
Полная версия:
Странная сказка. Том 1

Алексей Русанов
Странная сказка. Том 1
Глава 1. Крышечка, ау?!
Не дай мне Бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
ПушкинОдно движение локтя, и мой контейнер с обедом кувыркнулся через край стола и, перевернувшись в полёте, сочно шлёпнулся на пол. Заботливо сложенные мамой макарошки, котлетка и огурчики разлетелись по зашморганному до черноты линолеуму.
— Ох, ё моё! — Серый сделал вид, что это произошло случайно.
— Чё, Глиста, пообедал? — пробасил Мамонт и заржал. Шамок тоже оскалился и подобострастно захихикал. Я почувствовал, что меня опять накрывает: в разинутых гогочущих пастях вместо человеческих зубов померещились звериные клыки, у Серого радужка расплылась на весь глаз и пожелтела. Я поскорее опустил взгляд.
— Ну хрена ли ты на самый край поставил? — с наездом обратился ко мне Серый. — Сам виноват, на. Давай убирай теперь, ё моё!
Ситуация была насквозь прозрачна. Каждый день все работники нашей бригады дружно обедали одинаковыми тошнотными дошираками. А тут я вздумал выделиться и поставил у них перед носом контейнер с аппетитной домашней едой (заскочил вчера проведать маму). Поэтому Серый и скинул мой обед — не из вредности, не чтобы поглумиться и унизить меня. Просто позавидовал. Действительно, я сам виноват: надо было поесть одному, до или после них.
— Чё застыл, ё моё? Убирай, на!
И я бы, вероятно, простил Серого, присел на корточки и принялся покорно всё убирать, если бы это была покупная еда, а не мамина. «Вот, сынок, возьми, покушай домашнего. Сто лет, небось, не ел». Столько любви, столько тепла и нежности было в её голосе, в простом жесте рук, протягивающих мне пластиковый контейнер с девчачье-розовой крышкой. И поэтому я ответил Серому:
— Нет.
Я редко говорю людям это слово. Мне трудно отказывать кому-либо, неприятно спорить, конфликтовать. Но сейчас я вдруг ощутил, что всему есть предел, и моей уступчивости тоже.
— Чё?
Наверное, он впервые за две недели нашей совместной работы услышал от меня это слово.
— Нет, — повторил я, и мой голос стал наливаться едва сдерживаемой злостью. — Я не буду убирать.
— А кто, блин, чистоту наводить будет?
— Ты рассыпал, ты и убирай.
Он подскочил с продавленного дивана.
— Ты, чё, Глиста, думаешь, ты тут один — человек, а мы — дерьмо под ногами? Решил, я на тебя шестерить буду?
С лиц Мамонта и Шамка сползли ухмылки. Даже до них дошло, что вот-вот полыхнёт серьёзный конфликт. И тут я зачем-то — сам не знаю зачем — ухнул в этот костёр ведро бензина:
— Ну на Бугра ведь шестеришь.
Это была чистая правда. Но, как известно, правда ранит больнее любого вранья. Так и произошло сейчас с Серым. Его неандертальскую рожу перекосило от гнева, глаза выкатились, ноздри раздулись и…
И тут приключилось такое, чего со мной ещё не случалось никогда.
Острая мигрень сдавила голову стальным обручем. Всё вокруг вдруг поблёкло и замедлилось, словно подвисающее видео. Серый заторможенно двинулся ко мне, задев бедром лениво поехавший по полу стол, левой рукой сгрёб меня за рубашку на груди, а правая, всё больше замедляясь, поднялась над плечом, отъехала чуть назад, пальцы словно нехотя сложились в кулак, который медленно-медленно, будто преодолевая сопротивление, поехал точно мне в нос. Я, не понимая, что происходит, застыл на месте, кулак благополучно достиг своей цели и встретился с моим носом, решительно расплющивая его, с отвратительным хрустом ломая хрящи. Боль полыхнула огненной вспышкой, я моргнул, и всё исчезло. А когда я открыл глаза, оказалось, что Серый находится в исходной точке — между столом и диваном.
И опять он так же заторможенно попёр на меня, опять заграбастал рубашку, опять поднял руку для удара. Но поскольку двигался он, как будто находясь глубоко под водой, я спокойно шагнул в сторону, уклоняясь. Кулак проплыл мимо и врезался в облупленную дверцу холодильника у меня за спиной. На дверце осталась внушительная вмятина, а Серый взвыл от боли замедленным густым голосом. Я моргнул и опять обнаружил его в нескольких шагах от меня, между столом и диваном.
Он ринулся на меня в третий раз. Но теперь реальность перестала быть болезненно-бледной, и Серый двигался с нормальной скоростью. Поэтому я сам не поверил, когда дёрнулся в сторону и всё-таки успел уклониться от удара, который, несомненно, сломал бы мне нос. Это произошло только потому, что секунду назад я отработал это движение на замедленной скорости. А когда здоровенный кулак Серого гулко бумкнул по холодильнику, я на миг ощутил странную радость приятного совпадения. Такое же чувство бывает, когда вставляешь деталь в пазл и она идеально встаёт на место.
Только вот радовался я недолго. Серый, матерясь и подвывая от боли, тряся разбитой в кровь кистью, не отпустил мою рубашку. Наоборот, он сначала рванул её на себя так, что я потерял равновесие, а потом толкнул меня в грудь. Толчок был настолько сильным, что я лишь беспомощно взмахнул руками и грохнулся плашмя, звонко приложившись затылком об пол. От удара в голове зазвенело.
— Ну всё, на! — заорал Серый. — Хана тебе, Глиста!
Через секунду я повернул голову вбок и увидел перед лицом чёрные ботинки Серого, огромные, грязные, на толстой рифлёной подошве. Я успел подумать, что сейчас они начнут крушить мне кости, и попытался прикрыть локтями лицо и голову. Но в этот момент лязгнула входная дверь и раздался жёсткий голос Бугра:
— Что за хрень у вас тут?
Ну ни пера себе! Наконец-то мне повезло! Впервые за эти жуткие дни, возможно, самые кошмарные во всей моей жизни — фартануло! Бригадир вошёл в столовку в самый нужный момент. Я повернулся к двери, собираясь облегчённо выдохнуть, но вместо этого чуть не заорал от ужаса. В дверном проёме стоял Анатолий Багров (он же Бугор), и у него над плечами торчала не человеческая, а волчья голова. Звериная пасть раскрылась, и из неё раздался обычный голос:
— Что за хрень, я вас спрашиваю?
Я зажмурился, а когда осторожно открыл глаза, увидел привычную костистую физиономию Бугра, его наголо обритый синеватый череп, косой шрам через весь лоб. Надо мной раздался сдавленно-сиплый голос Серого:
— Да вот, салабон малясь берега попутал. Поучить надо слегонца.
Переносицу Бугра прорезала недовольная вертикальная складка, серо-стальные глаза хищно прищурились.
— А ты кто такой, чтобы его учить? Ты что ли главный здесь?
— Да я не… — замялся Серый. — Я только это… Ну, типа по-дружески…
Я осторожно поднялся и сел. Затылок ныл, в ушах звенело, перед глазами всё слегка плыло.
— По-дружески ты знаешь, что можешь сделать? — спросил Бугор и, не дожидаясь ответа, предложил весьма затейливый и крайне неприличный вариант, от которого Серый хмуро потупился, а Мамонт и Шамок загоготали.
Я медленно встал на ноги и стал отряхивать прилипшие к штанам макароны. Бугор заметил мой разбросанный по полу обед и рявкнул:
— Что за свинарник тут устроили?
Я быстро наябедничал:
— Это Сергей рассыпал.
— Серый, убрать!
— А чё я? — попытался возмутиться Серый, но Бугор моментально погасил искру бунта. Он, хотя и был на полголовы ниже орясины Серого, как-то умудрился взглянуть на него сверху вниз и процедил сквозь зубы:
— Боец Серый! Приказы не обсуждают — приказы выполняют!
Тон его был такой, что даже у меня по спине забегали невидимые муравьи. Поэтому Серый, хотя и с показным нежеланием, опустился на корточки, поднял мой многострадальный контейнер и стал руками кидать в него макароны. Бугор возвышался над ним, внимательно наблюдая.
— Ты бы за веником сгонзал, Серый, — подал голос Шамок. — Шустрее бы пошло!
— Да он не умеет веником, — ухмыльнулся Мамонт. — Не знает, за какой конец браться.
Бугор резко повернулся в их сторону.
— Вот ты и метнись за веником, Шамок, — сказал он, а потом обратился к Мамонту. — А ты — научишь браться за правильный конец, раз такой знаток концов. На личном примере.
Мои коллеги по бригаде тут же посмурнели, но возражать Бугру не решились. Я же воспользовался моментом и храбро удрал из столовки. Их игры в «кто тут вожак стаи» меня мало интересовали. И без них было о чём беспокоиться: мои галлюцинации явно усиливались.
Вот это было по-настоящему страшно. Когда у людей мерещатся то волчьи клыки, то глаза, то целые головы, такое уже сложно списать на переутомление и стресс. Это даже не тревожный звоночек — это звонок, нет — целый колокол, в который изо всех сил колотит припадочный звонарь. А видение, в котором замедленный Серый то ломает мне нос, то промахивается? Что со мной творится вообще? Крышечка, ты куда, ау?!
Первые пугающие симптомы появились, когда случился мой служебный крах, моё карьерное Ватерлоо. На которое сверху наложился ещё и отказ Регины, её еле сдерживаемая насмешка. В тот день я непривычно рано брёл от офиса к остановке, чувствуя себя человеком, который несколько лет строил дом, и вот уже почти всё было готово — только обои поклеить да розетки вставить, — а потом вдруг всё сгорело дотла, остались лишь дымящиеся руины. Невидящими глазами я скользил по лицам прохожих, и у некоторых они начинали странно плыть, искажаться, превращаться в жуткие образины. Вспухали прыщи и бородавки, носы съезжали набок, из-под губ высовывались жёлтые клыки. Можно было подумать, будто Хэллоуин наступил раньше срока и загримированные люди вышли на улицу. Но стоило мне пристальнее вглядеться в лицо, как наваждение проходило, всё выравнивалось и вставало на положенные места. Тогда я объяснил это себе забавной побочкой от общего потрясения.
Уже на следующий день всё прошло, кроме чувства тотального опустошения. Когда я пришёл в отдел кадров за трудовой, буквально захлёбываясь в море отчаяния и депрессии, мне неожиданно кинула спасательный круг эйчар Настя Созонова, полноватая тихая девушка, носившая иссиня-чёрное каре, которое совсем не шло её круглому лицу. Внимательно изучив приказ о моём увольнении, она вдруг спросила:
— Ты уходишь куда-то в другую компанию?
Я попытался натянуть бодрую улыбку и ответил:
— Нет. Ухожу в никуда.
— Что так? — спросила Настя, и по голосу чувствовалось, что ей действительно не пофиг.
— Долго излагать, — вздохнул я.
Мне совсем не хотелось рассказывать о своём фиаско и бередить рану, на которой ещё только-только начала подсыхать свежая корочка.
Настя поковырялась в компьютере и, извинившись, «обрадовала» меня известием о том, что расчёта не будет. Наоборот, я, оказывается, ещё должен родному холдингу двенадцать тыщ с хвостиком за отгулянный отпуск. Без возврата денег я не смогу получить трудовую.
Мне очень хотелось взять её монитор и ахнуть об стену. Но пришлось молча сходить к банкомату, снять деньги и положить на Настин стол тринадцать тысяч. Это было ровно на тысячу меньше, чем весь мой капитал.
— Хотел бы сказать «сдачи не надо», но не могу. Мне как безработному даже эта сумма теперь не лишняя.
— Да-да, конечно, — Настя подорвалась, побежала в бухгалтерию разменивать деньги и, тщательно пересчитав, отдала мне сдачу.
— Ну хотя бы неделю протяну, — сказал я, сгребая со стола мелочь. — На чёрном хлебе и дошираках.
— Кирилл, а тебе работа сильно нужна? — поинтересовалась Настя.
— А ты сама как думаешь?
— Просто у нас в логистическом центре требуются комплектовщики, — извиняющимся тоном заговорила она. — Работа там… ну… тяжёлая, физическая. Тебе, наверное, не подойдёт? Но зато там выплаты после каждой смены, сразу на карту.
Это мне-то не подойдёт? С кредитом, с алиментами и с моей съёмной конурой? Но я сначала поинтересовался:
— И сколько за смену платят?
— Две триста за дневную. Две пятьсот — в ночь. График день через день.
— А сколько часов смена?
— Двенадцать.
Мда… Это, конечно, не было работой мечты. Но вчера вечером я поизучал актуальные вакансии, и такую тоску они на меня нагнали, такую безнадёгу… Словом, я согласился, и в тот же вечер автобус с красивым номером «100» привёз меня в посёлок Началово, где располагалось моё новое место работы.
Это оказался невероятного размера ангар с бесконечными многоэтажными стеллажами, загруженными строительной и околостроительной хренью. Над входом нескромного размера вывеска гласила «Кёнигсбергский логистический центр». Над ней светился неоном до боли знакомый бело-жёлтый логотип, похожий на разбитое яйцо с вылезающим из него цыплёнком.
Начальник смены, пожилой и одышливый дядька с огромными тёмными кругами под глазами (позже я узнал, что его кличка — «Панда») поглядел на меня и вздохнул.
— У нас тут это… — сказал он, — тяжести таскать надо. Нам пассажиры, которые это… буи пинают, не нужны. Ты потянешь?
— Я худой, но жилистый.
Это была моя стандартная отговорка для всех, кто сомневается в моих физических данных. Всю жизнь я был длинный и тощий, всю жизнь меня постоянно пытались этим стебать. Мужик что-то посмотрел в компьютере и вздохнул ещё тяжелее.
— Не волнуйтесь, я справлюсь, — добавил я, думая, что он не верит в мою выносливость.
— Да я не это… В бригаду ты попадаешь к Багрову, — сказал он и аж скривился, будто уксусу хлебнул.
— И что?
— Да это… Так себе бригада, если честно. Боюсь, сожрут они тебя.
Совсем скоро я познакомился с теми, с кем предстояло вместе работать. И довольно быстро понял, что имел в виду начальник смены.
Бугор, наш бригадир, на первый взгляд показался вполне заурядным: среднего роста, щуплый, бритоголовый пролетарий лет сорока. Разве что шрам на лбу привлекал внимание.
— Запойный? — задал он мне единственный вопрос.
— Нет, — удивился я. — Вообще практически не пью.
— Норм, — кивнул он и добавил:
— На складе всегда каску носи.
И уже тогда, при первом взгляде на него, мне померещилось — клянусь! Именно так оно и было! — какое-то волчье выражение в его серых глазах. Но тогда это был не глюк. Просто он производил такое впечатление. Веяло от него чем-то хищным, звериным.
Совсем другой образ приходил на ум после знакомства с его подчинёнными. Эти трое больше напоминали уличных псов, вечно лающих на всех вокруг и грызущихся между собой. Внутренняя собачья суть была у всех одна, хотя внешне они были очень разные. Флегматичный здоровяк Мамонт, с выпуклым лбом и засаленными патлами, шириной был как два меня, постоянно что-то жевал и очень любил похабные шуточки. Его, словно туча, окружал неистребимый запах пота. Всегда злой и дёрганый Серый был всего на полголовы ниже, чем я. При первом знакомстве он демонстративно оглядел меня от носков кроссовок до макушки и выдал вердикт:
— Хренасе ты длинный! Длинный, но тощий, как глиста. Во! Глиста и будешь!
С того момента прилипла ко мне эта мерзкая кличка.
Ну, а Шамок сразу же захихикал над выдающимся остроумием Серого и первым стал меня так называть. Если есть переселение душ, то ближайшая реинкарнация Шамка — уж не знаю, прошлая или будущая — это шакал Табаки.
От всех трёх исходило ощущение опасности, особенно от Серого. Однажды он разозлился на голубя, который залетел на склад и имел неосторожность обгадить Серого. Полдня он шастал между стеллажами, выслеживая несчастную птицу, как-то исхитрился её подбить, поймать и в конце концов свернул голубю голову.
Ни подружиться, ни хоть как-то сблизиться с этой троицей мне не удалось. Как масло не смешивается с водой, так и мы всё время оставались отдельно: они сами по себе, я сам по себе. К тому же характер работы не оставлял много времени на общение.
Оказалось, комплектовщик — это весьма одинокое занятие. В начале смены я получал бесконечно длинный список заказов и отправлялся собирать их. Так называемый человек разумный по имени Кирилл Никаноров (для коллег — Глиста) бродил по монотонным рядам стеллажей, тянул за собой рохлю (оказывается, это не обзывательство, а вид тележки), нагружал на палету банки с краской, упаковки плитки, коробки с шурупами, бутылки растворителя и тому подобную потебню. Когда гора предметов уже грозила обрушиться, я отвозил её, куда надо, и начинал нагружать новую.
В общем, тупая механическая работа, с которой великолепно мог бы справиться робот. Но делать и программировать роботов — это сложно и дорого. Поэтому за смешные деньги её выполняли мы, человекообразные комплектовщики. Первое время мне было тяжело — и физически, и морально. На ладонях быстро вспухали мозоли, после каждой смены ныли плечи и поясница. Ну и перебраться из уютного кресла офисного клерка на склад стройматериалов, сменить костюм с галстуком на пролетарский комбинезон и неудобную натирающую каску… Это было неприятно, обидно, я чувствовал себя человеком, рухнувшим на социальное дно.
Примерно в четвёртую-пятую смену стали со мной твориться разные нехорошие дела. То за обедом в грязной и тесной столовке сидишь, поглощаешь лапшу с плохой имитацией куриного бульона, слушаешь, как Мамонт и Серый весело, по-дружески обкладывают друг друга кулями. Поднимешь взгляд от пластикового корытца — а у Шамка вместо заурядного каштанового ёжика волос на голове натуральная волчья шерсть. Ходишь-бродишь между бесконечными стеллажами, одуревший от этих номеров, кодов, заказов, и вдруг краем глаза замечаешь, что в промежутке между рядами промелькнула какая-то тень, очень похожая на собачью. Вот только собак тут никаких нет и не было, только голуби изредка залетают с улицы. После работы я ещё и плохо спал по ночам: мучили какие-то муторные бредовые сны, сразу же забывавшиеся после пробуждения.
Я убеждал себя, что это всё стресс, переутомление. Собирался даже в аптеку заглянуть, когда копеечка свободная будет, купить что-то для успокоения нервов. Но так и не дошёл. Не успел. Сегодня чердачок мой потёк уже капитально. Весь остаток дня я аккуратно лавировал между стеллажами, мужественно прячась, как только в поле видимости появлялся кто-то из коллег по бригаде. А за полчаса до конца смены просто взял и смело смылся, чтобы не столкнуться ни с кем в раздевалке.
Очень скоро я сидел на остановке и гуглил в телефоне симптомы шизофрении, опухоли мозга и тому подобную увлекательную информацию, пытаясь поставить себе диагноз. И чем глубже я уходил в эти дебри, тем пасмурнее становилось у меня на душе. Я ненавижу ходить по больницам, но тут, кажется, общения с людьми в белых халатах не избежать. Надо только решить, к кому мне идти — к психологу или сразу к психиатру?
Мои невесёлые размышления прервал крик Серого.
— Кирюха! Хрен тебе в ухо! Ты куда от корешей свинтил?
Голос его был наполнен фальшивым дружелюбием и скрытой злобой. Быстрым шагом Серый шёл к остановке, следом за ним шагали Мамонт и Шамок. Выражение лиц у всех троих не обещало мне ничего хорошего.
Глава 2. Каук
Неуловимым виденьем, неотрицаемым
взором,
Он таится на плоскости стен,
Ночью в хозяйских строениях бродит дозором,
Тайностью веет, и волю свевает,
Умы забирает
В домовитый свой плен
БальмонтМои коллеги выглядели так, что хотелось подорваться и побежать отсюда куда подальше. Будь я один на остановке, именно так бы и сделал. Но, к счастью, рядом со мной находилось уже человек десять. Вряд ли Серый затеет драку при стольких свидетелях.
— Чё нас не подождал, а? — сказал Серый, оказавшись рядом. Его широкая мосластая ладонь легла мне на плечо. Я заметил ссадины на костяшках, вспомнил вмятину, оставшуюся на дверце холодильника. Показалось, что в нос ударил запах мокрой шерсти, идущий от Серого. Или это порывом ветра донесло аромат опавшей листвы?
— Ну… так… — промямлил я. — Домой торопился. А вы там застряли где-то.
— Пойдём, — похлопал он меня по плечу. — Перетрём в сторонке.
— Что перетрём-то?
— Что не добазарили. Пойдём!
У меня не было ни малейшего желания куда-то отходить. Я лихорадочно пытался придумать: что ответить? Как отвертеться? И в этот момент к остановке подъехал автобус.
— О, автобус! — проявил я чудеса наблюдательности. — Давай уже завтра поговорим.
Я встал и направился к открывшейся двери. Серый попытался меня удержать, сжав плечо.
— Да ладно! На следующем уедем!
— Не-не, Серый! Сорян. Не могу задержаться, меня девушка в Кёниге ждёт, — соврал я, выдирая плечо из его пальцев.
— Ну смотри, — процедил сквозь зубы Серый. — Тебе жить.
С огромным облегчением я забрался в автобус и даже устроился на сидячее место у окна. Краем глаза я заметил, что трое моих коллег по бригаде тоже сели. Двери с шипением закрылись, мотор зарычал, мы поехали. Проплыл мимо наш серый ангар, почти растворившийся в сгущающихся сумерках. Только лого компании ярко светилось над крыльцом. Промелькнули домики посёлка, сады-огороды, потянулись заросшие травой поля. С серого неба начал моросить нудный мелкий дождик.
Плавная езда погрузила меня в состояние, когда мысли текут одна за одной, когда легко и спокойно думается — обо всём и ни о чём. Слегка напрягал, конечно, конфликт с Серым, которого Бугор публично унизил вроде как по моей вине. Да и Мамонт с Шамком явно затаили хамство в душе против меня. По счастью, завтра у нас выходной, и есть надежда, что к следующей смене они обо всём забудут. Или хотя бы остынут. А вот мои усилившиеся галлюцинации… Неужели у меня действительно развивается шизофрения? И что тогда меня ждёт? Дурка? Палата с решётками на окнах и прибитыми к полу кроватями? А если не шизофрения, неужели опухоль в мозгу? Или эта… как её? Аневризма! И хорошо бы, чтобы операбельная. Хотя это ещё вопрос: хорошо ли? У нас в Кёнигсберге вряд ли такое оперируют. Значит, надо в Москву или Питер ехать. А где на это деньги взять? И сколько такая операция может стоить?
Из моих невесёлых мыслей меня выдернула кондукторша — грузная женщина в стёганом жилете поверх спортивного костюма.
— Так, здесь у меня за проезд оплачиваем!
Я достал из кошелька карточку, приложил к терминалу. Тот недовольно пискнул.
— Недостаточно средств на карте, — услышал я.
— В смысле — недостаточно? Это ошибка какая-то! — не поверил я.
— Ничего не знаю! У меня выдаёт: недостаточно средств.
Такого просто не могло быть! У меня с утра, когда я ехал на работу, было больше тысячи на карте. Кроме билета, я ничего нигде не покупал. Плюс ещё должна была прийти оплата за смену. Я достал мобильник, чтобы узнать, в чём дело.
— Так, молодой человек! — повысила голос кондукторша. — Оплачиваем или выходим!
— Сейчас, одну минуту! — попросил я, снимая блокировку и открывая сообщения от банка. Прочитав первый раз, я ничего не понял: «Списание средств на основании ИП ФССП… Доступно: 0 рублей…» В смысле — ноль рублей? Почему? Какое списание? Какое, блин, ИП «ЗППП»?
— У меня нет времени каждого ждать! — заголосила противная тётка. — Пока вы там в своих телефонах копаетесь! Оплачиваем или выходим!
— Сейчас, сейчас… У меня, кажется, наличка была, — я лихорадочно зашарил по кошельку. Мне казалось, там где-то должна лежать сотка. Но вдруг я совершенно отчётливо вспомнил: эту сотку я потратил вчера, когда купил себе в автомате шоколадный батончик. Даже в кармашке для мелочи я обнаружил единственный жалкий рублик.
— Знаете… Кажется, у меня нет с собой сейчас… — промямлил я.
— Тогда — выходим!
Кондукторша приказывала совершенно неумолимым тоном. Куздра глокая! Я встал и пошёл к двери. В голове у меня был полный кавардак. Куда и почему списались все деньги? Как я попаду домой? Пешком пилить — это же часа три, не меньше. Получается, я отсюда до дома только за полночь доберусь?
И где, кстати, это самое «отсюда»? Автобус затормозил, открыл двери, и я вышел на остановке, которая, кажется, называлась «Какой-то там километр». Цифру не помню. Шагов за десять до остановки от основной дороги сворачивала разбитая грунтовка, которая вела к смутно темневшим вдалеке домам. То ли какой-то посёлок, то ли садовое общество — мне это было не очень интересно. Я собирался идти вперёд вдоль основной дороги, к городу. Но вдруг автобус, отъехав метров на двадцать, остановился, опять открыл двери, и из него ссыпались три до боли знакомые фигуры — Мамонт, Шамок и Серый. Я тут же передумал идти вперёд, резко развернулся и побежал к повороту на боковую дорогу.

