Сириус. Машина опоздания

Батарея мыса Норд продолжала честно нести боевое дежурство с включёнными радарами. К полуночи она перестала отвечать и по проводу. Разведгруппа, дошедшая туда через месяц, нашла позиции целыми: ни воронки, ни следа боя, орудия в смазке, боезапас полон. Только вся электроника выгорела изнутри — и все, кто был в тот час у экранов, остались у экранов.

Служебные книжки разведгруппа принесла мне все до одной — восемьдесят четыре штуки в двух вещмешках. Так тогда делали: тел не выносили, выносили книжки — книжка легче человека, а список нужен живым.

Среди них была книжка лейтенанта Сигурда Хёугланда, пост управления огнём.

Я крестила его двадцать шесть лет назад, старшего из двоих. Я не знала, что он служит у отца, — вернее, знала когда-то и забыла, потому что такое держишь в голове до тех пор, пока оно не важно. Пока я по проводу уговаривала Стейна выключиться, сын сидел в двадцати метрах от него, за экраном поста управления огнём, а я говорила с отцом об уставе боевого дежурства и ни разу не спросила о сыне.

Потом я думала, изменило бы это что-нибудь. Честный ответ — нет. Стейн не выключился бы и ради сына; он был не тот человек, чтобы менять решение по такой причине, и, попробуй я на этом сыграть, он бы мне не простил, и был бы прав.

Но я всё равно не спросила. Это второе, чего я себе за тот день не простила, и по счёту оно идёт сразу за Таммом. Оба раза передо мной был человек, а я смотрела в бумагу и в экран.

Полковник Ито из «Урала» сделал то же самое, что я, на два часа позже — и тоже уцелел. Мы узнали друг о друге лишь к исходу первого года, а когда узнали, первым делом сверили журналы: из старших офицеров сектора в живых остались двое — и оба ослушники. Я тридцать лет прослужила по наставлениям, где отход с позиции без приказа — трибунал, а молчание под ударом — малодушие.

Остаток ночи мы просидели внизу, при аварийном свете, все, кто там был, дыша по очереди. Работал единственный экранированный приёмник — пассивный, глухая антенна в скальной щели. Я не выключила его. Это была моя слабость, и я себе её разрешила: кто-то должен был слышать, как умирает мир, иначе выходило, что он умер один.

Земля гасла в эфире всю ночь. Сначала пропали военные сети — эти умерли быстро, потому что дисциплинированно выходили на связь. Потом гражданские каналы, диспетчерские, порты. Города держались дольше всех.

Какая-то станция на юге — музыкальная, автоматическая, ей никто не сказал, что конец света, — до трёх часов ночи играла старые песни в пустой эфир, и мы сидели в скале и слушали, потому что больше в эфире не было ничего. В три часа семь минут она замолчала на середине такта. Не знаю, что её убило — веретено или просто села подстанция. Я почему-то надеюсь, что подстанция.

Ночью, чтобы занять руки, я разобрала сумку с дневными бумагами — девать их было некуда: штаба сектора, куда они шли, больше не существовало. Там лежали утренние наряды. Я нашла тот, на «Бастион-три», и прочла его до конца.

Наряд сорок один — ноль восемь дробь семнадцать. Замена блока ориентации. Допуск бригаде из шести человек. Старший — инженер второй категории Э. Р. Тамм.

Под тремя сотнями метров камня выходило, что утром мне было лень дочитать наряд до подписи. Что значило «Э», я так и не узнала: спрашивать было не у кого, списки личного состава верхнего пояса хранили наверху, вместе с верхним поясом.

Наряд я держу до сих пор. Он лежит в сейфе третьим, и из трёх вещей, которые там хранятся, он единственный положен туда не как память, а как приговор.

Ещё в ту ночь я думала о брате, и это была единственная за сутки мысль, от которой мне стало легче.

Николас пропал четырьмя годами раньше вместе со своим кораблём, и все эти четыре года я жила так, как живут с этим все: не оплакав и не похоронив, потому что хоронить было нечего, а оплакивать значило признать. Я держала его в графе «пропал без вести» и в этой графе, если честно, держала и себя.

А в ту ночь я подумала: хорошо, что его нет.

Я знаю, как это звучит. Я записала это в журнал теми же словами и не стала вычёркивать. Мне было сорок девять лет, у меня за спиной сидели в темноте четыреста человек, а над головой стояла планета, с которой за шесть часов сняли всё, чем она была, — и мне стало легче от мысли, что мой младший брат до этого не дожил. Это не жестокость. Это счёт того утра: из всех, кого я в тот день могла потерять, он один был потерян заранее, и, значит, его у меня уже не отнимали.

Семь лет спустя выяснилось, что я ошибалась дважды и обе ошибки были в мою пользу. Так со мной за всю войну случилось один раз.

Под утро, когда эфир стал совсем пуст, я записала в журнал одно слово. «Вторжение». Другого у меня не было. Я была военным, я всю жизнь готовилась отражать нападение, и когда нападение пришло, я назвала его тем словом, которое знала.

Мне понадобились годы, чтобы понять, насколько это слово было неверным. Но тогда, в ту ночь, оно было единственным, что удерживало меня от того, чтобы сойти с ума. Потому что вторжение — это враг. А с врагом можно воевать. Можно ненавидеть, можно сопротивляться, можно проиграть с честью.