Семь дней Жизни

Девушка неестественно всхлипывает и наклоняется назад, я инстинктивно дергаюсь, пытаясь подхватить её, но мне это не удается. Она падает на землю, ее глаза широко раскрыты… Я смотрю сначала на нее, потом на надзирателей. Один из них медленно опускает ружье. Не думаю, что пуля предназначалась именно этой девушке, скорее всего, он просто стрелял на поражение в темноту.

— Что за херня здесь происходит?! — старший конвойный со всей силы рванул меня за грудки, встряхивая.

— Она… она напала на меня, — заикаясь, пытаюсь придумать правдоподобную историю, хотя и знаю, что это все бесполезно.

— Комендантский час! — рычит он, тыча дулом ружья мне в подбородок. — Почему ты на улице?!

— Простите… я…

— Заткнись! — мужчина не дает мне ответить. — За нарушение комендантского часа полагается расстрел. Пошёл!

На секунду я закрываю глаза. Всё произошло так быстро. Я надеялся продержаться хотя бы пару дней, но ловушка захлопнулась в первый же вечер. За какие-то двое суток всё, что я строил восемь лет, рухнуло в прах.

Кажется, Сэт снова выиграл спор.

Часть II. Семь дней. Глава 1

Безвыходных ситуаций не бывает — в конце концов, можно просто умереть.

Солнечный свет заставляет открыть глаза, я дергаюсь и тут же морщусь от боли. Приходится осторожно прощупать пальцами свою шею. Зубы той безумной девчонки впились очень глубоко. Вся левая сторона затылка и плечо затекли, а любое движение головой отдает тупой, ноющей болью. Но я все-таки приподнимаюсь и оглядываю помещение. Обычный лагерный изолятор. На земляном полу валяется мусор, стены сплошь покрыты царапинами и въевшимися в штукатурку рисунками. Не мастера рисовали, а такие же смертники, как я. Ночью, когда меня в наручниках затолкнули сюда и оставили одного, я стал ожидать, чего угодно: удара прикладом в затылок, быстрого суда на месте, пули. Но время шло, а за мной так никто и не пришел. Тогда я сел на деревянную лавку, и мой вымотанный мозг просто отключился.

Сейчас уже явно утро, и не раннее. Немного удивляет то, что меня никто не тревожил так долго. Может, про меня вообще забыли?

Ответ пришёл через минуту. В замке со скрежетом повернулся ключ, дверь тяжело подалась, и на пороге возник конвойный. Он не смотрит на меня, выполняет все действия машинально. Видимо, уже привык сопровождать провинившихся.

— На выход.

Куда? На смерть.

Перед глазами мгновенно вспыхивает картинка: глухая кирпичная стена, усыпанная выбоинами от старых пуль, шеренга расплывчатых фигур с ружьями, черные стволы смотрят на меня в упор. Сухой треск выстрелов, раскалённый свинец, пробивающий грудную клетку, вспышка боли и долгое, бесконечное падение в грязь.

Ледяной пот проступает на моей коже. Абсолютно пустой желудок судорожно сжался спазмом, к горлу подкатывает тошнота. Я выставляю руку, цепляясь пальцами за шершавую стену коридора.

Конвойный не торопит меня, он безразлично наблюдает за тем, как я сгибаюсь пополам. Внутренности сводит сухими позывами. Убедившись, что пачкать пол я не буду, мужчина скупо бросает:

— Двигай.

Я делаю глубокий, рваный вдох. Надо успокоиться. Надо успокоиться. Но мои ноги дрожат, а в ушах молотом стучит пульс. Меня сейчас убьют, но что самое паршивое — я это заслужил.

Охранник молча указывает мне на очередную дверь, в которую я и захожу, и в этот же момент цепенею. Это кабинет начальника лагеря Ларса Вата. У стены стоит бордовый диван, чуть поодаль несколько шкафов, а посередине находится большой деревянный стол, за которым восседает сам Ват — тощий человек с крючковатым, как у грифона, носом и маленькими, въедливыми глазками за круглыми стёклами очков. Я уже видел его раньше, и его предшественника тоже. Все они были одинаковые. И всем им очень не нравилось возиться с заключенными.

Ларс Ват хищно смотрит на меня. Перед ним лежит картонная папка. Приглядевшись, мне все же удается разобрать выведенные чернилами буквы: «Хэл Николсон». Это мое досье.

— Садись, — приказывает Ларс мне, я поспешно опускаюсь на край жесткого стула. — Значит, это ты травишь людей в северных бараках?

— Получается, что я, сэр, — мой голос дрожит. Но оправдываться бессмысленно. Если бы верхушка не контролировала поставки Мэилса от и до, они бы не знали, что именно я нёс вчера в карманах, ведь никаких наркотиков у меня с собой уже не было.

— В двенадцать лет попался за наркоту. Помещён в лагерь, но даже здесь продолжил гнуть своё, — Ват хищно прищурился, перелистывая пожелтевшие страницы моего дела. — Драки, нарушающие режим разговоры… Я долго закрывал глаза. Но то, что ты устроил ночью, — это уже перебор. Из-за дряни, которую ты разносил, девица взбесилась. Её пришлось застрелить, чтобы спасти твою жалкую шкуру.

Он скользнул холодным взглядом по моей окровавленной шее и наигранно, с тяжким вздохом, качнул головой. Петля затянулась: они не просто убивали меня, они аккуратно подводили мою смерть под «законную» базу.

— Очень жаль, но ничего не поделаешь, и ты сам выбрал свой путь. Знаешь фразу: «Каждый сам кузнец своей судьбы»?

Мне безумно хочется кричать, хочется плюнуть в эту сытую, гладкую рожу, высказать всё, что думаю и про Мэилса, и про этот дурацкий порошок, и про то, что мне не оставили чертова выбора!

Но я молчу.

Восемь лет рабского вдалбливания лагерного устава сделали своё дело: я слишком труслив, чтобы взбунтоваться даже за минуту до смерти.

Ват с сухим щелчком шлёпнул на досье красный штамп и отбросил папку на край стола. Там, в стопке предназначенных к списанию дел, я успеваю разглядеть ещё одно имя: «Барри Валиус». Вот мы и по одну сторону, Барри.

— Уведите.

Этот разговор занял ровно три минуты. А чего я ожидал? Полного разъяснения происходящего?

По обе стороны от меня мгновенно выросли конвойные. Я так подавлен, что даже не заметил, когда они вошли, или они сразу были в кабинете? Мне с трудом удается подняться, раненое плечо ноет с новой силой, и я еле сдерживаю подступающие к глазам дурацкие, позорные слёзы.

Но в тот момент, когда меня уже поворачивают к выходу, дверь кабинета резко распахивается, и я сталкиваюсь лицом к лицу с молодой женщиной. Я застываю, неприлично вытаращив на нее глаза. За восемь лет в лагере я и забыл, как выглядят женщины из того мира. В нашем лагере тоже есть представительницы прекрасного пола. Сюда они попадают все еще похожие на самих себя, но буквально через месяц их уже очень трудно отличить от мужчин. Носить длинные волосы очень жарко, да и неудобно, поэтому обычно их отстригают в первую же неделю. Не знаю, почему у той сумасшедшей девушки все еще были волосы - быть может, она попала сюда совсем недавно. Позже лицо покрывается грязью и сажей, которая просто впитывается в кожу, поэтому даже когда умоешься, цвет лица все равно остается пепельно-серым, ну и поведение тоже меняется. В лагере нельзя быть слабым полом, здесь никто этого не признает: не можешь выполнять работу - тебя убьют, и неважно, мужик ты или женщина. А эта женщина… На ней были отглаженные серые брюки, белая блузка, безупречно уложенные волосы, а от кожи пахло лёгким цветочным парфюмом. Насыщенный цвет красной помады на ее губах казался в этих серых стенах невероятным, инопланетным пятном.

Она мельком оглядела мою помятую фигуру, задержав взгляд на окровавленной шее, а затем неожиданно тепло улыбнулась, протягивая мне изящную кисть с аккуратным маникюром:

— Аманда Селс. Департамент юстиции, комиссия по правам осужденных.

Рот у меня закрывается и вновь открывается от удивления. Смотрю на ее белоснежную ладонь, но дотронуться своей грязной, испачканной кровью рукой так и не решаюсь. Не буду.

Аманда ничуть не смущается. Опустив руку, она обращается к Вату:

— Почему дело Николсона не было передано в реестр? Я должна оформить документы на его транспортировку в город.

Что? Какая еще транспортировка?

Ларс Ват недовольно кривится, и на его висках вздуваются вены:

— Это особый случай, госпожа Селс. Парень распространял токсичные препараты внутри лагеря. У нас на этот счёт прямая директива…

— Это не имеет значения, — отрезает она. — Закон «Семи дней» распространяется на любые категории тяжких преступлений. Включая распространение.

Вот черт! Семь дней, я совершенно забыл о них!

— Парень и так засиделся на этом свете, — процедил Ват сквозь зубы.

— Вы оспариваете регламент? — в голосе Аманды звякнула сталь.

— Что вы! Боже упаси. Делайте, что хотите. Вам нужны документы? Сейчас я их подготовлю, — перед представителем высшей власти Ларс бессилен.

Конвойные выводят меня в коридор, и мы встаем у окна, дожидаясь завершения бумажной волокиты. Я прислоняюсь затылком к холодному стеклу, чувствуя, как шея горит огнём. Один из охранников хмыкнул, качнув автоматом:

— Повезло тебе, парень. Целую неделю будешь отрываться на всю катушку.

— Чего мелешь, Фред? — не согласился второй, затягиваясь папиросой. — Жить семь дней с детонатором в заднице и знать, что ровно через неделю тебя усыпят, как паршивую собаку? Да это же чистая пытка!

— Зато походит человеком. Пожрёт от пуза, в чистой постели поспит, с бабами потрахается.

— А толку? Каждую ночь просыпаться в холодном поту и молиться, чтобы завтра не наступало? Лучше уж сразу пулю в затылок — и дело с концом.

— Это приятный бонус. Многие заключенные никогда не получат даже его: умрут где-нибудь в рудниках, и все.

— И им очень повезет.

Охранники спорили и спорили, а я стоял между ними, слушая их сухие, будничные голоса, которые озвучивали ровно то, что разрывало меня изнутри.

С одной стороны, семь дней ожидания собственной казни казались изощрённым адом. С другой… Смерть, только что стоявшая у меня за спиной, отступила на целую неделю. Семь дней жизни. Полноценной, настоящей жизни за пределами этого проклятого колючего забора. Впервые за восемь лет я смогу просто увидеть город.

Сейчас этот закон не кажется мне пыткой. Как быстро меняется мое мнение, стоит только поменять ситуацию и обстановку.

Дверь кабинета открывается, и из кабинета уверенной походкой выходит Аманда, в руках она держит нужные ей документы. Она снова мило улыбается мне, совершенно искренне, будто перед ней стоял не заключенный смертник, а обычный свободный человек.

— Всё в порядке, Хэл. Идем, нас уже ожидает машина.

Глава 2

Мы выходим через служебный ход административного корпуса во внешний двор. У крыльца на асфальтированной площадке нас и правда уже ждет чёрный седан. В салоне находятся двое: водитель в строгой форме и массивный, плечистый мужчина на заднем сиденье. Охранник из администрации суховато указывает мне на открытую заднюю дверь, и я осторожно сажусь на мягкое кожаное кресло рядом с громилой. Аманда садится вперед.

Мои запястья всё ещё сжимают стальные браслеты. Со стороны я, наверное, кажусь опасным рецидивистом. Ведь этот громила, наверняка, для безопасности остальных, охраняет их от меня. Эта мысль неожиданно вызывает на моем лице нервную, почти истерическую ухмылку.

Машина плавно тронулась, миновала внутреннюю территорию и подкатила к массивным главным воротам КПП. Там мы застряли на пару минут: дежурный офицер долго изучал документы Аманды, сверял моё лицо с фотографией в досье и, наконец, подал знак. Тяжёлые металлические створки с лязгом и гулом разошлись в стороны.

Только когда авто подпрыгнуло на стыке плит, и мы окончательно выехали за пределы внешнего забора, дикий застарелый страх внутри меня начал понемногу отступать. Я каким-то чудом остался жив. Ненадолго, но именно в данную минуту я все еще могу дышать.

Аманда оглядывается на меня с переднего сиденья:

— Ознакомлю тебя с протоколом, Хэл. Пока на тебе нет чипа, правила просты: от меня не отходить дальше, чем на шаг, с посторонними в контакт не вступать, ничего руками не трогать. Любое твое неповиновение будет считаться за правонарушением.

— Чипирование?.. — я пробую новое слово, смутно понимаю, что это такое, но хочется узнать поподробнее.

— Вживление идентификатора в твое тело, — ровно поясняет Аманда. — Как только твой чип активизируют, ты получишь свободный режим на все семь дней.

Я сглатываю. Мне вдруг сильно захотелось вернуться на поле. Втыкать лопату в сухую грязь казалось куда понятнее, чем впускать в своё тело какую-то электронную дрянь.

— Я изучила твоё досье, если честно, хватило пяти минут, — продолжала Аманда, пока пейзаж за окном мелькал бесконечными полями. — Ты загремел в лагерь ребёнком. Городская инфраструктура может стать для тебя шоком. Мой совет: сиди в отеле. Там есть всё для комфортного доживания. Не ищи проблем на улице.

Все ее слова проходят мимо меня. Не понимаю, что она хочет до меня донести, но слово «доживание» мерзким камнем ложится мне на сердце.

Через час машина затормозила на гладком бетонированном поле. За это время Аманда успевает мне надоесть: она говорит и говорит о каких-то непонятных мне вещах, приводит какие-то факты, рассказывает, как проводят свои Семь Дней другие заключенные. Из ее рассказа я понимаю, что другие предпочитают пить спиртное всю неделю. Я их не виню, наверное, только алкоголь может заглушить дурацкое чувство безысходности, которое уже начинает нависать и надо мной.

Мы выходим на улицу, и я не верю своим глазам. Передо мной стоит настоящий самолет. Он небольшой, метров двадцать в длину, с хищно загнутыми крыльями. Возле трапа стоит мужчина в штатном черном костюме, Аманда подходит к нему, и пару минут они о чем-то оживленно беседуют. Я не слышу их разговор, но он явно обо мне, так как несколько раз мужчина кивает в мою сторону. Вскоре Аманда машет рукой, и громила подталкивает меня к металлическому трапу.

Внутри салона находится несколько пассажирских кресел. Мой охранник усаживает меня у иллюминатора, а сам садится рядом. Аманда и мужчина в костюме занимают места перед нами.

— Точное время 12:36. В город мы прибудем через час, — говорит Аманда, и, наверное, эта информация предназначена для меня, но она мне не особо интересна. Самолет дёргается, ревет моторами и выруливает на взлетную полосу. Внутри всё сжимается, впервые это не от страха, а от детского, дикого восторга. В порыве этого нового для меня чувства я прижимаюсь лицом к стеклу иллюминатора и начинаю улыбаться, когда самолет отрывается от земли.

Выше… выше… выше…

Нас окружила бездонная, слепящая синева. Внизу крошечными лоскутами проносились сухие степи, рваные лесные массивы, ниточки рек и серые жилы автодорог. Глядя на все это, я на миг забываю про всё на свете, забываю про Сэта, который остался в лагере, забываю о подставе Мэилса, забываю живые глаза той мертвой девушки и о наручниках на своих запястьях... забываю, что жить мне остается всего семь дней.

Какое-то время мы летим ровно, но вскоре начинаем снижаться. К этому моменту я так свыкся с чувством полета, что немного теряюсь, когда вновь оказываюсь на земле. Надо запомнить, что оказывается, я очень люблю летать на самолетах.

В тонированном фургоне меня доставляют в больницу. То, что это здание является больницей, я понимаю, только оказавшись внутри. То там, то здесь мелькают люди в белых халатах. Меня хотят завести в лифт, но я резко останавливаюсь и поворачиваюсь к Аманде:

— Мне нужно в туалет. — И это правда, мой мочевой пузырь переполнен, еще немного и случится непоправимое. В лагере никто за этим особо не следил; да, у нас были места для облегчения, но мало кто добирался до них. Ведь намного легче спустить штаны за углом соседнего здания. Но здесь за такое явно могут пристрелить на месте.

Аманда досадно морщится, глядя на уходящий лифт. Ей, наверное, не терпится избавиться от меня. Да я бы и сам никогда не осмелился попросить о чем-либо кого-то из этих людей, но это же не моя прихоть, а нормальная физиологическая потребность организма.

Женщина все же кивает громиле и мужчине в штатном, и мы вчетвером движемся дальше по коридору. Надеюсь, хоть в минуту облегчения меня оставят одного. В мужской туалет Аманда, слава Богу, не идет, а эти двое запираются туда вместе со мной. Громила указывает на свободную кабинку, в которую я тут же спешу. Белый фаянсовый унитаз и рулон мягкой бумаги вызывают в моей памяти смутные, полузабытые картинки из далекого детства…

Врач осматривает меня целую вечность. Мерит давление, берет кровь из вены, делает рентген и другие процедуры, при этом он постоянно недовольно цокает языком. Ему очень не нравится прикасаться к моей коже. Ну да, я грязный, потный и вонючий, но а как еще должен выглядеть человек, который нормально не мылся около восьми лет? Еще доктор меня боится, даже несмотря на то, что на мне все еще находятся наручники, а в паре метрах от нас стоят громила и Аманда.

Когда процедуры закончены, осмеливаюсь спросить:

— Зачем все это?

— Вас, молодой человек, отправляют к людям, вы не должны болеть какими-либо заразными заболеваниями.

Это вполне логично, и я с этим согласен. Доктор качает головой и говорит, что я немного истощен, но вполне здоров, чтобы спокойно прожить еще неделю. Это не может не радовать.

— Теперь чипирование, — врач вытаскивает из металлического сейфа тяжелый шприц с толстой длинной иглой. На её конце виднеется небольшое утолщение.

Я нервно дергаюсь назад. Нет. Вот этого я точно не хочу. Испуганно смотрю на Аманду, но она утвердительно кивает.

— Вот здесь, — указывает доктор на кончик иглы, — находится микрочип, и сейчас я введу его вам в глаз.

— В глаз? — я подскакиваю со стула, похолодев от ужаса.

Врач хмурится, и ко мне тут же подходит громила, но он не спешит скручивать мне руки, просто стоит рядом.

— Да. Раньше чип вживлялся под кожу, но люди стали вырезать его, пытаясь спастись от…, - доктор запинается, — от неизбежного, тогда и было решено помещать его в глаз. Согласитесь, вырезать себе глаз не так просто, как вырезать мышцу на руке?

У меня пересыхает во рту. А вырезать мышцу просто? Я бы точно не смог сделать ни того, ни другого. Люди вырезали себе чип, но зачем? Я вообще не понимаю, что это такое?

— Зачем он вообще нужен? — бормочу я, чувствуя, как мои ладони становятся мокрыми.

— На нём вся твоя личность, — объясняет Аманда. — В городе нет наличных денег или бумаг. Чип содержит твои биометрические данные, временный банковский счет с выделенным лимитом и GPS-маяк. Система сканирует его автоматически, где бы ты ни находился, — она замолкает, но тут же добавляет, — так что чип просто необходим.

И как я только раньше жил без него? Но меня не спрашивают, хочу ли я, чтобы в мой глаз поместили микрочип-маячок или нет? Приходится молча сесть на кушетку.

— Примите горизонтальное положение, — делаю так, как велит врач. Хочется просто закрыть глаза, но это невозможно. Громила-охранник навалился мне на грудь всей своей тушей, намертво зафиксировав плечи и голову. Я не могу даже нормально вдохнуть.

— Пациент против воли может дернуться, поэтому так будет безопаснее, — говорит Аманда. Она совершенно спокойно смотрит, как врач подносит шприц к моему правому глазу.

— Смотрите в одну точку и не двигайтесь, — да громила так навалился на меня, что при всем желании я не смогу даже пальцем пошевелить.

Сердце бешено стучит, его стук гулко отдается в моей голове. Острие стальной иглы зависло в миллиметре от моего зрачка. И я вижу этот микрочип. Он малюсенький и практически бесцветный. Но я все равно не хочу, чтобы он был внутри моего глаза.

Резкий укол, ощущение такое, словно под веко засадили раскаленную песчинку. Я жмурюсь, из глаза градом текут слезы вперемешку с глазной жидкостью.

— Готово, — доктор с удовлетворением швырнул использованный шприц в контейнер для отходов. Громила слезает с меня, и я судорожно заглатываю воздух, борясь с накатившим приступом тошноты. Глаз немилосердно колет, будто под веко попала сухая мошка.

— Ну вот и все, — Аманда подходит ближе, достает из сумочки ключ и быстро отстегивает наручники.

Услышав щелчок, на меня тут же накатывает волна изумления; наверное, то же самое чувствует собака, когда ее спускают с поводка.

Я свободен? Но нет, никакой свободы не было. Просто они больше не боятся, что я могу убежать, ведь внутри меня находится их маленькая электронная штучка.

— Осталось только обсудить с тобой некоторые детали и отвезти в отель.

Глава 3

Я смотрю на улицу сквозь слегка затемнённое стекло машины. Там люди. Не те истощённые, выжатые досуха тени, что окружали меня в лагере, а настоящие живые люди. На них надета чистая, красивая одежда, они улыбаются, о чём-то смеются, разговаривают по телефону, сидят за открытыми столиками ресторанов, неторопливо потягивая напитки из красивых бокалов. Когда-то в этом городе жил и я. Но это было настолько давно, что память выдавала лишь редкие, тусклые обрывки: облупленный фасад школы, шумная улица, тень от старого тополя у дома…

Когда машина замерла на светофоре, я невольно вжимаюсь в мягкую кожу сиденья. Мне кажется, что любой прохожий может сейчас бросить взгляд в окно и мгновенно распознать во мне грязного заключенного. Не хочу, чтобы кто-нибудь меня видел. Я все еще не похож на них.

В руках я сжимаю папку с плотными листами. Аманда не поленилась зачитать мне правила вслух, но перед уходом в больнице вручила этот распечатанный свод: «Заучи, Хэл. Незнание закона не освобождает от ответственности».

Я бегло пробежал глазами по строчкам. К счастью, правил было не так уж много.

Запрещено:

1. Нарушать общественные законы и правила поведения.

Ну, с этим всё понятно. На этом держится любой порядок. Или, по крайней мере, его видимость.

2. Общаться с родственниками и знакомыми, имевшимися до заключения.

Это странный пункт. Казалось бы, перед смертью человеку логично дать проститься с близкими. Впрочем, какая разница? У меня всё равно не осталось никого, кого бы я хотел увидеть.

3. Посещать правительственные учреждения (суды, администрацию, мэрию, юридические бюро).

А что там может забыть заключенный-смертник? Попробовать нанять себе адвоката?

4. Приближаться к аэропортам, вокзалам и транспортным узлам.

5. Общаться с журналистами, давать интервью и разглашать любые сведения о Лагере.

6. Публиковать материалы в газетах, журналах и цифровых медиа.

7. Выступать по радио и телевидению.

8. Пытаться связаться с кем-либо из узников или персонала Лагеря.

9. Приобретать, хранить или носить любое оружие.

10. Находиться за пределами Отеля с 00:00 до 06:00.

Прогулки под ночным небом отменяются. Режим есть режим.

11. Привлекать общественное внимание (устраивать митинги, акции протеста, публичные выступления).

Любое нарушение аннулирует статус «Семи дней», и приговор исполняется немедленно.

Разрешено:

1. Пользоваться всеми сервисами и услугами Отеля.

2. Посещать открытые общественные места: рестораны, клубы, кинотеатры, парки.

3. При необходимости приобретать и принимать психоактивные вещества (ТОЛЬКО на территории Отеля).

4. Пользоваться услугами эскорта и публичных женщин (ТОЛЬКО на территории Отеля).

5. Посещать полицейские участки и медицинские учреждения при экстренной необходимости.

6. Собираться с другими семидневниками в общественных зонах Отеля (в номере одновременно может находиться не более трёх человек).

Почему именно трёх? Мне это непонятно.

7. Смотреть ТВ-новости, развлекательные передачи и кино.

8. Пользоваться сетью Интернет (ТОЛЬКО на территории Отеля).

Машина останавливается, и через минуту я оказываюсь на улице. Вот это да! Передо мной возвышается монолитное десятиэтажное здание. Фасад из грязно-медной облицовки прекрасно сочетается с тёмно-серыми плитами и строгими колоннами, обрамлявшими парадный вход. Стеклянные двери на первом этаже отражают блеск уличных фонарей, а на самом верху строения ярко светится огромная красная цифра «7».