Предел Созидания. Наследие Альмари

– Это что? – спросил Денис.

– Газета старая, – ответила бабулька. – Ты подойди да погляди, чего издали щуришься.

Он встал, подошёл ближе – и замер. Буквы были совершенно незнакомыми. Не латиница. Не кириллица. Не что-то похожее на знакомый алфавит, который просто иначе стилизовали. Эти знаки были плавные, местами угловатые, с непривычными соединениями и выносами. Некоторые напоминали крючки, другие – куски шестерёнок, третьи – тонкие веточки. Денис смотрел на них и понимал, что подобные символы он видит впервые.

– Что за язык? – спросил он.

Старушка обернулась к нему так резко, что платок чуть не съехал снова.

– Ты что, дурной? На нём же и говоришь.

– В смысле?

– В прямом. Горанский. На нём во всех семи пределах говорят, – она прищурилась. – Слушай… ты и правда читать не можешь?

Денис медленно покачал головой.

– Странно, – пробормотала Мирена. – Говоришь чисто, а читать не можешь. Ну, ничего. Придётся учить. У меня самой глаза уже не те, скоро совсем буквы видеть перестану. А ты коли жить тут собрался хоть сколько-то, будешь чтению обучаться. А то выйдет у нас занятно: я слепая, ты неграмотный. Ни одной газеты не прочтем.

Она хмыкнула и снова занялась кружками.

А Денис ещё несколько секунд стоял у стены.

Горанский? А ведь он действительно до этого момента не задумывался, как так выходит, что они с бабулькой друг друга понимают. Он в речи, вроде, ничего и не менял, как говорил по-русски, так и говорит. Что это еще за выкрутасы такие?

Вопросы полезли один за другим так быстро, что Денис сам себе быстро дал мысленный подзатыльник.

Хватит.

Сегодня он и так узнал больше, чем укладывалось в голову. Налетать на старушку с допросом сейчас было бы тупо. Ещё решит, что память у него выбило не слегка, а вместе с остатками ума.

Денис отошёл от стены, сел на свою лежанку и стянул сапоги. Перина отозвалась тихим шорохом. Одеяло оказалось тяжёлым и тёплым. Лампа отбрасывала на потолок янтарное колеблющееся пятно. Мирена ещё что-то возилась у стола, прибирая посуду.

Он лёг и уставился в полумрак.

Где-то там, за заливом и далёкими огнями, был город. А может, и Ира. Или Ирис. Или хотя бы след, который к ней ведёт.

Мысль об этом была слабой, почти призрачной, но именно она держала его весь день и не давала окончательно озвереть от неизвестности.

С этой мыслью он и уснул.

Глава 4

Когда солнце только вылезало из-за леса и по верхушкам травы ещё лежал холодный блеск росы, Денис уже таскал воду.

Мирена подняла его в такую рань, что он сперва даже не понял, просто пора вставать или случилось чего. Сама старуха к этому часу уже успела вскипятить вчерашний отвар, сунуть парню в руки кусок вчерашнего хлеба и отправить его к грядкам с лицом, не терпящим возражений: раз живёшь под крышей – работай.

Он и работал. Таскал воду от бочки, лил под грядки, по очереди обходил рядки.

Вёдра тянули руки вниз, вода плескала на ноги, мокрый край штанин лип к голеням. Земля здесь была тёмная, рыхлая, пахучая, на длинных грядках тянулась незнакомая зелень. Низкие кустики с сизыми стеблями, широкие листья, похожие на капустные, и что-то вроде мелкой луковой поросли, только с красноватыми прожилками.

В приюте при церкви детей не берегли как фарфоровые статуэтки. Натаскать воды, прополоть грядки, снег зимой откидать, летом дорожки подмести, яблоки собрать, что-то починить, землю вскопать. Руки у него к работе привыкли давно, не к такой, так к другой. Будь он каким-нибудь парнем из московской квартиры, который тяжелее пакета с доставкой ничего в жизни не поднимал, вот тогда стоял бы сейчас посреди чужого огорода, как памятник человеческой бесполезности.

Денис вылил очередное ведро под длинный ряд стеблей с серебристой нижней стороной листьев и выпрямился, переводя дух.

Сегодня нужно было забить свинью. Мысль эта с самого утра сидела в голове неприятным тупым осколком. Мирена ещё вчера говорила об этом без намека на сентиментальность, словно речь шла о том, чтобы щепок наколоть или печь вытряхнуть. Свинью надо пустить на мясо, мясо завтра везти в Калдариум, а в Калдариуме… В Калдариуме могла быть Ирис.

Вот только между ним и предстоящей поездкой стояла вполне конкретная живая свинья, которую сперва надо было убить, а потом разделать.

Денис поморщился и снова пошёл к воде.

Куропатку ему тогда тоже было жалко. Дурацкая, казалось бы, мысль – жалеть птицу после всего, что он видел на войне. Но тут было другое. На войне ты либо стреляешь в того, кто пришёл убивать тебя, либо умираешь сам. А свинья просто жила у Мирены в хлеву, жрала своё, хрюкала, возилась в соломе и явно не собиралась никого завоёвывать.

Хотя, если послушать старуху, жрала свинья слишком много и вела себя как последняя скотина. Это, впрочем, моральной дилеммы не отменяло.

Ден остановился у самой кромки воды, окунул ладони, плеснул себе на шею и уставился на дрожащую рябь. В ней, как и вчера, отражалось чистое небо. Ни дыма, ни грохота, ни надсадного гула где-то высоко. Только утро. Тёплое, тихое, почти ленивое.

И именно эта тишина снова вытолкнула вперёд мысли про Иру.

А что, если она и правда отсюда?

Что, если он доберётся до Калдариума, увидит её… а она посмотрит так, будто и знать его не хочет? Скажет: зачем ты пошёл за мной? Скажет: тебя никто не звал. Скажет: иди обратно, если сможешь, и живи своей жизнью.

Он сжал мокрые пальцы.

Нет, не сходится.

Если бы Ира жила какой-то двойной жизнью, он бы заметил. Хоть что-то, хоть одну нестыковку.

Перед глазами вдруг всплыло совсем другое утро – не это, тёплое и безмятежное, а серое.

Церковный приют. Денису, наверное, тогда было около шести. Иру привели к детям совсем мелкую, годика четыре, не больше, от горшка – два вершка.

Денис до сих пор помнил, какой она показалась тогда крошечной. Светлые волосы, заплетённые в две тонкие косички, слишком серьёзное для такого возраста лицо и пластиковая кукла в руках – затёртая, старая, с облупившейся краской на щеке и одним глазом, который закрывался через раз. Взрослые тогда почти ничего не сказали. Просто привели девочку, назвали имя – Ира – и на этом знакомство было окончено.

Какая-то старшая девчонка, противная, вечно лезущая куда не просят, увидела у новенькой куклу и решила, что теперь это её законная добыча. Подскочила к малышке, дёрнула за руку и потянула игрушку к себе. Ира вцепилась обеими руками, но обидчица была сильнее. Денис уже хотел вскочить с кровати – не потому даже, что успел проникнуться к новенькой, а просто потому, что младших у них обычно не трогали, такое было негласное правило.

Только вмешаться он не успел.

Маленькая Ира вдруг резко выбросила вперёд ладонь и со всей своей детской злостью влепила обидчице по носу. Не кулаком, именно ладошкой.

Старшая девчонка плюхнулась пятой точкой на пол от неожиданности, вытаращилась на Иру и заревела так истошно, будто её как минимум резали. А Денис, стоявший рядом, не выдержал и расхохотался.

– Будешь знать, как маленьких трогать, – выдал он тогда, очень довольный происходящим. – Тебя малышня отлупила!

Ира не заплакала, даже куклу не уронила. Стояла, сопела и прижимала игрушку к груди.

Вот тогда-то Денис и решил, что Ира теперь – его маленькая сестрёнка. Не родная, понятное дело, просто та, за кем надо следить. Самая мелкая из всех, кого когда-либо приводили в приют. И при этом с таким характером, что мама не горюй – это было понятно с самого первого дня.

Потом это, конечно, уже давно перестало быть братско-сестринской историей, но тогда всё началось именно так.

Ден мотнул головой, возвращаясь в настоящее.

Нет. Не складывалось. Не верилось, что всё это время в её жизни существовала какая-то вторая половина, а он ничего не понял.

После выпуска из приюта он ведь не исчез. Ему, как сироте, дали малюсенькую квартирку в соседнем городе, он начал работать, но к Ире всё равно ездил. Привозил ей гостинцы, дешёвые сладости, яблоки, иногда книжки с рынка, если попадались интересные и недорогие. А когда приехал за ней в день её собственного выпуска, Денису сказали, что Ира уже ушла. Документы забрала, бумаги подписала, куда направилась – неизвестно. И вот тогда он впервые и потерял её след.

– Ты там врос в землю, что ли?! – гаркнула со двора Мирена так внезапно, что Денис вздрогнул. – Иди сюда! Солнце уже полезло, свинья сама себя не заколет!

Он выпрямился, поставил вёдра и пошёл обратно.

Свинарник за домом Денис вчера видел только мельком. Теперь пришлось познакомиться с ним ближе.

Бабулька уже стояла у створки загона, платок сбился набок, рукава закатаны до локтей, в зубах зажат конец какой-то верёвки. Выглядела она не как дряхлая бабка, а как маленький, злой, но очень решительный человек, которому под руку было лучше сейчас не попадаться.

– Чего смотришь? – буркнула она, выплюнув верёвку в ладонь. – Иди сюда. И не делай морду, будто тебя самого сейчас на сало пустят!

Свинья внутри хлева оказалась здоровенная. Розовая, с жёсткой щетиной, недоверчивымы маленькими глазами и видом, который внушал простую мысль: справиться с ней будет сложнее, чем хотелось бы.

Мирена откинула створку хлева, потом подошла к стене дома и отцепила от неё отцепила вторую створку – длинную, на тяжёлых петлях. Та развернулась, встала под углом, и вместе они образовали узкий проход от хлева, вроде коридора. Заканчивался проход дверью в подвал. За дверью оказалась не лестница – наклонный спуск, по которому, видимо, можно было скатывать бочки или тащить что-то тяжёлое.

– Петлю сюда, – скомандовала Мирена.

Денис накинул толстую кожаную петлю с одной створки на железный крюк другой, закрепляя их между собой.

– Вот. Теперь гони.

– Кого?

– Меня, что ли? Свинью, олух.

Свинья сразу поняла, что происходит что-то нехорошее, и заартачилась. Хрюкнула, попятилась, упёрлась. Денису пришлось заходить сбоку, Мирене – шипеть на неё каким-то немыслимым свистом и ловко перекрывать путь к отступлению. Минуты через две возни они всё-таки загнали зверину в узкий проход и вниз, в погреб.

Там было заметно холоднее. Денис только успел подумать, что местечко неприятное, как бабулька резко захлопнула дверь и ткнула пальцем:

– Держи!

Свинья к этому моменту уже окончательно поняла, что люди вокруг замышляют что-то недоброе, и дёрнулась так, что едва не впечатала помощничка в стену. Денис навалился на неё всем весом, вцепился обеими руками, а Мирена тем временем, проворная как чертёнок, подхватила передние ноги каким-то ремнём, петлёй стянула их вместе и затянула узел.

Свинья рухнула на бок и тут же забилась задними ногами.

– Да держи ты крепче! – рявкнула старуха.

– Да я, по-твоему, чем занимаюсь?!

– Халтурой!

Бабулька поднырнула с другой стороны, ловко перехватила задние ноги свиньи и тоже стянула их. Через несколько секунд свинья уже лежала связанная, тяжело дышала, дёргалась всем телом и противно визжала почти на ультразвуке.

Мирена выпрямилась, отдышалась, вытерла лоб тыльной стороной ладони и сунула Денису в руку нож. Широкий и тяжелый.

– Давай, – сказала она.

Денис уставился на нож, потом на неё.

– Я?

– Нет, купец городской. Конечно, ты.

– А ты что?

– А я пожилая женщина, у меня спина.

Денис посмотрел на неё так выразительно, что Мирена фыркнула.

– Не строй мне тут недовольное лицо. Тут быстро надо. Под мордой, к основанию шеи. Видишь место? Там крупная жила. Режь сильно и резко, чем дольше мяться будешь, тем хуже ей.

Ден сглотнул.

Свинья дёрнулась под ним, тёплая, живая, сильная. Сердце колотилось и у неё, и у него.

– Прости, – пробормотал Денис.

Потом перехватил нож крепче и резко полоснул, как сказала старушка.

Погреб наполнился резким визгом, металлическим запахом крови, смешавшимся с запахом сырости погреба. Свинья забилась под ним так, что его чуть не скинуло, но уже через несколько секунд сила из неё начала уходить. Движения стали рваными, реже. Потом ещё реже.

Денис сидел, навалившись сверху, и чувствовал, как под его руками жизнь из большого тяжёлого тела уходит куда-то вниз, в холодный камень.

Наконец всё стихло.

Старуха присела рядом, пригляделась и кивнула.

– Всё. Хорошо сделал.

– Обнадёживает, – глухо ответил Денис и отстранился.

Мирена не стала его жалеть, за что он был ей даже благодарен. Вместо этого бабулька встала, сняла со стены массивный железный крюк, дёрнула какой-то толстый канат, уходящий к потолку, и скомандовала:

– Теперь за ноги цеплять будем. Вон второй крюк отцепи.

Только сейчас Денис заметил, что по обеим стенам к потолку подвала шли железные кольца, скобы, крюки и блоки – старая, продуманная система, которой явно пользовались не первый год. Он подал второй крюк и Мирена ловко всадила один в сухожилие над копытом, второй велела поставить ему.

– Сюда? – спросил Ден, всё ещё слегка тормозя.

– Сюда, сюда.

Поднимать тушу пришлось в основном ему. Бабулька для вида тоже тянула свой канат, но больше висела на нём, чем реально помогала. Впрочем, без её команд Денис бы с этими блоками возился вдвое дольше. В итоге свинья поднялась над каменным полом и повисла головой вниз над широким медным тазом, который старушка мигом подставила. Тёмные капли с глухим звуком забили по металлическому дну.

– Теперь бы голову снять, – сказала Мирена, прищурившись. – А как кровь стечёт, так и разделаем. Давай тесак, вон висит.

Тесак оказался с широким лезвием, ручка тяжёлая, на вид – вещь добротная и рабочая. Денис взял тесак, примерился, ударил раз. Потом второй. Потом ещё сильнее – и в эту же секунду раздался мерзкий металлический хруст. Половина лезвия осталась у него в руке, вторая половина – в туше.

Несколько секунд они с Миреной просто молча смотрели на это безобразие. Потом старуха всплеснула руками.

– Ой, ну конечно! Вот возьми рохлю в помощники – он тебе всё и переломает!

– Это я, по-твоему, виноват?!

– А кто, свинья?

Бабулька подошла ближе, упёрла руки в бока и ещё раз посмотрела на торчащий в мясе обломок.

– Чего встал? Доставай. Или хочешь, чтобы мы с железом её на рынок повезли?

Пришлось лезть руками. Поддевать, выворачивать, ругаться сквозь зубы. Осколок сидел крепко. Денис сунул руку в тёплый разрез, скрипнул зубами, нащупал торчащий край, попытался выдернуть – не пошло. Пришлось подковыривать обломок рукоятью. Наконец кусок лезвия поддался и выскочил, обмазанный густой кровью.

– Замечательно, – фыркнул перень.

– Очень, – согласилась Мирена. – А разделывать чем будем? Зубами?

Она почесала кончик носа, подумала секунду и резко решила:

– Надо к кузнецу, за новым тесаком. Нет, лучше за двумя, раз уж нас тут теперь двое работничков.

– Прямо сейчас?

– А ты видишь у нас другой тесак? Я – нет. Кровь пока стекает, все равно ждать бы пришлось. Ты руки мой, и пойдём, тут недалеко.

К тому моменту, как они вышли за калитку, солнце поднялось уже высоко, утро окончательно стало днём. Мирена накинула на калитку петлю, которая, на самом-то деле, не имела абсолютно никакого практического смысла – забор лег бы от одного пинка.

Тропа шла не в лес, а вдоль его кромки и по луговой открытой местности. Справа тянулась высокая трава, местами по пояс, слева виднелись низкие каменные гряды, между ними блестели узкие протоки воды, питающие залив. Где-то вдалеке поднимался тонкий столб дыма. Ещё один. И ещё.

Воздух был густой от запахов – смолы, полевых цветов, речной воды, нагретой земли и чего-то горьковато-угольного, едва ощутимого.

После войны такая тишина всё ещё била по голове. Насекомые стрекотали в траве, над жёлтыми цветами плавными дугами летали крупные жуки с медово-прозрачными крыльями. На солнце они вспыхивали так, будто их посыпали тонкой латунной стружкой.

– Это что ещё? – спросил Денис, кивнув на одну из них.

– Меднокрылка, – ответила Мирена, даже не замедляя шага. – Не трогай, пользы от неё больше, чем от половины людей.

По краям тропы росла высокая тонкая трава с полупрозрачными коробочками на стеблях. Те дрожали от ветра и правда походили на маленькие стеклянные подвески.

– А это?

– Стеклотрав. В городе из неё учёные всякие настойки делают для ясной головы.

Чуть дальше луговина загустела золотистыми цветами.

– А вот это уже запоминай, – сказала Мирена, ткнув пальцем. – Златопыльник. Завтра им детишек мазать будут, узоры рисовать к Слиянию.

– Чем мазать?

– Краской из лепестков, чем ещё. Ты всё расспрашивать будешь или ноги тоже иногда переставлять начнёшь?

Но бурчала она без злости. Денис даже поймал себя на том, что идёт и слушает её почти с удовольствием. После всего случившегося было странно просто идти по тёплой дороге рядом с бойкой старухой, слушать про травы и смотреть, как над полем скользят меднокрылки.

До деревни они дошли быстро. Минут через десять впереди показались первые дома. После леса, залива и одинокого дома Мирены, деревня – Медарн – казалась почти шумной. Одна главная улица тянулась через деревню, утоптанная, с колеями от телег и узкими канавками по краям, чтобы вода не стояла после дождей. От неё отходила ещё одна улица, поменьше.

Дома тут были еще более чудные, чем жилище Мирены – на каменных основаниях, со светлыми, будто выбеленными стенами, тёмными крышами, обложенными черепицей, и маленькими окнами, в некоторых – с толстым зеленоватым стеклом.

На углах дверей и ставен поблёскивали медные накладки, ручки и петли были сделаны так красиво, будто даже деревенские жители Предела считали позором иметь кривую железку, если можно выковать хорошую.

На стенах сушились связки трав, ремни, висели мотки шнуров, под навесами лежали дрова, бочки, корзины с углём. Над дверными проёмами то и дело глазу попадались выжженные или вырезанные знаки – круги, дуги, спирали, кресты из пяти точек, какие-то простые, но явно важные символы, значение которых Денис пока не понимал.

Люди тоже сразу цепляли взгляд.

Мужики в рубахах, виднеющихся из-под легких тканевых жилетов, с широкими поясами, на которых болтались маленькие чехлы, крючки, ножи, какие-то мешочки.

Женщины – в длинных юбках, передниках, с закатанными рукавами, с поясами, где тоже висело у кого что: ключ, ложка, мешочек с травами, ножницы. Цвета у одежды были выгоревшие, рабочие: пыльно-охристый, глиняно-красный, тускло-зелёный и всё в том духе.

Но на этом фоне особенно заметны были детали – медные пуговицы, латунные пряжки, шнуры с узелками, стеклянные подвески, простые вышитые линии по вороту, по рукаву, по краю передника.

Одежда у людей была ношеная, но не замызганная. Чинёная, но аккуратно. И от этого всё вокруг выглядело живым, а не бедным.

На них, конечно, смотрели.

Не так, чтобы слишком открыто, но чужака в Денисе узнавали сразу. Одежда из старухиного сундука на нём сидела терпимо, но лицо-то оставалось его. Один мальчишка у колодца вообще чуть шею не свернул, пока таращился. Мирена на это только гаркнула:

– Чего раззявился? Глазки выпадут – назад не вставишь!

Мальчишка шарахнулся и моментально сделал вид, что его интересует исключительно собственное ведро.

Кузню Денис увидел ещё до того, как они к ней подошли. Сначала – понял по земле. У одного участка она стала темнее, будто в неё годами втаптывали угольную пыль. Потом – по запаху: горячее железо, сажа, старое дерево. А потом уже и сама кузня открылась перед глазами.

Дом кузнеца стоял крепкий, широкий, жилой, с такими же светлыми стенами и тёмной крышей, что и другие дома, только сбоку к нему примыкала большая открытая пристройка. Над ней торчали сразу несколько труб, и из двух лениво тянулся дым.

Внутри темнели наковальня, горн, столы, полки, а с одной стороны всё было уставлено так плотно, что Денису сразу стало ясно: кузнец тут не просто иногда работает, а живёт этим делом каждый день.

Мирена даже не стала чинно подходить. Остановилась у самого входа, упёрла руки в бока и крикнула так, что Денис дёрнулся:

– Эй, поднимайся, старый хрыч! К тебе покупатели пришли! Рейнар, слышишь меня или вконец оглох?

Из глубины кузни донёсся тяжёлый смешок, потом что-то лязгнуло, и навстречу им вышел хозяин.

Денис невольно подобрался.

Кузнец был уже в возрасте – лет шестьдесят, может, чуть больше. Волосы седые, борода тоже с проседью, лицо всё в мелких морщинах и тёмных следах угольной пыли. Но стариком в привычном смысле слова его назвать язык бы не повернулся.

Он был огромный. Дело было даже не в росте, хотя им кузнец тоже вышел будь здоров, – в какой-то тяжёлой, спокойной силе, которая от него шла. Широкие плечи, толстые руки, будто не мышцы, а канаты под кожей, грудь как дверь. На нём была тёмная рубаха с закатанными рукавами, кожаный фартук, широкий ремень с медными заклёпками. И всё это выглядело так внушительно, что Денис на секунду почувствовал себя рядом с ним почти подростком, хотя считал себя крепким парнем.

– Это опять ты, старая карга? – хмыкнул кузнец, выходя ближе. – Чего надо?

– Ты мне тесак продал или корж печёный? Свинью разделываем, завтра в город везти, а инструмент-то в руках развалился! Нужен новый. Да лучше два.

Кузнец хмыкнул и пошёл внутрь, даже не приглашая – будто и так было ясно, что они двинутся за ним.

– Конечно сломался, – бурчал он на ходу. – В кривых руках и инструмент сыпется.

– С моими руками всё в порядке, – тут же отбила Мирена. – Это у тебя железо нынче нежное пошло.

– Язык у тебя злой, как пила, – хохотнул кузнец

– Так не зли меня, и не будет тебе пилы!

Денис шёл за ними и молчал, только переводил взгляд с одного на другую. Они огрызались друг на друга без пауз, но в их голосах не было ни злобы, ни настоящей обиды. Будто это у них давняя, хорошо отлаженная игра, в которую оба играют с удовольствием.

Рейнар подошёл к длинной полке, где лежали инструменты, повёл по ним взглядом, вытащил один тесак, второй, взвесил в руках, отложил, полез за другим. И только потом, уже с двумя тесаками в руках, взгянул на Дениса по-настоящему.

– А это что за мальчишка с тобой?

Сердце у Дениса неприятно бухнуло, но Мирена, кажется, даже не моргнула.

– Внучок мой.

Кузнец медленно перевёл взгляд на неё.

– Какой ещё внучок? У тебя и детей-то отродясь не было.

Вот тут Денис и напрягся по-настоящему. На секунду ему даже стало жарко, хотя в кузне и без того было душно. Сейчас, думал он, сейчас она запнётся, сейчас начнёт путаться, сейчас этот дед упрётся и начнёт спрашивать дальше. И что тогда? Что говорить? Он кто? Откуда?

Но бабулька только фыркнула.

– А почём тебе знать, старый ты сапог, что у меня было, а чего не было? – упёрла она руки в боки. – Ты что, вокруг моего дома кругами ходил да свечу держал, не завёлся ли у меня когда любовник? Твоё дело железо молотом колотить, а не в чужую жизнь нос совать!

Пауза длилась ровно секунду.

А потом кузнец вдруг так громко и заливисто расхохотался, что Денису тут же стало легче, напряжение отпустило.

– Вот язва, – выговорил он сквозь смех. – Ну и баба! Ладно. А зовут-то внучка как?

– Левир, – без малейшей заминки ответила Мирена. – Решил, видишь ли, в искатели приключений податься. А от меня до Калдариума рукой подать, вот и перебрался. И ему ближе, и мне подспорье. Я уже не девка, скотины полный двор, огород, хозяйство. Пусть хоть какая-то польза от родни будет.

Рейнар покосился на Дениса уже иначе, без прежней цепкости. Теперь в его взгляде было что-то вроде насмешливого интереса.

– Ну, может, и верно, – сказал он. – Тебе подспорье не помешает. А то ты, кляча старая, того и гляди сама себя в хлеву забудешь.

– Ты за собой следи, пока бороду в горне не припалил, а я уж разберусь.

– Если у него твоя кровь, – продолжил кузнец, будто не слыша, – толку, правда, много не жди. Будет такой же шебутной и вредный.

– Зато красивый, – тут же отрезала Мирена.

– Это-то да. На тебя, значит, не похож.

Он снова усмехнулся, потом сунул один тесак Денису, другой положил на стол.

– Вот этот для грубой работы. А этот полегче. Если и их сломаете, значит, не железо виновато, а руки у вас из задницы.

Бабулька огрызаться не стала, сняла с ремня кошель и начала отсчитывать монеты. Денис машинально отметил, что монеты были тёмные, медные, с лёгким блеском, и тоже, кажется, с каким-то знаком, который он пока не смог разобрать.

Кузнец подставил ладонь и как раз в этот момент в кузню влетела девочка. Лет десять, не больше. Светлое платье, передник, волосы перехвачены цветными шнурами и тонкими лентами, одна почти сползла на лицо. Пальцы измазаны краской. В руках – маленькая глиняная миска, которую она несла с такой осторожностью, будто там было нечто важнее всей кузни разом.