Да будет ночь добра к тебе

– Если ты, конечно, не боишься чудовищ, – продолжил он уже слева от моего плеча.

– И каких же? – отстраненно поинтересовалась я, пытаясь вместе с тем понять, куда вдруг делась та пустота, что выгнала меня из избы.

– Тех, чья жизнь проходит под покровом ночи. Кто может скрываться в любой лесной тени, – серьезно ответил он, рассматривая лес перед нами. А потом внезапно предложил: – Прогуляешься со мной немного? – и махнул в сторону леса рукой.

– А как же чудовища? – ухмыльнулась я.

– Со мной тебе ничего не грозит. Я страшнее любого из них, – ответил он с улыбкой. – Так как, пойдешь?

Я смутилась. В голове, точно стайка птиц, мелькнули обрывки разговора с Наташей, о том, что стоит хотя бы попробовать. Тут же поднялась злость на саму себя. Он мне не пара. Совсем. Хотела мотнуть головой, а вместо этого, я почему-то, кивнула.

Внутри Кирилла кто-то зажег лампочку: его лицо просветлело, глаза замерцали золотистым теплым светом. Он аккуратно, словно опытный сапер, обхватил своими длинными пальцами мои пальцы. Не найдя сопротивления, уже смелее завладел всей ладонью. Его рука была мягкой, но прохладной.

«Всего лишь прогулка. Просто вежливость. Только, чтобы не потеряться в темноте», – я вела переговоры сама с собой, пытаясь оправдать свое спонтанное действие.

Чтобы не свести себя с ума, спросила:

– И часто ты гуляешь по ночному лесу?

– Достаточно, – ответил он. – Но впервые за все время в такой приятной компании.

Я хмыкнула и выпалила следующую фразу, чтобы не поддаться соблазну поверить, что для него или для меня это хоть что-то значит:

– Просто ты меня плохо знаешь, иначе так не считал бы.

Мы шагали по непроглядно-черному лесу. Запах хвои и ночного неба укутывал нас с головой. Я не видела ничего. Единственным направлением здесь стала уверенная рука Кирилла, которая вела меня сквозь эту мглу.

Он слегка сжал мою ладонь, внезапно остановился и повернулся ко мне. Из-за макушки высокой ели показалась почти полная серебристая луна, осветившая его точеное лицо.

Неужели он взволнован?

Глубокий голос проник в самую душу:

– Уверен, что это не так, Стефа… – он сбился, сильнее сжал мои пальцы и начал заново. – Стефа, что, если бы я на самом деле мог подарить тебе вечность? – его голос упал до шепота. – Ты бы приняла мой подарок?

– Безо всяких условий, – поспешно уточнил он.

Ночной лес. Блестящая луна. Красивый незнакомец. И вечность.

Жутко хотелось расхихикаться, так это было похоже на сцену из незамысловатого романтического фильма.

«Только вот героиня подкачала», – скептически подумала я, склоняя голову вперед, чтобы спрятать от него свою кривую ухмылку.

Кирилл шумно и облегченно выдохнул. Взял меня за плечи, наклонился ко мне и будто сомелье, разгадывающий запах напитка, прошелся от шеи к уху на едином вдохе, чтобы потом прошептать мне странную фразу:

– Да будет ночь добра к тебе, Стефа.

Это прозвучало так интимно. С такой нежностью.

Аромат мяты и розмарина – теперь я точно понимала, что он исходит от него – будто проникал под кожу. Я оцепенела. Мысли еле ворочались в голове.

Кирилл поднял мою правую руку. Поднес к своим губам. Легко поцеловал кончики пальцев. Меня окатило волной морозной свежести, что окончательно лишила последней воли к возможности движения.

Он переместился выше, поцеловал тыльную сторону ладони.

Прикосновение губ обожгло холодом.

Перевернул ладонь вверх и очень медленно, чувственно поцеловал мое запястье.

Пульс в этом месте попытался пробить тонкую кожу и выскочить наружу.

А затем руку пронзила острая, но быстрая боль, словно в меня всадили две иглы.

Кирилл отстранился, в один момент повернул свою голову по направлению течения моих вен, и призрачная боль повторилась снова.

На сей раз он не отнимал от себя моей руки. В мое тело, там, где он прижался своими губами, будто входила невидимая, но прочная нить. Она пульсировала в такт моему дыханию – он вплетал себя в мою кровь.

Голову застил густой туман.

Или это на лес опустился туман?

По венам все быстрее и быстрее расправлялась золотистая шелковая нить, словно путеводный клубок, оставляя за собой четкий несмываемый след, за которым уже спешила разлиться искушающая нега.

Стало так хорошо.

Свободно.

Меня захлестнула волна мощного экстаза.

И где-то на самом пике я упала.

Резко.

Сильно.

В глубокую яму.

Одиночество…

Глава 5. Разлом

…накрыло меня глухой тоской и яркой несправедливостью. Эта смесь пробудила дремавший внутри вулкан, который оглушительно и мощно взорвался, выплескивая отчаяние и злость нескончаемыми потоками лавы, что заполняли все мое небольшое тельце.

Я стояла рядом с мамой. С моей мамочкой.

Плечики были напряжены в ожидании.

Ну вот сейчас.

Сейчас она разразится тихим разрушающим штормом и покажет этим мерзким девчонкам, как нужно разговаривать.

Сейчас она защитит меня.

Ладони кололо от ожидания и нетерпения.

Ну что же ты молчишь, мама?

Ведь мне нельзя оборачиваться.

Нельзя смотреть на тебя.

Иначе они примут это за слабость.

Они уничтожат меня.

Но она продолжала безмолвствовать.

Между нами начала трескаться реальность.

Словно кто-то взял лист бумаги и медленно разрывал его поперек.

Трещина все росла и росла. Пока не разорвала лист полностью и не отделила меня от мамы.

Тогда я поняла.

Я – одна.

Во всем мире и против всего мира.

Я сжала руки в маленькие кулачки.

Я почти не чувствовала их силы сжатия. Того, как глубоко ногти впились в ладони.

Все онемело.

Я никому не позволю обращаться со мной так.

В голове всплыл образ Покахонтас – невероятно стойкой девушки, которая умела бороться.

Это был любимый мамин мультфильм.

Раньше я не понимала, что в нем может нравиться…

Ах, мамочка, ты так восхищаешься этой героиней, а ведь могла быть ею. Но ты слабая.

А я отказываюсь такой быть!

Эти мерзкие девчонки ничего не знают о моем папе. Ничего!

И пусть!..

Пусть я тоже не знаю, но не позволю им говорить такие жуткие вещи.

Не дам насмехаться над его образом.

И над тобой, мамочка, тоже.

Я еще сильнее сжала кулаки, выставила левую ногу вперед, слегка опустила подбородок, грозно сверкая глазами снизу вверх на моих обидчиц, и глухо произнесла:

– Я не дам вам говорить такое обо мне и моих маме с папой.

Сразу после – без предупреждения – бросилась на них, как разъяренный бык.

Неважно, что их было четверо, а я одна. Неважно, что они были старше.

В момент, когда я столкнулась с их телами, когда врезалась своими онемевшими кулачками в их мягкую кожу, хваталась колкими пальчиками за одежду и волосы, я чувствовала… Нет! Я знала, что все делаю правильно.

Мама так и стояла, замерев на одном месте.

Меня оттащили наши соседки, еле разжав мои пальцы. В руке у меня остался зажатый кусок ситцевого платья, вырванный с плеча самой старшей девочки, что была заводилой.

Вечером, пока бабушка, охая, обрабатывала мои синяки и царапины, мама продолжала молчать.

На следующее утро она ушла и больше не вернулась.

Одиночество стало моей крепостью на долгие годы. Не впуская никого внутрь, но и не позволяя рассыпаться в прах.

А теперь крепость пала.

Среди жгучей боли, что сотрясала мое тело, показалось, кто-то укладывает меня на постель. Нежно проводит холодными пальцами по лицу, ласково что-то шепчет.

Боль все нарастала. У нее не было границы. Не было пика.

Еще немного и меня просто порвет на куски.

Перед глазами проносились картинки из маминого любимого мультфильма, лица тех мерзких девчонок, поникший силуэт мамы, выходящей за дверь, ночной лес и темная голова, склонившаяся над моей рукой.

Нет!

Он что-то сделал со мной.

Что-то неправильное.

Сломал меня.

Нет!

Я снова вцепилась ногтями в ладони, сжав их в кулаки. Пытаясь собственной болью перекрыть ту, чужую, что хозяйничала в моем теле.

Я никому не позволю больше обращаться так с собой!

Боль разом схлынула, как отлив. Оставляя мою обнаженную, истерзанную душу.

Я резко открыла глаза…

Глава 6. Пробуждение

Вверху плыл предрассветный воздух. Он, словно проявитель, превратил потолок в серую водную рябь, которая с каждым мгновением становилась все четче, пока не обрела невероятную резкость, выявив каждую шероховатость, деталь, особенность поверхности надо мной.

Я наблюдала, как маленький паучок цвета пыли ползет по своей паутине к, запутавшейся в ней, бежево-коричневой мушке, как обнимает ее своими тонкими ножками и впивается такими же тонкими челюстями в уже не сопротивляющееся тельце. Как отходят и свисают волокна дерева, покрытые чернотой, словно кто-то решил создать картину по точкам. Как одну из балок пересекает трещина, столь глубокая, что внутри нее образовалась своя вселенная: муравьи, обустраивающие быт, комар, с равнодушием наблюдающий за пространством вокруг… Это… блоха?

Я шумно и глубоко втянула в себя воздух, и тут же потолок обрушился на меня своими запахами: высохшее дерево, капли свежей древесины, которую подточили короеды, кисловатый дух от муравьев и их добычи – все это не смешивалось, а четко раскладывалось, распадаясь на отдельные запахи, которых было слишком много.

Я рывком села на кровати, согнула колени и спрятала голову в них, закрываясь руками, сбегая от обилия визуальных деталей и обонятельного фейерверка в спасительную темноту. Дыхание начало выравниваться. Я сидела, застыв в этой укрывающей позе.

С моим телом было что-то не так. Невольно я прислушалась, пытаясь выяснить причину. В ушах зазвенел тонкий писк, словно над ухом летал тот самый комар, что до этого скрывался на потолке, а потом…

Голову взорвала какофония звуков: скрежет невидимых челюстей, шелест маленьких крыльев, топот сотни мелких ножек – пространство вокруг лопалось от незримой насыщенной жизни.

Вдруг одним махом, перекрыв все остальное, глухо раздались чьи-то шаги. Шум нарастал как приближающийся тревожный набат. Шаги были осторожными, нервными, неверными, будто человек боялся. Я зацепилась за этот звук, выкрутив его на максимум. Отстраненно поняла, что шаги короткие, маленькие, женские. И двигались они ко мне.

Я услышала, как разбежался в разные стороны воздух под взметнувшейся рукой. С каким оглушительным звуком ладонь легла на дверь, и та, издавая пронзительный скрип, начала открываться.

Я вскинула голову, впиваясь в пространство взглядом. В ушах громко и отрывисто барабанило сильно бьющееся сердце, шумным потоком неслась кровь по венам. Вот только не моя, а того, кто сейчас заходил в комнату.

На пороге за приоткрытой дверью появилась Наташа. Она стала будто меньше в полтора раза с нашей последней встречи. Я сфокусировалась на ее лице. Губы чуть заметно подрагивают, глаза непривычно расширены, рот приоткрыт.

«Да, она панически боится! Кого? Что произошло?» – я не могла сосредоточиться на этой мысли, громкое рваное дыхание Наташи мешало думать.

Ее глаза еще больше расширились от ужаса, когда она увидела меня, неподвижно сидящую на кровати. Подруга невольно попятилась назад, но ее руки так крепко вцепились в дверь, что ее рвануло обратно. Громко ахнув, она растерянно остановилась и произнесла:

– Я хотела посмотреть, как ты. Он сказал, что ты еще будешь спать.

Барабанные перепонки чуть не лопнули. Я болезненно поморщилась.

– Зачем же кричать? – мой голос был сиплым, точно я не разговаривала несколько месяцев.

Во рту с первыми же словами разлилась невыносимая сухость, начавшая раздирать глотку. Я огляделась в поисках стакана. Комната запульсировала в глазах, как если бы я взглянула на нее через объектив широкоугольной камеры. Я медленно закрыла глаза и выдохнула. Не поднимая век, спросила:

– Есть попить?

Наташа втянула воздух, внутри ее груди что-то булькнуло. Какая же она сегодня громкая!

Ее нога снова сделала шаг назад. Я распахнула глаза и вцепилась в ее взгляд обреченного крольчонка. Она замерла, так и не поставив ногу на пол полностью. В нос ударил сильный запах ее парфюма, козьего сыра, который она так любила, и травы. Эти знакомые запахи тут же смешались с чем-то непривычным: соленым, горьким, едким – первобытный ужас, исходящий от нее можно было потрогать.

В этот момент в ушах раздались звуки быстрых шаркающих шагов. Я посмотрела за фигуру Наташи, надеясь, там увидеть то, что ее так напугало. Мрачная серость коридора разбежалась в стороны от моего взгляда, обнажая бесконечные стволы стен и фигуру деда Вали спешившего к нам. Его лицо бороздил тот же страх, что читался у его внучки. Обычно живые, горящие зеленью глаза сейчас превратились в тлеющие фосфорные угли. Мерзкий звук проскальзывающей подошвы по деревянному полу царапал мое ухо, поднимая волну раздражения.

Увидев на пороге комнаты Наташу, он еще быстрее прошаркал в нашу сторону. Шум стал еще интенсивнее. Я крепко сжала челюсти и болезненно содрогнулась. Наташа отмерла, совершив медленный полуоборот в сторону дедушки, чем спровоцировала мощную волну запаха своего тела, что тут же затопил меня. Я вцепилась в края кровати, отчаянно их сжимая и подминая под своими пальцами.

Дед Валя крикнул:

– Ты что тут делаешь? Я тебе сказал, не подходить даже! Жить надоело?! – истерика в его голосе разлетелась по помещению вокруг, как вдребезги разбившаяся стеклянная ваза.

Я сильнее сжала пальцы на краях кровати, пытаясь этим жестом заглушить создаваемый им шум.

– Она… Она проснулась, – заорала Наташа. Но голос у нее был какой-то бесцветный. Будто она сдалась. Не собиралась сопротивляться. Это был голос жертвы.

Кошмарный шаркающий звук шагов стих. Наконец-то. Я выдохнула, мышцы расслабились.

– Этого не может быть, – Валентин Сергеевич перестал кричать и снизил громкость своего голоса до привычной и комфортной окружающим. – Она еще три дня должна быть без сознания.

Внутри мельтешила назойливая мушка какой-то мысли. Я отмахивалась от нее, пытаясь сосредоточиться на странном поведении этих двоих. Но она все не оставляла меня в покое, истошно бросаясь на меня, как мотылек на свет лампы.

– Что?.. – дед с внучкой громко вздрогнули, словно их ударили, а я удивилась, что сказала это вслух. Но раз уж начала: – Что тут происходит? О ком вы говорите?

Я переводила глаза с одной на другого. Наташа обреченно повесила голову вниз, смиренно ожидая, когда ее пустят на убой.

«Бесполезная», – мысленно поморщилась я и сосредоточилась на фигуре деда Вали.

До носа долетел его крепкий запах: свежего табака, земли и крови… Я резко и глубоко втянула воздух – стейки, говяжьи стейки с кровью, что он подавал на ужин.

«Кому?» – замерла, пытаясь прояснить голову и вспомнить, но в этот момент он крикнул:

– О тебе, Стефа, мы говорим о тебе, – и быстро, почти в один прыжок, оказался у двери, оттеснив внучку себе за спину, будто прикрывая ее.

– Вы можете так не кричать? Я же не глухая! – раздраженно кинула ему я, крупно вздрогнув от громкости его голоса.

Он моргнул. Быстро поднял руки и выставил их ладонями ко мне:

– Да, конечно. Прости, – сказал он уже нормальным голосом. За его спиной зеленым ужасом вспыхнули глаза Наташи.

– Спасибо, – искренне выдохнула я.

– Как ты себя чувствуешь? – осторожно спросил Валентин Сергеевич и точно врос в пол, ожидая моего ответа. Запах от него стал еще гуще. Нотки говяжьей крови запульсировали в моем горле. Я с шумом сглотнула.

– Пить хочется, – пожаловалась я. А потом вспомнила: – Почему вы решили, что я буду три дня спать? Как можно столько спать?

Наташа всхлипнула. Этот звук словно пенопласт по стеклу прошелся по всему моему телу. Я напрягла все мышцы, пальцы сжались в кулаки, глаза въелись в пространство за спиной старика. Дед Валя жестко толкнул внучку локтем, та моментально замолкла.

– Стефа, – сказал он вкрадчиво, – что ты помнишь?

Я задумалась. Внутри поплыли образы ночного леса, свежести, прохлады, серебристая луна высоко в небе.

Я впилась в лицо старика:

– Кирилл! Со мной был Кирилл, он… – я запнулась, и в нос ударил запах мяты и розмарина, а за ним хлынула память тела: боль, одиночество, предательство.

Дед с внучкой еще больше сжались под моим осознающим взглядом, уменьшились, пытаясь раствориться в пространстве.

Я глухо спросила:

– Он… Что он сделал со мной?

Глава 7. Осознание

Дед Валя схватился за дверь, прикрываясь ею как щитом, и медленно проговорил:

– Он обратил тебя.

Я склонила голову набок. Около его пальцев, мертвой хваткой державших дверь, ползла черная муха. Ее серые прозрачные крылышки легко подрагивали, хоботок ходил вниз-вверх, выискивая то, что ей могло бы понравиться. Нервный ответ хозяина дома, как звуковая волна, прошел мимо меня, не оставив никакого следа. Внезапно муха сорвалась с двери, совсем немного не добравшись до пальца, лежавшего на ней. Вместе с ее движением долетел смысл произнесенных слов. Я перевела взгляд на тлеющие угли деда Вали и ровно спросила:

– Обратил в кого?

Сзади него начал клубиться воздух, собираясь в плотный комок, который должен был быть втянут чьим-то носом. Старик у двери медленно, но сильно ткнул локтем назад. Глухой отзвук, когда мягкое попало в мягкое, долетел до моих ушей. Я с интересом перевела взгляд за его спину, наклоняя голову к другому плечу. Запоздало вспомнила, что за ним зачем-то прячется Наташа.

Дед Валя поспешно ответил, снова чуть ли не крича:

– В вампира. Он превратил тебя в вампира, Стефа!

Я поморщилась:

– Я же просила не кричать.

В следующий момент я уже нависала над моими посетителями, ядовито шепча:

– Что за шутки у вас такие? Какие еще вампиры?

«Как я оказалась у двери?» Не могла вспомнить, как поднималась с кровати, словно кто-то стер сцену перемещения из реальности.

Валентин Сергеевич с Наташей присели, смешно подогнув ноги. Дрожь их тела выводила из себя; усиливающийся запах от них, нещадно бил в нос, терзая мои рецепторы. Я сделала несколько быстрых шагов назад в комнату, дальше от их раздражающего страха, и недовольно прошипела:

– Хватит уже бояться! Вы отвлекаете!

Отвернулась и уставилась в окно. За ним вовсю занимался рассвет. Золотой воздух наполнил пространство, высвечивая каждую пылинку в нем. Березовые листья, заслонявшие внешний мир, были невероятно насыщенного зеленого цвета. На каждом из них различалась тонкая вязь вдавленных жилок.

– Вампир, – тихо повторила я вслух, пытаясь сосредоточиться на одной мысли.

В голову полезли воспоминания о Кирилле. Я зябко поежилась. Полыхнувшие красным глаза, гипнотический взгляд, от которого не оторваться, бесшумное появление, холодность его кожи. Картинки стали ярче, настойчивее: «Я страшнее любого из них», поцелуй в руку, запястье, боль…

Я схватилась за запястье, подняла его другой рукой к глазам. Слишком близко. Отодвинула чуть дальше и увидела. На руке четкими ровными контурами сияли четыре белые зарубцевавшиеся точки, образующие форму креста.

Я тупо разглядывала их. Другой рукой осторожно ткнула пальцем каждую точку. Они едва выпирали над кожей. Были прохладными на ощупь. И послали миллион иголочек внутрь, стоило их тронуть. Недоверчиво поднесла руку ближе и понюхала. Еле уловимый запах мяты и розмарина проник внутрь моего носа. Меня замутило. Отбросила руку прочь. И медленно осела на пол.

– Вампир?.. – я жалобно выдавила то ли вопрос, то ли утверждение. Песок в моей глотке напомнил о себе острым приступом жажды. Он будто просыпался дальше по всему пищеводу, разнося свои едкие, царапающие частички, которые выжигали все внутри.

Через плечо я посмотрела на дверь. За ней, как и прежде, стояли бледные, перепуганные до смерти, дедушка со внучкой. Но теперь я знала, что их так напугало. Точнее кто.

Это была я.

С моих губ сорвался отчаянный, глупый вопрос:

– Но почему я?

Глава 8. Уговор

В глазах деда Вали вспыхнуло горячее сожаление. Он поспешно пробормотал:

– Подожди, пожалуйста, я сейчас.

Оттеснил Наташу еще дальше, закрыл дверь и быстро-быстро зашаркал по коридору, утаскивая за собой безвольную внучку, автоматически переставляющую ноги.

На мгновение на меня со всего маха обрушилась разрушительная тишина, но уже в следующий миг пространство опять наполнилось своей безумно громкой жизнью. Внутри, там, где сыпался песок, все нещадно чесалось, словно у меня болит горло. Может, я и правда просто нездорова, и это галлюцинации?

Я снова подняла правую руку. На меня безжалостно смотрел белый крест. Отметина, что я теперь не я. Что я принадлежу ему.

Я с глухим рыком и невыносимой злостью ударила кулаками по полу. Доски в этом месте жалобно треснули. Я снова спряталась в укрывающей позе, положив голову на колени и закрыв ее руками. Отгородилась от мира, от этой реальности. Ушла в свою крепость одиночества. Только вот ее больше не было. Я стояла на обломках. Мне негде было затаиться. Больше нет места и способа сбежать от своей ярости.

Он забрал все. Мою жизнь. Мою сущность. Мое право на выбор. Не спрашивая, не давая времени. Просто присвоил, словно я сама, мои желания, мысли, чувства ничего не значат.

– Убью, – глухо пообещала я миру. Внутри расцвело злое удовлетворение от данного обещания. В далеком уголке старая Стефа попыталась сжаться от столь неконтролируемого, дикого желания смерти другому существу. Но новая была сильнее. Она дойдет до конца. Получит свое.

Мой кокон укрытия и умиротворения разбил мерзкий скрип открываемой двери. Не поднимая головы, я уже знала, что это вернулся дед Валя. В его руках что-то шелестело и переливалось. Будто он держал пакет молока в мягкой упаковке. Я инстинктивно втянула воздух, пытаясь разобрать, что он принес, но не желая вылезать из своего уютного убежища. Запахи уже привычно бросились мне в нос сразу все, расслаиваясь и раскладываясь на отдельные составляющие. Но в них не было и намека на то, что же пришедший держал в руках. Я недовольно зарычала и попробовала сосредоточиться сильнее. В этот раз уловила едва заметный запах… пластика? полиэтилена? Он был плотный, хорошо сохраняющий тайну своего содержимого.

Я раздраженно дернула плечом и нехотя подняла голову, посмотрев на старика. Тот сильнее втянул свою голову в плечи, сжимая в руках пакет с кровью. На этикетке был отпечатан штрихкод с цифрами, название местной районной больницы, откуда его забрали, группа «AB+ Rh положительный», дата – три дня назад от сегодняшней, и надпись: «Применять строго по показаниям. Перед трансфузией обязательно провести пробы на совместимость».

Почему-то эта фраза меня очень рассмешила – вот уж, чего у нас точно не проверить, – я весело спросила:

– И как мы проведем пробу на совместимость?

Дед Валя недоуменно посмотрел на меня, сильнее сжимая пакет в руке, из-за чего кровь в нем переместилась в один бок и заставила пакет выгнуться в этом месте, делая оттенок содержимого еще темнее. Мои глаза тут же прилипли к пакету, горло совершило нетерпеливый глоток. Я сильнее вцепилась руками в ноги, чтобы не сорваться и не выхватить из рук старика его дар.

«Наверное, хорошо, что я не чувствую ее запах», – содрогнулась я.

Мой посетитель, не спеша, точно двигаясь по минному полю, опустил пакет с кровью передо мной на пол, выпрямился и сделал два шага назад, шепча:

– Вот. Тебе надо поесть.

Эта фраза и его тон, заискивающий, пресмыкающийся, вернули меня в действительность. Я забыла о пакете, впившись наливающимися кровью глазами в старика:

– Вы знали! Вы подсунули меня ему. Намеренно! – Мой голос сорвался на едкий крик. – Как этот мешок с кровью!

Он сжался, сделал шаг в сторону к стоящему у стены стулу, и тяжело опустился на него. Стул пронзительно взвизгнул.

Дед Валя горько вздохнул и просипел:

– Прости, Стефа… – он спрятал свое морщинистое лицо в такие же морщинистые ладони, просидел так несколько мгновений, затем убрал руки и твердо посмотрел на меня. – У меня не было выбора, я должен был предоставить им нового члена клана, – он осекся, увидев, как мое лицо исказила гримаса боли, закончил с полным раскаяния голосом, стукнув себя по коленям. – Я невыразимо сожалею, что это оказалась ты. Будь у меня чуть больше времени… – он, не закончив фразу, махнул рукой.

Мы молчали. Он смотрел в пол, стараясь не двигаться, не дышать. Я смотрела на него, совершенно бездвижная, мое дыхание было невероятно медленным.

«А мне вообще оно надо?» – подумала я, сощурилась и прислушалась к своему сердцу. Оно билось, но в три или четыре раза медленнее обычного, почти незримо, незаметно. Я сосредоточилась, пытаясь силой мысли разогнать его ленивый, мертвый бег. Ничего не получалось. Я тяжело вздохнула и вернула внимание на Деда Валю.