Семь дней Жизни

Аманда осталась в медцентре, поэтому до отеля меня конвоировал громила. Мы поднимаемся по широким каменным ступеням. Стоит нам приблизиться, как прозрачные створки дверей бесшумно раздвигаются в стороны, заставив меня в недоумении остановиться на пару секунд.

К нам тут же подскакивает парень в отглаженных чёрных брюках и ярко-красном камзоле с вышитой на груди все той же цифрой «7».

— Добро пожаловать в Отель «Семь Дней», — произнёс он с репетированной улыбкой, но в его глазах я замечаю некую надменность. Этого я и боялся. Боялся, что обычные свободные люди будут видеть во мне лишь преступника, наркомана, человека, приговоренного к смерти.

— Э-э, спасибо, — бормочу я, опуская свой взгляд в пол. Громила заходит внутрь, и я спешу за ним.

Интерьер главного холла буквально ошеломляет меня. Я и представить не мог, что последние дни приговорённых проходят в подобной роскоши. Густой темно-красный ковёр, зеркальный потолок, вдоль стен стояли бордовые бархатные диваны и пышные декоративные деревья в массивных керамических горшках.

Пока мой конвоир переговаривается о чем-то с администратором за стойкой, я заворожённо рассматриваю большие картины на стенах. Даже с моим скудным багажом знаний было нетрудно догадаться, что полотна написаны на библейские сюжеты: Адам и Ева в райских садах Эдема, Каин, занёсший камень над Авелем, Моисей, рассекающий воды, Всемирный потоп, рождение Спасителя…

Зачем в отеле для смертников эти сюжеты? Впрочем, если вдуматься — где, как не здесь, напоминать человеку о грехопадении, искуплении и неизбежном суде?

Меня окликают, и мне приходится отвлечься от созерцания картин и подойти к администратору. Громилы уже нет, ушел, даже не попрощавшись.

— Ваш номер триста двадцать три. Генри вас проводит, — мужчина за стойкой произнёс это сухим, безучастным тоном, ни разу не подняв на меня глаз.

Парень в красном камзоле жестом приглашает меня к лифту, и я плетусь за ним, до конца не понимая, как теперь себя вести. Поводок сняли, но стальной чип в глазу и листок с запретами не дают забыть: эта «свобода» — лишь красивый вольер. И больше всего на свете мне сейчас хотелось запереться в номере и сделать хоть что-то нормальное, и по-настоящему человеческое.

Глава 4

— Вы будете ужинать в номере или спуститесь вниз? В отеле первоклассный ресторан. Что из блюд вы предпочитаете? — начинает расспрашивать меня Генри.

Ужин?

Только сейчас осознаю, насколько дико голоден. Когда я ел в последний раз? Вчера вечером? Или уже в другой жизни? Желудок судорожно сжимается. Что я предпочитаю?.. В голове вспыхивает настоящий хаос. В памяти не всплывает ничего, кроме лагерной еды, и я не знаю, что ответить. Генри понимающе кивает:

— Я доставлю вам всё в номер. На свой вкус.

Генри ушёл, а я так и остаюсь стоять у порога. Прошло минут десять, но я не мог заставить себя сделать даже шаг внутрь этого необыкновенно красивого номера. Мягкий кремовый диван, изящный стеклянный стол, комод, белоснежный шкаф у стены, высокие потолки с лепниной и тяжёлые ажурные шторы. Я быстро скидываю свои рваные, со сбитыми задниками ботинки, чтобы не замарать светлый ковёр. Впрочем, это вряд ли его спасет, мои ноги покрыты коркой сухой лагерной грязи. Я все же делаю шаг. Мягкий ворс мягко обволакивает мою стопу. Безумно приятное, абсолютно новое для меня ощущение. Медленно обхожу комнату, прикасаюсь к теплой коже дивана, провожу пальцем по гладкой поверхности комода. Замечаю на стене черную пульсирующую панель с цифрами. Часы? Но цифры на них выглядят странно: 150:24. Неужели за восемь лет мир перешёл на новый отсчёт? Я теряюсь в догадках, но мой взгляд тут же упирается в кровать, но то, что это именно кровать, я понимаю не сразу. Она просто огромная, и на ней целая куча белоснежных, пышных подушек. В уме прикидываю: на таком ложе в нашем бараке валетом улеглось бы человек пять, если не больше. И теперь всё это принадлежит мне одному?

Я мысленно забираю назад свои слова о том, что закон «Семи дней» — это сплошная пытка. Боже, да это же просто нереальный рай!

Подхожу к окну, перед моими глазами тут же открывается потрясающий вид на город. Фонтанная площадь, вода переливается и сверкает на солнце, зеленеют кроны деревьев, слышится детский смех и гудки машин. Резко задергиваю шторы. Нет, еще рано, я пока не готов к встрече с этой реальностью.

Сбоку виднеется ещё одна дверь. Может, у меня двухкомнатный номер? Я открываю ее и чуть не кричу от счастья. Ванная.

Белоснежный кафель, унитаз, раковина и огромная ванна, со сложным изгибом борта. Меня пробивает мелкая дрожь при виде никелированного крана. Вода. Там есть вода. Настоящая, чистая вода без запаха ржавчины и песка. Уже протягиваю руку, чтобы крутануть вентиль, как вдруг слева, в зеркальной стене, замечаю движение и вскидываю голову.

То, что я вижу в следующий миг, заставляет мое сердце замереть. Из зеркала на меня смотрит чудовище.

Спутавшиеся тёмные волосы, смуглая, обожжённая степным солнцем кожа, искривлённый нос — следы переломов, полученных в лагерных драках. Тонкие, обветренные до трещин губы, резко проступающие скулы и дикие, расширенные от испуга глаза. На щеке и под глазами темнеют крестообразные шрамы - уже и не помню, когда и где их заработал. Подползаю ближе к зеркалу, не смея перевести дыхание. Это же… я?

Я тощий… тощий и грязный. Грязь превратила мои волосы в сосульки, и с них сыпется песок. Хорошо, что ранее мне провели дезинфекцию, мало ли что могло завестись в такой шевелюре. Руками ощупываю свой нос, рот, даже зубы трогаю. А глаза у меня, оказывается, светло-зеленого цвета. Никогда не знал этого. Пытаюсь разглядеть микрочип в своем зрачке, но ничего не получается. Хочется его вытащить, очень мешает.

Моя одежда тоже изрядно потрепанная, надо было бы переодеться, но сначала, конечно, искупаться. Встаю и иду к ванне, но тут в дверь резко стучат. Я подскакиваю на месте. Паника мгновенно парализует мои ноги. За мной пришли? Пришли, чтобы исполнить приговор досрочно? За дверью стоит расстрельная команда?

Стук повторяется, и мне ничего не остается, как идти открывать дверь. Лишь по пути до меня доходит, что номер не заперт, и что будь это конвой, они бы уже выбили дверь.

На пороге стоял Генри, он улыбается и кивает на двухъярусную серебристую тележку, заставленную блюдами. От неё исходит такой ошеломляющий, божественный аромат, что мой рот мгновенно заполняется горячей слюной.

— Позволите? — Генри деликатно отодвигает меня в сторону и вкатывает тележку в комнату. — Если вам что-то понадобится, просто позвоните на ресепшн.

— Спасибо, — у меня хватает мозгов поблагодарить его, и он оставляет меня наедине с едой.

Тарелки, маленькие глиняные горшочки, четыре вида вилок и ложек - ума не приложу, чем они отличаются друг от друга. Не верю своим глазам, но на одной из тарелок лежат ровные куски запечённого мяса, на другой крупная жареная рыба. Рядом пышно устроились свежие булки и поджаристые сосиски. К каждому блюду прилагается аккуратная записка: «Жареная свинина с кунжутом», «Говядина в кисло-сладком соусе», «Лосось в лимонном маринаде», «Перчёные сосиски», «Венгерская колбаса», «Твёрдый сыр», «Брынза», «Грибы в сметане», «Фруктовое ассорти», «Гречка с маслом», «Йогурт», «Сок апельсиновый», «Сухофрукты».

Гречку отодвигаю сразу. Ей я был сыт на всю оставшуюся жизнь. На всё остальное я смотрю, затаив дыхание. С чего начать?

Логика подсказывала, что сначала следует отмыться. Но животный инстинкт оказался сильнее. Руки сами потянулись к мясу. Чёрт с ними, с этими вилками!

Заталкиваю сочные куски в рот, почти не жуя. Горячий жир течет по подбородку и капает на ворс дорогого ковра, но мне наплевать. Я мычу от дикого, сокрушительного восторга. Мясо просто тает во рту, на вкус оно просто потрясающее. Никогда не ел ничего вкуснее. Я облизываю грязные пальцы, и следом за мясом заглатываю куски рыбы вместе с тонкими костями, которые больно впиваются в дёсны. Всего за пару минут во рту всё перемешалось: сладкое, солёное, жирное, кислое. К своему ужасу замечаю, что ковёр вокруг тележки уже покрылся пятнами соуса, обрезками и крошками, но остановиться и попытаться есть аккуратнее я просто не могу.

Единственное, на что у меня хватает сил в конце — это отползти к дивану и рухнуть на него.

Желудок раздулся, превратившись в твердый, тяжёлый шар. Этим количеством еды можно было накормить всю нашу лагерную колонну, а я сожрал всё в одиночку. Я лежу, тяжело дыша, и разглядываю позолоченную лепнину на потолке. Красиво. Какие же люди все-таки эстеты. Любят, чтобы их окружала красивая мебель, красивые вещи, красивые потолки… Тру правый глаз, он снова заныл от тупой боли. Чёртов чип… Я прикрываю веки и проваливаюсь в черную пустоту.

Просыпаюсь от вспышки дикой, режущей боли в животе. Едва успев перевернуться на бок, я захожусь сухим кашлем, и меня рвет прямо на белоснежный ковёр. Спазмы повторяются, но прежде чем меня рвет второй раз, я успеваю добежать до ванной.

Согнувшись в три погибели над унитазом, я прижимаюсь лбом к холодному фаянсу. Внутренности разрывает. Почему мне так холодно? Неужели еда была отравлена? Они решили избавиться от меня прямо здесь, не дожидаясь семи дней?! По-моему, у меня начинается паранойя.

Очищение желудка длится целую вечность. Измученный постоянным недоеданием организм просто не сумел переварить такое количество еды. Я опрокидываюсь на прохладный кафельный пол и лежу без движения минут десять, боясь отходить от унитаза. Постепенно бунт внутри утихает. Желудок вернулся к своему привычному состоянию — он абсолютно пуст.

Я поднимаюсь, иду к раковине и поворачиваю вентиль. Плеснула чистая, прозрачная вода. Я долго смотрю на неё, слушаю приятное журчание, затем набираю воду в ладони и прижимаю к лицу. Она прохладная, но не ледяная. Полощу рот, пытаюсь оттереть грязь с лица и шеи. Вода в раковине мгновенно становится черной, но вот моя кожа остается пепельно-серой. Я такой же грязный, как и раньше.

Пора было смыть с себя прошлую жизнь.

Пускаю воду в ванну, пытаюсь отрегулировать ее температуру и едва не задыхаюсь от восторга, почувствовав, как над бортами поднимается густой, горячий пар. На полочке стояли десятки флаконов. Беру одну бутылочку и читаю: "Шампунь". Ну, этим, насколько я помню, моют голову. Бальзам ополаскиватель, гель для душа, жидкое мыло. Читаю инструкцию пены для ванны: "вылить под струю воды". Интересно. Открутив крышку, я выливаю полфлакона розовой тягучей жидкости прямо под струю. На моих глазах почти сразу произошла магия. Вода взбилась в пышные, невесомые бело-розовые хлопья, и ванна заполнилась густой, ароматной пеной, пахнущей сладкими цветами.

Сбрасываю с себя лагерный комбинезон, майку и бельё. Свою одежду я аккуратно складываю в углу, надо будет ее постирать, мало ли мне нужно будет умереть в своей одежде.

Вода бурлит, красиво разлетаются в разные стороны пушистые хлопья. Заношу ногу и опускаю её в воду. Горячая! По-настоящему горячая вода! Вот бы кому рассказать, никто бы не поверил.

Забравшись в ванну целиком, я тихо стону от жгучего наслаждения. Хочется подольше впитывать этот жар каждой клеткой тела. Но умиротворение длится недолго. Пена оседает, вода быстро мутнеет, и вокруг меня начинают плавать серые хлопья смываемой грязи. Хватаю жесткую мочалку, мыло и начинаю с ожесточением драть кожу. Я тру лицо, плечи, грудь, пытаясь соскоблить не просто грязь, а сами воспоминания о лагере, об унижениях, о вышках, о тех ужасных днях, к которым я уже никогда не вернусь. Вскоре на волосы вылит весь шампунь, на лицо нанесён какой-то скраб, рот жжет от мятной зубной пасты, а тело покрылось пеной от жидкого мыла, но мне все равно не удается остановиться. Я все лью и лью на себя все подряд, пока глаза не начинают сильно щипать, а кожа не покрывается красными пятнами.

Включаю душ, и вся эта термоядерная смесь медленно сползла с меня, уходя в слив вместе с черной, как уголь, водой. Когда ванная опустела, на её идеальных стенках остается толстый серый налёт. Не вытираясь, встаю перед зеркалом. Грязи больше нет, но ощущение, что она навечно осталась внутри, под кожей, никуда не исчезло. Волосы после такого количества шампуня посветлели, и у висков я вдруг отчётливо разглядел серебряные нити. Седина! В двадцать лет! Я быстро отворачиваюсь. Этот человек в зеркале чужой мне, я с ним не знаком.

Хватаю полотенце, затем халат и тут же погружаюсь в мягкость и нежность. Ради этого ощущения можно и умереть. На меня тут же наваливается сокрушительная, дикая усталость. Затяжной стресс и горячая вода окончательно выжали из меня силы. Да я не чувствовал такой слабости, даже когда возвращался с рудников!

Доползаю до кровати и, прежде чем лечь, бросаю взгляд на часы, находящиеся на тумбочке – 20:46. Сейчас совсем еще рано. С грустью понимаю, что сегодняшний день содержит в себе еще кучу времени, за которое я бы успел что-нибудь сделать. Но мое тело, да и разум тоже, совершенно изнурены и просят отдыха, приходится сдаться. Падаю на кровать, зарываюсь лицом в подушки и вдыхаю аромат свежего белья. Никогда не чувствовал ничего подобного.

За окном все еще слышится шум города, но я уже далеко отсюда, в мире снов…

Это был первый день жизни. Впереди меня ожидало еще шесть…

Часть III. План на жизнь. Глава 1

За Семь дней Господь сотворил Мир, а что успеешь сделать Ты?

Я открываю глаза и несколько секунд дико оглядываюсь по сторонам, не понимая, где нахожусь. Но воспоминания накатывают мгновенно, вместе с липким страхом.

Вот чёрт! Сколько сейчас времени?

Прикроватные часы показывали 9:12. Ну, хотя бы не вечер. Это меня немного успокоило, в запасе оставался еще целый день.

Вновь заворачиваюсь в мягкий халат и встаю. Голова гудит от тупой боли, а пустой желудок отзывается жалобным бурчанием. Но стоит мне бросить взгляд на следы вчерашнего пиршества, как меня обдает волной стыда. Чувствую себя последней свиньёй. Поспешно складываю в кучу испачканные тарелки, затем мочу в ванной полотенце и пытаюсь оттереть с ковра подтёки жира, капли сока и подсохшие рвотные массы. Естественно, сделать светлый ворс чистым не удается — грязь въелась еще глубже.

Вскоре бросаю это дело и иду в туалет. Тщательно умываюсь, чищу зубы и возвращаюсь в комнату. Что делать дальше, ума не приложу.

Взгляд упёрся в электронную панель на стене. Цифры на ней изменились: 133:54. Вчера было больше ста пятидесяти. Я замер посреди комнаты, глядя, как красные цифры медленно пульсируют в полумраке. Вообще не понимаю, что они обозначают.

Так. Надо заказать завтрак. Беру трубку телефона, но останавливаюсь. Сейчас у меня есть выбор: завтракать здесь или спуститься вниз и хоть немного развеяться. Есть ли смысл провести свои последние часы в номере?

Последние часы?

Вновь смотрю на панель. 133:50.

Обратный отсчёт. В уме я пытаюсь перевести сто тридцать три часа в дни, но математик из меня никудышный, поэтому сразу путаюсь в цифрах. Впрочем, сомнений не оставалось: эти цифры отмеряли время до моей смерти. Мне оставалось жить сто тридцать три часа.

Идея остаться в номере отпала сама собой. Сидеть в четырех стенах и смотреть, как цифры медленно сползают к нулю, та еще изощрённая пытка. Нужно было срочно уходить.

Подхожу к шкафу и вываливаю на кровать всё его содержимое. Джинсы, брюки, несколько рубашек, плотные футболки, толстовки, куртка, ровные стопки свежего белья и носков. Все вещи абсолютно новые, с картонными этикетками. Я натянул бельё, плотные тёмные джинсы, чёрную футболку и флисовую кофту с капюшоном. Выбрав кеды, я долго вожусь со шнурками: за восемь лет в лагере, где все носили ботинки без завязок, пальцы совсем отвыкли от них. Наконец мне удается завязать что-то наподобие кривой бабочки.

В ванной я мельком смотрю на своё отражение. Чистый, одетый в хорошую одежду городской парень. Если бы не забитый, дикий взгляд уличного зверька, меня вполне можно было бы принять за нормального человека. Накинув капюшон на глаза, я выскакиваю из номера.

В фойе отеля многолюдно. Люди сидят на кушетках, курят, листают свежие газеты, негромко переговариваются. Я присматриваюсь к их лицам и понимаю, что все они такие же «семидневники», как и я. Так вот как они решили провести свои последние дни?

В баре на первом этаже было пусто, зато зал ресторана уже заполнился народом. Я прохожу в самый дальний угол и занимаю свободный столик. Отличное место: я в тени, а весь зал как на ладони.

Но разглядывать постояльцев мне быстро надоедает. Все они кажутся одинаковыми: серые, с потухшими глазами, ни во что не верующие. Да и во что верить, когда у каждого над головой тикает детонатор? Большинство просто молча завтракают в одиночестве, но некоторые люди сидят группами, видимо, успели сойтись за столь короткое время.

К моему столику подходит официант, он вежливо приветствует меня и интересуется, что я предпочитаю на завтрак.

Я теряюсь, ведь за меня много лет решали, что я буду есть и буду ли есть вообще.

— А… что у вас есть?

— Овсяная каша, яичница с беконом, тосты, пышные блинчики, чай, свежий кофе… — начал перечислять официант.

— Только не кашу, — поспешно перебиваю я.

— Понимаю, — улыбается парень. — Кашу у нас почти не берут. Возьмите блинчики, сегодня шеф сделал их великолепно.

— Давайте блинчики. И яичницу. И тосты. И чай, пожалуйста.

— Сию минуту.

Официант удаляется, и я снова остаюсь один. Но буквально через пару минут мой стул с треском качнулся, чья-то тяжелая рука вцепляется мне в плечо, и я вместе со стулом лечу на пол. Откуда-то сверху раздается злобный рык:

— Ах ты, ублюдок! Я из-за тебя здесь очутился!

Я не сразу понимаю, что орут на меня. А когда подскакиваю на ноги, сжав кулаки, то оказываюсь лицом к лицу с…

— Барри?!

Перед мной стоит Барри Валиус, и никогда в жизни я не думал, что буду так искренне рад видеть этого человека.

— Да, это я! А ты сейчас будешь трупом! — ревет он, занося кулак.

К нам мгновенно подскакивает официант:

— Прекратите сейчас же, иначе я буду вынужден вызвать службу безопасности!

Удивительно, но угроза действует. Барри, тяжело дыша, опускает руки, хотя его глаза все ещё горят злобой.

— Барри, — осторожно начинаю я, пытаясь как-то уладить ситуацию. Мне совсем не хочется, чтобы единственный знакомый мне человек в этом городе жаждал моей крови. — Я согласен, что там, в лагере, вышла полная глупость. Но смотри, мы оба получили по заслугам. Я ведь тоже здесь.

Его глаза округляются по-видимому, он только сейчас это понял.

— Значит… у них всё-таки получилось? — бормочет он.

— О чём ты? — настораживаюсь я. — Ты про Мэилса?

К моему изумлению, на моих глазах лагерный законченный наркоман превращался в обычного, трезво мыслящего человека. Злая гримаса сползает с его лица, он кивком указывает мне на стул:

— Садись. — Я покорно поднимаю стул и сажусь, Барри приземляется напротив. — Рассказывай. Что было после того, как меня утащили.

И я выложил ему всё. Каждое слово, каждую деталь с момента его ареста. За это время официант успел принести мой заказ, но я был настолько увлечён рассказом, что не прикоснулся к еде — за меня это молча сделал Барри. Слушая мой рассказ, он заглатывал блинчик за блинчиком.

Когда я закончил, Барри хмуро кивнул:

— У них не сразу вышло, но все же получилось. Тебя давно хотели сплавить. В тот день я подошёл к тебе, чтобы спровоцировать на драку. Но я сразу говорил Мэилсу: ничего не выйдет. Ты слишком труслив, чтобы кинуться на меня. — Я молча сглотнул, это была правда. — Видимо, Джек придумал запасной ход. Красиво сработано, ничего не скажешь.

— Ты мне одно объясни: за что? Почему администрация так хотела от меня избавиться? Я же ничего не сделал!

— А ты откуда про администрацию знаешь? Мэилс проболтался?

— Сам додумался. Но ведь я прав? Это они отдают приказы, кого кормить той серой дрянью?

— Прав, — Барри достает из кармана тонкую самокрутку, от которой пахнет горьковатым, пряным дымом. — Смысл теперь таиться? А вот чем ты им не угодил — без понятия. Сам думай. Хотя… какая тебе теперь разница, за что тебя решили списать?

— И то верно, — вздохнул я. — Просто любопытно.

— У нас нет времени на любопытство, Хэл, — хмыкает Барри.

— Тебе сколько осталось? — вопрос сам собой сорвался с моего языка.

— Пять дней.

— Тебя забрали всего за день до меня… — я удивленно качаю головой. Это произошло всего три дня назад, а кажется, что прошла целая вечность.

— Получается, что так. Что собираешься делать в свои последние дни?

Я неопределённо пожимаю плечами:

— Без понятия. А ты?

— В нашем положении главное — не прогадать, — серьезно произносит Барри. — Делать нужно только то, что реально имеет смысл.

Я смотрю на него и поражаюсь. В лагере мы были врагами, а сейчас сидим за одним столом и разговариваем как старые приятели. И, правда, говорят, пути Господни неисповедимы.

— Вот ты сам, чего хочешь? — спрашивает он.

— Не знаю. Не успел еще об этом подумать.

— А пора бы! Я вот уже список составил. — Барри вытаскивает из заднего кармана новеньких джинсов сложенный вчетверо лист бумаги. Развернув его, он начинает с гордым видом зачитывать. — Пункт первый: сожрать столько еды, сколько влезет. Второй: перепробовать весь элитный алкоголь. Третий: достать самую лучшую травку в этом городе. Четвёртый: покататься на крутой тачке. Пятый: женщина. А лучше две или три сразу. Шестой: прыгнуть с парашютом… Дальше пока не придумал.

— Круто! — хвалю его я. Алкоголь и дурь меня совсем не привлекают, но остальное звучит вполне заманчиво.

— Нравится? — Барри ухмыляется. — Давай и тебе набросаем. Вот, например, пятый пункт — женщина. У тебя же ещё никогда ничего не было, верно?

Он был прав. В лагере о таком даже мечтать не приходилось, да и сил на это не оставалось.

— Не было.

— Ну вот! Один пункт твоего списка готов. — Барри протягивает мне сигарету. — Затянешься?

Я беру самокрутку и делаю глубокую затяжку. Легкие обжигает, и я захожусь ужасным кашлем. Сладковатый, тяжелый дым. Трава. Этот запах я помнил с детства.

— Ужас какой, — выдыхаю я сквозь слёзы.

— Кстати, насчёт баб, — Барри забирает сигарету. — Тут за углом отеля их целая орава крутится. Они знают, что здесь полно смертников с деньгами. Дерут много, но финансирование от мэрии покрывает всё, так что деньги — это не наша проблема. Я себе вчера уже одну присмотрел.

— А разве заказать себе женщину — это не нарушение прав? — удивился я.

— Так это так же, как и везде? — расхохотался Барри. — Нельзя, но если очень сильно хочется, то можно.

— Тогда ты тоже закроешь один свой пункт. Еда и алкоголь тут тоже на каждом шагу, а вот траву ты где достал?

— Я всегда умел вертеться, — подмигивает мне он. — Мать покойная говорила: во мне энергии на троих, её бы в мирное русло. Не вышло, увы.

— Ты за травку в лагерь попал?

— Не, драка глупая была, — отмахнулся Барри. — Парня одного зарезали, а повесили на меня. Я не убивал. Честно. А курить уже на рудниках начал.

— А я думал, ты из-за наркотиков.

— Хм… а я-то думал.

— А ты?

— А я вот как раз-таки из-за них.

— Да ладно?!

— Мне было одиннадцать. Разносил дозы по квартирам.

— Не от хорошей жизни, надо полагать.

— Надо полагать.

Мне нравится, что Барри не лезет в душу. Он относился к своей — ну, и к моей — участи с поразительным, спокойным цинизмом. Уже второй раз жалею, что не дружил с ним в лагере.

Барри поднимается со стула:

— Ладно, браток. Думай над своим списком. А я погнал, у меня на сегодня по плану парашют. Если что, мой номер двести тридцать четыре. Но я, скорее всего, буду поздно. И не один.