я уже сидела в учёте на складе у Игорева отца, потому что Игорю нужны были деньги на «дело», а аспирантская стипендия была сто восемьдесят рублей новыми. Жалела я об этом лет десять, потом перестала.

— Борис Наумович, — сказала я, — давайте по порядку. Хвост по методике я закрою к пятнице. Пропуски по матану отработаю у Савельева, он разрешает. Это всё?

Пронин поднял голову.

Ему было пятьдесят пять, он носил один и тот же пиджак с замшевыми заплатками на локтях и курил «Беломор» с шестнадцати лет — от этого и умер в две тысячи девятом. Хоронить его нас пришло много, больше, чем Галину Фёдоровну.

— Это всё? — переспросил он. — Крайнова, вы сейчас со мной разговаривали как завуч с молодым специалистом. Вы это заметили?

— Заметила.

— Хорошо. — Он снял очки. — Тогда ещё один вопрос, и можете идти. Вы в аспирантуру собираетесь?

— Нет.

— Вы это решили сейчас?

— Давно.

— Что?

— Давно, — повторила я. — Ещё летом.

Он долго смотрел на меня поверх снятых очков, потом надел их обратно.

— У вас было лучшее место на курсе, — сказал он. — Я это говорю не чтобы вас уговорить. Я это говорю, чтобы вы знали, что я это знаю. Идите. К пятнице.

Я пошла к двери. У двери он сказал:

— Крайнова. Валентина Ивановна — ваша тётя? С рынка?

— Да.

— Передайте ей, что свитер, который она продала моей жене, сел после первой стирки.

— Передам. — Я взялась за ручку. — Ангора не садится, Борис Наумович. Ангору стирают в холодной. Если стирать в горячей — это уже не к тёте.

Он не ответил. Я вышла и уже в коридоре, за закрытой дверью, услышала, как он смеётся.

* * *

Хвост я закрыла в четверг. Методику я знала лучше Галины Фёдоровны: двадцать лет я учила людей заполнять формы, которые они заполнять не хотели, а это и есть методика. Галина Фёдоровна поставила «хорошо» и спросила, почему я пропускала. Я сказала — работала. «Все теперь работают», — сказала она и вздохнула над зачёткой.

В пятницу утром я пересчитала тетрадь. Сто девятнадцать тысяч: три недели у тётки, минус Ленкины пятнадцать, которые я отдала, минус удлинитель, минус макароны. С девятого сентября я не обедала. Ленка заметила это на первой же неделе, сказала «ты худеешь, что ли, к зиме» и стала оставлять мне в холодильнике половину того, что присылали из дома. Я ела и записывала: «Ленке — половина сырников». Ленка смеялась и говорила, что сырники в валюту не переводятся.

«Элит» стоял у вокзала, там же, где в двадцать шестом году будет стоять обменник, только с другим названием и с курсом на табло. Здесь курс был написан фломастером на листе бумаги, приклеенном к стеклу изнутри: «Покупка 5870. Продажа 5920». Будка была железная, с окошком на уровне груди и амбразурой для денег. У будки курил охранник в чёрном и оглядывал вокзальную площадь, как хозяин.

Передо мной женщина с двумя сумками меняла триста долларов на рубли. Она пересчитала пачку дважды, одну бумажку посмотрела на свет и ушла. За ней мужчина в кожанке купил пятьсот и не пересчитывал.

Я просунула в амбразуру сто восемнадцать тысяч четыреста. Купюры лежали по номиналу, лицом вверх, разглаженные ещё в трамвае. Женщина за стеклом посмотрела на пачку, потом на меня. Три недели никто не понимал, что я делаю. Эта поняла, и ей понравилось.

Назад в амбразуру легла одна двадцатка — зелёная, старого образца, с маленьким портретом в овале, чуть мятая, её уже кто-то держал. Я посмотрела её на свет, как та женщина с сумками, и ничего не увидела: что там надо видеть, я не знала. Положила её в тетрадь, под обложку, рядом с листом, где против мая было пусто.

Семнадцатого августа следующего года эти двадцать долларов будут стоить сто двадцать тысяч, к сентябрю — триста. Эту дату я помнила лучше сегодняшней. Только чтобы к сентябрю стало много, нужно, чтобы сейчас было хоть что-то, а у меня были стипендия и тётка. Капитала из двадцатки не выйдет, выйдет привычка — на три года раньше, чем в первый раз. В первый раз я начала покупать доллары в двухтысячном, и Игорь называл их «бабские панические деньги». В две тысячи девятнадцатом он их нашёл.

* * *

Таксофон стоял у ворот рынка, между ларьком с кассетами и ларьком с пивом. На нём было написано мелом «не работает», но мел был с прошлого года, а аппарат работал. Жетоны продавали в ларьке с кассетами, по полторы тысячи.

Я купила два, хотя шла мимо: от трамвая к тётке, с двадцаткой под обложкой и с готовой фразой «меняй сегодня», на которую тётка скажет «успеется», и мы поругаемся, как в среду и в четверг. А потом увидела таксофон, и рука сама пошла в карман за деньгами.

Номер я набрала тот, который набирала чаще всего: бухгалтерию «Витамеда». Свой я никогда не набирала, зачем. Восемь, девятьсот семнадцать, и дальше семь цифр, которые я знала лучше даты своего рождения. Диск крутился долго, восьмёрка — самая длинная.