Сириус. Машина опоздания

Я улетаю туда. Да, не удивляйся: у службы разведки было три беспилотных прототипа с гипердвигателем, и один из них я, скажем так, одолжил — имел право, я его проектировал. И ещё забрал с собой единственную в мире вещь, ради которой, кажется, всё и затевалось: грубый датчик натяжения, собранный мною из уцелевшего осколка того самого «наследства». Он не видит сеть. Он тычет в неё палкой и слушает, где стукнет, — но и этого хватит, чтобы красться вдоль нити, не тревожа стражу. Другого такого прибора нет ни у кого; без него я был бы так же слеп, как весь ваш «Сириус».

Прыгать буду микрошагами, по паутинке. Это долго — считай, годы, а не недели: на ощупь быстро не ходят. Если я прав — по нитям можно ходить. Если не прав — что ж, значит, письмо тебе передаст очень удивлённая Элена, а я стану самой быстрой кучкой пепла в истории.

Приходи к узлу, Никола. Иди вдоль нитей — маршрут на кристалле. И привези всех, кого сможешь.

Твой Пётр.

P.S. Прозвище «Чёрный кот» ты получил зря — тот кот был серый, просто в подвале было темно. Я никогда тебе этого не говорил, потому что дразнить тебя было слишком весело».

Я долго смотрел на фотографию.

Мне на ней двадцать, я стою по стойке смирно, потому что снимали официально, и у меня страшно довольное и страшно глупое лицо человека, которого первый раз в жизни пустили за штурвал. Рядом Пётр — в свитере, потому что он ходил в свитере даже на приёмы, руки в карманах, смотрит не в объектив, а куда-то вбок, на шасси шаттла, и по лицу видно, что он в эту секунду думает про шасси.

Он был мне не другом. Дружат ровесники, а он был старше на двадцать шесть лет и обращался со мной как с прибором, который надо настроить: терпеливо, подробно и без всякого сюсюканья. Он никогда меня не хвалил. За четыре года учёбы я услышал от него одно похвальное слово — «сойдёт», — и до сих пор помню, за что: за посадку в боковой ветер, которую я повторял одиннадцать раз подряд, пока он не сказал «сойдёт» и не ушёл, не оборачиваясь.

Он и в письмах был такой же. Ни одного тёплого слова, ни одного «береги себя», ни одного «я скучаю» — расчёты, координаты, «постарайся поверить сразу». И приписка про кота в конце, единственная за два письма и пятнадцать лет, стоила больше, чем всё, что мне говорили о себе люди, умеющие говорить.

Я сидел с этим листом и понимал, что он писал его, уже зная, что не увидит меня живым. Что он выбирал слова человеку, который прочтёт их через двадцать лет, у разбитого дома, и должен будет после этого встать и работать. Пётр не жалел меня ни разу в жизни — и, кажется, только он один и понимал, чего мне это стоит.

Я сидел неподвижно минуту.

«Оба лежат у людей, которым платят за молчание и точность». Хотя — у людей ли?

Тот ночной гость, что явился к Элене летом шестнадцатого, прошёл мимо каждого датчика. Это был вовсе не Пётр. И, думаю, к сестре приходил вообще не человек.

Ни один живой посыльный не прошёл бы сквозь охрану военного бункера, не тронув ни единого датчика, — а автомат, собранный Петром, прошёл бы: молчаливый, холодный, заранее заведённый на день и час, как заводят будильник. Он донёс пенал, голосом хозяина проиграл слова, записанные загодя, и ушёл в горы — рассыпаться.

Пётр не доверил дело живой памяти, которая путает и болтает; он доверил его механизму.

И адрес он выбрал не наугад. Из сорока узлов, из миллионов, что доживали в темноте, Пётр послал автомат к одной Элене — потому, думал я тогда, что он знал то же, что знал я: куда бы меня ни забросило, я буду искать сестру, пока жив.

Сестра приняла посыльного за призрака.

Я вызвал мостик.

— Ланге, Танака, Асгейрссон, Крамер — ко мне. И попросите полковника Лакидис.

Элена пришла первой. Я усадил её и попросил рассказать про ночного гостя ещё раз — не семейную историю, а доклад: по порядку, с временем, с деталями.

Она поняла, зачем, и доложила.

— Двадцать шестое июня шестнадцатого. Я тогда сидела на командном пункте орбитальной обороны, в той же скале, что потом стала «Бункером-семь». Обычная служба, до всего. — Она не поднимала глаз и ни разу не сбилась. — Двадцать минут второго ночи. Я не спала, разбирала сводки. Дверь открылась без стука. Знаешь, Никола, что было первое, о чём я подумала? Не «кто это». Я подумала: у меня на двери магнитный замок с кодом, а он открылся, и никто не пикнул. Я потянулась к тревожной кнопке и не нажала. До сих пор не понимаю почему. Наверное, потому, что оно стояло в дверях и не входило.

— Оно?

— Он. Тогда — он. Человек в дождевике, капюшон, лица я не видела, руки в карманах. Ростом с тебя.

— Ты говорила, лицо было усталое и не отсюда.

— Говорила. За семь лет я ему это лицо дорисовала сама. В докладе — капюшон. Стоял неподвижно и молчал секунды три, а потом заговорил — и вот тут у меня встали волосы. Голос был живой, тёплый, с твоей интонацией — то есть с той, которой вы оба говорили, ты и он. Но он не сделал ни одной паузы. Понимаешь? Живой человек, когда говорит, дышит: он берёт воздух, он спотыкается, он повторяет слово. У этого четыре фразы легли одна за другой, как четыре карты рубашкой вверх.

— Что за фразы?

— «Полковник Лакидис. Это для вашего брата». Потом положил пенал на угол стола — не протянул, а положил, и я не притронулась. Потом: «Отдайте, когда он вернётся, и не раньше. Он вернётся». И я сказала — я же дура, я сказала: «Он вернётся через одиннадцать месяцев». А оно ответило: «Время украдёт его у вас, но и вернёт. Просто позже». И ушло.

Она подняла на меня глаза.

— Я выбежала в коридор через две секунды. Часовой стоял у поворота, в двенадцати шагах, и клялся, что мимо него никто не проходил. Ни один датчик на периметре, ни одна камера. Утром я подняла запись — на записи дверь открывается и закрывается сама.

Элена повела плечом.

— Я списала это на нервы и никому не доложила, потому что мне было сорок девять лет, я командовала обороной сектора и хотела командовать ею дальше. За те два года я подписала одиннадцать приказов, в которые не верила, и десять из них оказались правильными. Про одиннадцатый я думаю до сих пор.

— Пётр не мог там быть, — сказал я. — К тому лету он уже несколько лет как ушёл к узлу.

— Я знаю. Я поняла это два часа назад, когда ты сказал, что он улетел. — Она усмехнулась одним углом рта. — Семь лет я думала, что ко мне приходил призрак. Оказывается, ко мне приходил будильник.