Сириус. Машина опоздания

Он был высокий, сутулый, худой до костей, а лица его я толком не разглядела в темноте — помню только, что оно было усталым и каким-то не отсюда, будто и не лицо вовсе. Двигался он плавно, без единого лишнего жеста. Он положил мне на стол металлический пенал и сказал — голосом ровным, как из хорошего динамика: «Отдай это Николасу, когда он вернётся».

Я ответила, что мой брат четыре года как пропал вместе со своим кораблём и, скорее всего, погиб. Он посмотрел на меня спокойно и сказал странную вещь, которую я запомнила навсегда, слово в слово: «Время украдёт его у вас, но и вернёт. Просто позже». И ушёл в темноту.

Тогда я решила, что это сумасшедший. Мир был цел, брат был мёртв, а по бункеру ходят призраки и оставляют пеналы. Через месяц мир перестал быть целым. А ещё через семь лет мёртвый брат спустился с неба на грозовом фронте и обнял меня на дне высохшего водохранилища. И я поняла, что единственным нормальным человеком в ту летнюю ночь была не я. Это был он, тот призрак. Он один во всём мире знал, что происходит и что произойдёт. И он оставил моему брату письмо — как оставляют завещание, точно зная день собственной и чужой смерти.

Я хранила пенал семь лет, в сейфе, рядом с пустой гильзой батареи Гималаев и нарядом на «Бастион-три». Гильза и пенал были реликвии: одна — память о том, как мы напрасно воевали, второй — обещание, что кто-то знал выход. Наряд был третьим и не был реликвией.

Я не открывала пенал. На нём значилось, что открыть его должен Николас, и я, полковник, привыкла выполнять то, что написано в приказе, даже если приказ отдал призрак.

И вот он вернулся, мой младший брат, командир корабля-ковчега, и я отдала ему обе реликвии сразу: гильзу — в рассказе, пенал — в руки. Гильзу — чтобы он знал, как мы держались.

Глава 9. Эвакуация

Возвращаюсь к своему рассказу — потому что дальше решения принимал я, и отвечать за них мне.

Решение уйти с Земли обсуждали недолго; спорить было не с чем. Планета не могла прокормить и защитить даже те неполные два миллиона, что на ней остались. Почвы отравлены на поколения вперёд, климат сорван ударами, половина гидропонных узлов работала на честном слове и запасах, которым виден был конец.

А над головой, в точке Эль-два, висело терпеливое стеклянное семя и слушало, не заговорит ли Земля снова, чтобы прополоть грядку ещё раз. Оставаться означало медленно вымирать в темноте, уменьшаясь поколение за поколением, пока последний человек не погасит последнюю лампу.

«Сириус» с его криомодулями на полтора миллиона мест, с заводами, госпиталями, гидропоникой и — главное — с двигателями был единственным будущим, у которого оставался шанс выжить.

Объединённый совет собирали пять недель. Вызовы ушли медью по тем линиям, что были, и курьерами по тем направлениям, где меди не было; ближние командиры добрались за неделю, дальние шли месяц, двое не дошли вовсе, и до сих пор неизвестно, где они легли.

Собрались в старом зале погрузки под горой, где до войны разворачивались составы: бетонный свод, рельсы в полу, лампы на времянках. Сорок командиров узлов, при них штабы, при штабах телеграфисты — всего человек триста.

Рассаживались они долго. Семь лет эти люди жили по норам и разговаривали друг с другом точками и тире. Теперь они сидели в одном помещении, и им было физически трудно: отвыкли от эха, от чужого дыхания рядом, от того, что на тебя смотрят сорок пар глаз сразу. Кто-то держался у стены, поближе к выходу. Кто-то первые полчаса просто молчал и слушал, как гудит зал.

— Мы строили его, чтобы найти человечеству новый дом, — сказал я. — Мы не думали, что к нашему возвращению эта формулировка станет буквальной.

Возражения были, и все они разбились об один вопрос: а что вы предлагаете взамен? Остаться и ждать милости сторожа? Уходить решили сорок узлов из сорока.

Потом поднялся полковник Ито — второй из уцелевших старших офицеров сектора — и задал вопрос, ради которого, как выяснилось, все и съехались.

— Полтора миллиона мест, — сказал он. — Нас под скалами миллион девятьсот с чем-то. По какому списку, капитан?

Я ждал этого вопроса и приготовил на него хороший ответ. Хороший ответ не продержался и двадцати минут.

Первой его сломала Крамер. Мой старпом разложила на столе четыре листа, отпечатанных ещё на борту, и не подняла от них глаз ни разу.

— Криомодули — это не трюм, — сказала она. — Это город, который через тридцать лет должен проснуться и заработать. Ему нужны реакторщики, криотехники, врачи, гидропонщики, ремонтники, учителя. Если вы наберёте полтора миллиона по жребию, я привезу к чужой звезде полтора миллиона спящих и слишком мало тех, кто умеет их разбудить, накормить и вылечить. Это не мнение, это таблица. Вот она.

— Списки по специальности разорвут семьи, — сказал я. — Мы поднимем сварщика и оставим внизу его мать.

— Разорвут, — согласилась Крамер. — И я готова это подписать.

Зал промолчал.

Дальше встал Ланге и объявил залу вторую новость, которой не ждал никто, включая меня.

— Есть медицинский предел, — сказал главный инженер. — Криокамера берёт не всякого. Беременные — нет. Дети до полугода — нет. Тяжёлые сердечники, некоторые импланты, несколько десятков диагнозов помельче — нет. По довоенной статистике таких семь процентов. По нынешним людям, которые семь лет ели дрянь и дышали пылью, я закладываю двенадцать.

— Двенадцать процентов, — сказал кто-то в зале раньше, чем сосчитал я. — Это двести с лишним тысяч человек.

— Двести тридцать тысяч, — подтвердил Ланге. — И бодрствующими их везти нельзя. Жилые ярусы рассчитаны на двести с небольшим тысяч, но замкнутый цикл — вода, воздух, гидропоника — держит пятнадцать тысяч экипажа, и это его потолок. Законсервированные контуры развернуть можно: оранжереи верхних ярусов, второй водооборот, регенерацию. Только это не месяцы, профессор, это годы перестройки, и вести её надо на спокойном ходу, имея руки и время. У нас нет ни рук, ни времени. Я могу поселить на ярусах кого угодно на неделю. Я не могу кормить их тридцать лет.

— То есть их нельзя взять вовсе, — сказал Ито.

— Никого из них, — сказал Ланге. — Это не список. Это медицина.

Двести тридцать тысяч человек, и виноватого искать было негде.

Асгейрссон тут же потребовал занести в протокол, что двенадцать процентов — оценка, а не измерение, и что ошибка в обе стороны может достигать трети. Его попросили не мешать. Он не сел и не замолчал.

— Я мешаю затем, — сказал он, — что если процент окажется выше, резать списки будут уже не здесь, при лампах, а на площадках, при погрузке. Здесь это цифры. Там это будет происходить между людьми.

Он оказался прав, и я помню, что тогда попросил его сесть.

Мой хороший ответ выглядел так: единый список, составленный на борту. Машина, вводные, никаких знакомств, никаких имён — только квалификация, возраст, состояние здоровья и семейные связи в заданных весах. Справедливость, которую нельзя купить и нельзя выпросить, потому что просить некого.

Ито слушал меня внимательно, а потом сказал:

— Ваш список будет справедливым. Его никто не выполнит.

— Поясните.

— У трапа будет стоять мой сержант, — сказал Ито. — Не ваша машина. Ему подадут бумагу с фамилиями, которые он не выбирал, и он будет по этой бумаге отказывать людям, с которыми семь лет сидел под одной скалой. Он не сможет. Я на его месте тоже не смогу. Дайте узлам квоту — цифру, только цифру. Имена мы найдём сами. Тогда это будет наша вина, а не ваша, и мы её унесём с собой или оставим здесь, но она будет наша.

Голосовали поднятием руки, при лампах. Тридцать восемь из сорока за предложение Ито, с поправкой Крамер: каждый узел сначала закрывает специальную квоту по её таблице, остальное — по своему усмотрению и под свою подпись.

Я голосовал против. Это было первое решение похода, которое принял не я, и я поднял руку вместе с меньшинством и в меньшинстве остался.

Вечером Крамер нашла меня в штабной комнате, где я сидел над её таблицей и пытался понять, в какой момент упустил зал.

— Вы считаете, я вас подставила, — сказала она.

— Я считаю, что вы были правы. Это хуже.

Она села напротив, и я в первый и последний раз услышал от неё что-то не по делу.

— Я один раз уже это делала, капитан. Полевой госпиталь, борт на двадцать два места, раненых сорок один. Врач мне сказал: берите тех, кто долетит. Я взяла тех, кто долетит.

Она помолчала.

— Это называется сортировка. Её всегда кто-то делает. Кто-то смотрит в таблицу, кто-то в лицо. Я смотрю в таблицу. Чище я от этого не стала.

Эвакуация заняла семь месяцев, и тяжелее у меня в жизни работы не было. Всю жизнь я считал грузы. Тут пришлось выбирать, кому жить. Полтора миллиона человек надо было поднять с поверхности на орбиту незаметно для сторожа, который убивал за один сигнал.

«Сириус» не мог сесть; всё держалось на челноках. Мы собрали в один кулак всё, что летало: наши три тяжёлых транспорта и авиакрыло, плюс каждый уцелевший поверхностный челнок сорока узлов — латаные, довоенные машины, вытащенные из шахт и капониров, где их семь лет прятали именно на этот случай, сами не зная на какой.

Танака рассчитывала графики стартов не по баллистике, а по картам погоды: подниматься можно было только в грозовых фронтах и только на дневной стороне, прячась в атмосферном шуме и слепящем свете.

Сингх держал дежурное звено у самой кромки атмосферы. Асгейрссон со сменами круглосуточно следил за веретеном у Эль-два: стоило иглам шевельнуться резче обычного — и все старты по всей планете замирали, иногда на сутки, иногда на недели.

На второй месяц я спустился на грунт сам.

С орбиты эвакуация выглядела прилично: столбики стартов, кривая поднятых, зелёные и жёлтые окна погоды, сводка Крамер в восемь утра. Я подписывал эту сводку каждый день и постепенно перестал понимать, что именно подписываю.

Площадка узла «Карпаты-четыре» лежала в ложбине между двумя отрогами, под низким набухшим небом. Очередь начиналась от края расчищенного круга и уходила в лес — не толпа, а именно очередь, с интервалами, с водоносами, с фонарями на шестах через каждые двадцать шагов. Люди устроились на своих двенадцати килограммах. Кто-то спал сидя. Пахло мокрой глиной и хлоркой.

Перед трапом стояли три стола. Порядок придумала Крамер ещё на борту, и он оказался единственно возможным, поэтому его повторили на всех сорока узлах.

За первым сверяли фамилию со списком. За вторым взвешивали вещи: двенадцать килограммов на человека, лишнее — в отвал за третьим фонарём; к четвёртому месяцу отвалы у площадок были выше человеческого роста и состояли в основном из книг и посуды. За третьим столом сидел врач.

О первых двух столах в очереди говорили. О третьем не говорил никто.

Тобиас Рейн, пятьдесят один год, слесарь-наладчик ремонтной бригады узла, дошёл до третьего стола в четвёртом часу дня. Жена и дочь прошли за пятнадцать минут до него и ждали у трапа, и дочь всё оглядывалась.

Врач площадки — её звали Хельга Сунд, и она сидела за этим столом одиннадцатую смену подряд — посмотрела карточку, потом Рейна, потом опять карточку и не сказала ничего нового, потому что нового не было: отметка узлового врача стояла там ещё с первого месяца.

Он знал о ней. И всё равно отстоял очередь целиком, трое суток, чтобы дойти с ними до трапа.

— Я не спорю, — сказал он Сунд. — Я знаю. Я хотел довести.

Он сказал это тихо и повернулся идти, и вот тут я сделал то, чего делать не следовало: я вмешался.

Я отвёл Сунд на три шага в сторону.

— Что у него?

— Сердце.

Не то чтобы совсем плохое, но камера даёт нагрузку на входе и на выходе, и на выходе — вдвое; по нынешним таблицам это отказ. Я спросил, можно ли везти его бодрствующим. Она сказала, что это не к ней.

Луч до «Сириуса» шёл через ретранслятор на площадке, с задержкой в полторы секунды, и все полторы секунды я слышал, как за оцеплением гудит очередь.

— Ланге, — сказал я. — Один человек сверх пятнадцати тысяч. Один.

— Их двести тридцать тысяч, капитан. Первый из них стоит перед вами, и он вам понравился.

Я стоял на глине с трубкой в руке и не находил, что возразить.

— Понял, — сказал я. — Отбой.

Я вернулся и сказал Рейну то, что должен был сказать сразу и без луча. Он выслушал, кивнул и поблагодарил меня — за то, что я спустился и что нашёл время. Это было хуже любого проклятия, какое он мог придумать.

Потом он пошёл к трапу, обнял жену и дочь, сказал им что-то короткое и отступил за оцепление, и оцепление сомкнулось у него за спиной, и всё это заняло меньше минуты, потому что за ним шли другие.

Он не ушёл с площадки. Через неделю я увидел его фамилию в суточной сводке узла: старший разгрузочной команды. Он таскал ящики на той самой площадке ещё пять месяцев, пока было что таскать, и, думаю, потому, что отсюда ушла вверх его семья.

Дважды мы прошли по самому краю.

В четвёртый месяц старый грузовой челнок узла «Урал» пошёл с перегрузом из-под грозы над степью. Он надрывался на восходящем участке; в топливной магистрали лопнул шов, давление упало, и его аварийная автоматика — та самая, которую кто-то поленился отключить семь лет назад, потому что руки не дошли, — сделала ровно то, для чего её ставили. Она включила радиомаяк.

— Сигнал, — сказал вахтенный связист. — Внизу. Когерентный. Наш.

На посту у Асгейрссона поднялась вся смена. Иглы веретена у Эль-два встали разом, все, как встаёт шерсть на загривке, и стеклянное семя начало медленно поворачиваться вокруг оси, нащупывая.

— Пеленг берёт, — сказал Асгейрссон. — Ему нужно секунд сорок.

— Мбеки, направленный импульс на маяк, — сказал я. — Выжечь.

— Капитан. На этой машине автоматика посадки на одной шине с маяком. Мы можем сжечь ей управление. Там двести человек.

Я до сих пор считаю, что думал слишком долго. По записи прошло четыре секунды.

— Выжигайте.

Маяк проработал одиннадцать секунд. Одиннадцать секунд когерентного крика в мёртвом эфире планеты — и тишина.

Мы посадили всё, что было в воздухе, по всей планете, и четверо суток не дышали, глядя в экраны. Иглы опустились на третьи сутки.

Челнок с двумя сотнями людей дотянул до орбиты на ручном управлении: пилот вёл его по подсказкам, которые передавали фонарём с площадки, потому что радио было нельзя, и посадил в приёмный отсек с двумя процентами топлива в баках. Фамилию его я знаю и держу в отдельном списке, который вожу с собой.

Во второй раз всё было хуже — и по-другому.

На седьмой месяц, когда внизу оставалось меньше ста тысяч ещё не поднятых, сторожевой механизм у Юпитера исчез. Просто исчез из точки, которую занимал неподвижно четыре года, и подпространственный фон вздрогнул от свежего следа. След уходил наружу, прочь из системы, в ту же сторону, куда тянулись старые шрамы.

— Он ушёл докладывать, — сказал Асгейрссон, и в кают-компании стало очень тихо. — Не знаю, что он увидел или услышал за эти годы. Но «сторожа» не покидают пост просто так. Если один ушёл — значит, за нас уже что-то решили. И я бы не хотел знать что.

Мы так и не узнали — по крайней мере, в тот год и в тот перелёт. Куда ушёл юпитерианский «сторож» и кому понёс весть, осталось одним из вопросов, которые мы увезли с собой из мёртвой системы, не разгадав; и, признаться, чем дальше, тем меньше мне хотелось однажды получить на него ответ. Но это было потом. А тогда решали мы.

С этого дня я приказал ускориться, отбросив половину норм безопасности. Мы поднимали по тридцать тысяч человек в сутки.

Через час Крамер принесла приказ обратно ко мне, и лист был у неё в руке.

— Тридцать тысяч в сутки — это загрузка бортов сверх нормы на пятнадцать процентов и межстартовый интервал вдвое короче регламентного, — сказала она. — Машины довоенные, магистрали переварены в шахтах кустарно. Мы уже видели, что с ними бывает. Я прошу оставить хотя бы норму по массе.

— А я прошу поднять сто тысяч человек до того, как за нами придут, — сказал я. — Норму по массе снимаю. Ускорение утверждаю.

— Тогда занесите в журнал, что старпом возражала.

— Занесу.

Я занёс. Она была права, я был не прав, и расхлебали это другие — через три недели и на моих глазах.

Криотехники валились с ног, укладывая людей и запечатывая камеры, как соты; пять модулей — миллион пятьсот тысяч ячеек — заполнялись ярус за ярусом.

Приёмную палубу третьего модуля я увидел в тот день, когда мы впервые сделали тридцать тысяч.

Снизу их поднимали партиями по двести и по двести же вели дальше, по жёлтой разметке на палубе, потому что говорить в шлюзовой галерее было нельзя: там стоял ровный железный гул насосов, и голос в нём тонул. Люди шли и вертели головами. Почти никто из них никогда не видел корабля изнутри, а больше половины за семь лет не видели вообще ничего, кроме своего яруса.

Первое, что с ними делали наверху, — отбирали двенадцать килограммов.

Я не подумал об этом заранее. Крамер думала и сказала мне ещё в третий месяц, и я тогда не услышал, потому что был занят графиками. В камеру нельзя ничего. Совсем ничего: ни свёртка, ни книги, ни кольца — кольцо снимают тоже, потому что за тридцать лет меняется палец.

Значит, человек, который трое суток тащил под дождём двенадцать килограммов, отобранных из всей своей жизни, отдавал и их — за четыре шага до ячейки.

На этом Крамер стояла насмерть, и это была её лучшая работа за весь поход. Вещи принимали в нумерованные контейнеры, по секциям, под опись; номер контейнера писали человеку на запястье тем же химическим карандашом, каким внизу писали номер борта.

Ланге приходил ко мне снимать эту массу дважды. Во второй раз он принёс расчёт: четыре тысячи двести контейнеров, четырнадцать тысяч тонн, ноль полезной функции на всём протяжении перелёта.

— Они пришли с одним контейнером на человека, — сказала Крамер. — Им надо знать, что есть куда проснуться.

Ланге посмотрел на неё, сложил расчёт вчетверо и убрал в карман. Контейнеры идут с нами до сих пор, в шестом трюме. Это единственный груз на корабле, не имеющий никакого назначения, и я не отдам его ни под какую перекомпоновку.

Дальше был медицинский стол, третий по счёту в жизни этих людей и последний, и за ним сидела Мария Дельгадо со сменой. Здесь уже не отказывали — отказывали внизу, — здесь мерили давление и ставили укол, после которого человек переставал бояться и начинал хотеть спать.

От укола до ячейки было около четырёх минут, и эти четыре минуты человек шёл сам и обычно разговаривал.

Я простоял там четыре часа и почти всё это время молчал, потому что говорить со мной хотели, а мне сказать было нечего. Меня спрашивали, сколько лететь. Спрашивали, будет ли на новом месте вода. Один пожилой мужчина, уже с уколом, спросил, будет ли он видеть сны.

— Нет, — сказала Дельгадо. — Ничего не будет. Закроете глаза здесь, откроете там.

— Жаль, — сказал он и пошёл к своей ячейке.

Криотехников у нас было четыреста двадцать на пять модулей, и на тридцати тысячах в сутки они работали по двадцать часов. Укладка — работа не тяжёлая и не сложная; она требует только одного: не ошибиться ни разу.

Через полторы недели после того, как я снял норму по массе и ускорил график, Ланге положил мне на стол сводку по браку укладки. До ускорения незапечатанная или неверно запечатанная ячейка приходилась одна на двенадцать тысяч. На ускорении — одна на тысячу семьсот.

Каждая такая ячейка — это человек, который не проснётся. Не через тридцать лет, не никогда: он умирает в первые часы, тихо, и обнаруживают это при следующем обходе яруса, по датчику.

Я знал эту сводку наизусть и графика не сбавил. Из всех приказов того года этот я отдавал дважды: один раз вслух, в кают-компании, при Крамер и Ланге, — и потом каждое утро, когда его не отменял.

И вот тут, на этом ускорении, когда до конца оставалось совсем немного, эвакуация из тяжёлой операции превратилась в то, что я до сих пор вижу во сне.

Линия Земли. Списки. Из журнала полковника Лакидис

Из журнала полковника Э. Лакидис, коменданта объединённого узла «Бункер-семь». Приобщено к судовой хронике «Сириуса»: отчёт о том, по каким правилам узлы делили места.

Квоту нам передали ключом, в три часа ночи, и телеграфист принёс её мне на клочке бумаги, не решившись разбудить дежурного офицера. Сорок одна тысяча двести.

В узле у меня сидело пятьдесят три тысячи семьсот.

Своих под скалой было девятнадцать тысяч. Остальные пришли пешком с шести окрестных точек того же узла за те пять недель, пока собирали совет: борта садились у нас, и площадки, кроме нашей, не было ни у кого.

Разница — двенадцать тысяч пятьсот человек. Я знала это число наизусть все семь месяцев и знаю его сейчас.

Первый день мы потратили на то, чтобы не сойти с ума.

Мой начальник штаба предложил жребий: честно, быстро, никого не надо винить. Врач предложил по возрасту, снизу вверх, — тоже честно, и через сорок лет у нас был бы полный корабль сирот.

Я запретила и то и другое и сделала то, что делают в армии, когда решение невозможно: разложила его на правила, которые можно проверить.

Правила вышли такие. Сначала специальная квота с корабля — те, без кого полтора миллиона не проснутся. Потом дети до четырнадцати с одним взрослым на каждого ребёнка, и взрослого выбирает семья сама, не я. Потом все остальные — по жребию, при свидетелях, с оглашением вслух.

Тех, кого не берёт камера, в списки не вносили вовсе. Решал врач. Это единственное за всю ту зиму, под чем я не подписывалась.

Легче от этого не было никому, а мне, наверное, меньше всех: врач называл диагноз, а объяснять шла я.

Правила заняли полстраницы. Исключения к ним заняли шесть страниц, и каждое я подписала своей рукой.

Жребий я проводила сама. Это единственное, чего я не отдала никому: подпись всё равно стояла бы моя.

Тянули в бывшей столовой второго яруса, по двести с лишним человек за раз, четыре раза в сутки, девятнадцать суток.

Ящик был из-под сигнальных ракет, с прорезью в крышке; бумажки складывали вчетверо, считали при свидетелях от каждой секции, дважды и вслух, перед каждым заходом и после него.

На каждые три бумажки в ящике приходилась одна пустая, и ещё немного сверх того.

Спецквота с корабля и дети до четырнадцати со своим взрослым съели тридцать тысяч мест из сорока одной тысячи двухсот. На ящик осталось одиннадцать тысяч двести.

До ящика дошли семнадцать тысяч триста человек.

Правило было одно, и оно оказалось самым тяжёлым из всего, что я придумала за ту зиму: тянет каждый сам за себя, разворачивает сам и говорит вслух сам.

Мне предлагали оглашать за них — начальник штаба, врач, потом ещё раз начальник штаба. Я не согласилась. Я не хотела, чтобы кто-нибудь потом сказал, что за него решили молча.

Я была права. Девятнадцать суток я простояла у ящика и слышала каждого.

Туве Вирта пришла с двумя сыновьями на шестой день. Младшему, Касперу, было двенадцать, и он проходил детской квотой, и одного взрослого при нём семья выбирала сама — это была мать. Старшему, Андерсу, было пятнадцать, и он шёл к ящику как все.

Он вытянул пустую. Развернул, посмотрел на неё дольше, чем нужно, и сказал: «Пусто».

И отошёл в сторону, к стене, и стоял там, пока тянули следующие одиннадцать человек, и не смотрел на мать.

Потом Туве подошла к моему столу и попросила отдать её место старшему.

Я объяснила ей, что так нельзя: место при ребёнке не её, оно Каспера, и уйти оно может только со взрослым, а Андерсу пятнадцать, и один Каспер не полетит никуда.

Она выслушала это внимательно и спросила: