Эхо Первых

Я вышла в коридор. Он был пуст. Воздух стал холоднее – ночью станция всегда остывала, и металл стен будто сокращался, собирая себя ближе к сердцу конструкции. Шаги звучали глухо и ровно – будто станция отвечала каждым ударом пола: я здесь, я жду, идем.

Станция – сеть куполов, соединенных переходами. Достаточно большая, чтобы в ней можно было заблудиться, и достаточно компактная, чтобы все еще ощущать ее как единое целое. Ночью переходы светились над песчаной пустыней мягкими линиями огней. Я шла по тоннелю. Шаги отдавались мягким эхом. За стеклом переливался марсианский песок – тихо, без спешки, как часы, которые не торопятся.

Остановилась ближе к стене. Приложила ладонь к холодной поверхности бронестекла. Металл под пальцами отдавал вибрацией – почти незаметной, но достаточно ощутимой, чтобы понять: станция не спит. Здесь ночь не скрывала мир. Свет от куполов цеплялся за пыль в воздухе, и Марс оставался видимым даже в три часа ночи – будто планета не умела быть темной. Не красный, как на ранних снимках, а блеклый, пыльно-оранжевый, затянутый прозрачным туманом. Ветер почти не был слышен, но было видно, как он движет песок, рисуя спирали. Мир за стеклом казался нереальным. Так мало звуков, так много пустоты.

Я уже почти дошла до поворота в жилой сектор, когда из бокового технического прохода вынырнула фигура в летной куртке. Высокий, по-прежнему умеющий держать спину, но во взгляде появилась та самая надменная усталость, которую он к двадцати пяти годам уже освоил в совершенстве. Марк Уваров. Старший лейтенант, командир звена истребителей «Стрижей».

– Вересковская, – произнес он, и в его голосе не было ни удивления, ни радости. Просто констатация. Как будто встретил некую техническую единицу.

– Уваров, – кивнула я, не останавливаясь.

Он сделал шаг, перекрыв путь не физически, а самим своим присутствием. – Слышал, тебе доверили корабль. Капитан дальнего плавания. Поздравляю.

В его голосе не было и намека на радость. Только холодная, знакомая до тошноты насмешка. Та самая, что звучала в стенах Академии после того, как он использовал наши отношения, чтобы получить доступ к моим расчетам для конкурсного проекта, а потом представил их как свои.

– Спасибо, – ответила я ровно, глядя куда-то за его плечо. – Дежурство?

– Полетал немного. Проверял границы периметра. – Он усмехнулся. – Кому-то ведь надо охранять покой будущих покорителей Рубежа, пока они… размышляют о вечном. Он выдержал паузу, изучая мое лицо. – До сих пор не верится, что это именно ты. Та, которая плакала над проваленным симулятором стыковки.

Я почувствовала, как внутри что-то холодное и острое вонзается в самое подреберье. Не боль, а ярость. Тихая, выдержанная, годами копившаяся. – Я не плакала, Уваров. Я тогда пересчитала алгоритм за ночь и сдала его на пять баллов выше твоего. А плакала, кажется, твоя тогдашняя пассия, когда узнала про нас. Или это были слезы облегчения?

Он отшатнулся, будто его ударили. Надменность сползла с его лица, обнажив злобу. Хорошо. Пусть видит не капитана, а ту самую девчонку, которую он считал простушкой. – Ох, как пробило, – прошипел он. – Думаешь, капитанский шеврон – это индульгенция? Летишь в одну сторону, Алиса. Как и твой старик. Говорят, он тоже был слишком самоуверен. И посмотри, чем это кончилось.

Воздух между нами стал ледяным и густым, будто в вакууме. Моя рука непроизвольно сжалась в кулак. В ушах застучала кровь. Я сделала шаг вперед, и он инстинктивно отступил к стене. – Кончилось тем, – сказала я тихо, четко выговаривая каждое слово, – что его имя на памятной доске в этом же коридоре. А твое – в списках пилотов, чья самая дальняя миссия – долететь до Фобоса и вернуться назад к ужину. Теперь проходи. У меня есть дела поважнее, чем вспоминать академический мусор.

Я обошла его, не удостоив больше взглядом. Спину держала прямо. Шагала ровно. Только пальцы, спрятанные в карманах, дрожали от выброса адреналина. И почти наткнулась на стоявшую в тени у развилки коридоров Арину Лапину – моего первого пилота. Она наблюдала за всей сценой, опершись о косяк, с кружкой в руках. На ее лице играла легкая, понимающая улыбка.

– Не спите, капитан? – мягко спросила она.

– Как видишь, Лапина. А ты?

– Чай пью. И наблюдаю за… ночной жизнью станции. Бывает познавательно. – Она сделала глоток, ее глаза блеснули. – Завтра в шесть, я помню. Уже почти завтра.

Я кивнула, чувствуя, как нелепая дрожь в пальцах понемногу уходит. Лапина была своим человеком. Она видела и поняла. – До мостика, – сказала я уже спокойнее.

– Удачи, капитан. Я следом.

В конце тоннеля уже проступал купол ангара – свет внутри мерцал холодным голубым оттенком. Где-то в глубине стоял «Рейгаль». Здесь все было тише. Вентиляция гудела ровнее, свет мягче. Станция будто старалась не мешать тем, кто спит.

Я шла по своему коридору, подсвеченному пульсирующими красными линиями. Воздух пах озоном и чем-то едва уловимым – то ли пылью, то ли металлом после сварки. Моя каюта – пятая от конца.

– Алиса, доброго вечера, – сообщил станционный ИИ ровным голосом.

– Ночь, – сказала я ровно. – Давно уже.

Дверь отъехала в сторону. Комната чуть больше капсулы – три с половиной шага в ширину и около шести в длину. Здесь все было рассчитано на необходимость, а не на комфорт. Над столом висел голографический экран, на небольшой полке стояли три книги и металлическая фигурка корабля.

Фигурку мне подарили на выпуске из Академии – модель моего первого истребителя. На корпусе до сих пор была видна тонкая царапина. Я оставила ее специально – такая же была на настоящем борту. Ту отметину я получила на первом самостоятельном полете. Инструктор сказал, что это – цена за самоуверенность, которая идет впереди опыта. На модели я повторила линию точно – чтобы помнить, с чего всё началось. Иногда мне казалось, что эта царапина напоминала куда больше, чем сама модель.

После душа я надела регламентный ночной комплект – темный, почти черный, из термоткани. Форма для сна – но все равно форма. Дисциплина оставалась даже там, где никто не смотрел. Слишком давно служила, чтобы расслабляться даже на ночь.

Подошла к столу. Над поверхностью мерцал экран, уведомление мигало тихо: «Подготовка к миссии: 98%.» Оставались мелочи. Но в них – все. Я выключила экран и посмотрела на модель истребителя. Металл отражал свет. Пальцем коснулась кромки крыла. Когда-то мне казалось, что это и есть предел мечты – летать быстро, точно, красиво. Теперь я лечу не ради скорости. Теперь я лечу ради понимания.

Я легла в кровать. Термокомплект подстроился под тело – тепло распределялось равномерно, будто кто-то аккуратно поправил одеяло. Свет над головой был тихий и ровный, похожий на искусственное ночное небо. Марс спал. Станция дышала. А я – просто ждала.

Минуты шли, но я их не считала. В этой тишине время не текло – оно стояло, как вода в невесомости. И в этом ожидании память сама вынырнула. Издалека. Из детства.

Перед глазами встал экран моего личного терминала трехлетней давности. Вскрытый архив сервисных логов флота, доступ к которым мне, тогда старшему лейтенанту, не полагался. Данные космического модуля моего отца, «СКБ-11 «Стрела»».

Официальная версия была выгравирована на памятной доске: «Генерал Михаил Вересковский героически погиб при внезапной детонации экспериментального реактора «Тихо-7» во время плановой инспекции». Закрытое дело. Государственные похороны.

Но логи «Стрелы» рассказывали другую историю. В день гибели он не покидал околомарсианской орбиты. Его последняя зафиксированная телеметрия показывала штатный полет над равниной Утопия, за сотни километров от «Тихо-7». А через два часа после этого – резкий, ничем необоснованный скачок в архивном коде. Следующая запись была уже через шесть часов: «Катастрофа. Останков не обнаружено. Миссия «Тихо-7» признана неудачной».

Между этими записями лежала цифровая пропасть. Шесть часов тишины, в которые можно было долететь до Юпитера. И метка в скрытом поле файла, которую я едва разглядела: «Связано: «Граница-1». Совершенно секретно».

«Граница-1». Призрак в реестрах флота. Первый, пропавший без вести корабль, который, по слухам, пытался достичь Рубежа за десять лет до нас. Отец интересовался его историей, собирал обрывки данных. Он говорил, что в официальной истории покорения космоса слишком много белых пятен, которые похожи на аккуратные заклеенные дыры. Что некоторые миссии прошлого века, списанные как неудачные, могли уйти гораздо дальше, чем принято считать. И что их исчезновение было слишком… удобным.

Он искал закономерности там, где Альянс видел случайности. И теперь я лечу почти по его следам – не только как капитан новой миссии, но как человек, который должен понять, во что на самом деле ввязался ее отец и почему его смерть была так чисто и быстро задокументирована.

Воспоминания медленно рассеялись. Краски прошлого потускнели, будто их втянул вакуум. Стало снова тихо.

Я повернула голову. На панели у изголовья мерцали цифры: температура за бортом, давление, марсианское время – 07:33, земное – без четверти восемь. Показатели были ровные, дыхание станции – размеренное.

Все готово. Не к утру – к дню, который изменит все.

Тонкая полоска иллюминатора пересекала стену тусклым светом. За толстым стеклом – Марс. Красная пыль дрожала в свете прожекторов – будто у планеты есть сердце. Казалось, он слушает. Ждет.

Пятнадцать минут. И начнется то, ради чего мы готовились столько лет. Пятнадцать минут – и я взойду на борт. А дальше – пути обратно может не быть ни у кого.

Глава 3

«Тот, кто знает путь, идет без света,

ибо свет ослепляет.

Тот, кто идет во тьме, видит дальше других.»

– Дао Дэ Цзин, глава XXVI.

Парадная форма ждала в шкафу. Одеваюсь быстро, слой за слоем, без лишних мыслей. На лацканах рукавов – знак капитана, четыре звезды чистого серебра без эмали. Рукава ложатся по фигуре ровно, каждая складка будто вымерена. Перчатки из плотной черной кожи мягко поскрипывают на пальцах. Ремень туго охватывает талию; на нем, немного левее, подвешен кортик – капля рубина в белизне формы. Белая форма, черный ремень, золотая вязь. Форма не украшает, она дисциплинирует.

Застегиваю последний крючок на воротнике. Ткань натягивается, золотая вязь блеснула под светом панели. Теперь все на месте.

Сенсор улавливает движение – дверь открывается. Холодный свет коридора режет глаза. За стеной – глухие вибрации генераторов, запуск энергосетей. База просыпается. Переступаю порог, и тональность меняется. Здесь перед вылетом все кажется более сосредоточенным. Слышно, как внизу активируются турбины, в доках перекликаются голоса инженеров. Жизнь, собранная в металл.

Коридор тянется прямо, красные линии по полу ведут к шлюзам. Шаги отбивают ритм, знакомый до автоматизма. Иду быстрым шагом, воздух густой и сухой, пахнет фильтрами и нагретым металлом. Впереди одна из дверей открывается – и на пороге возникает генерал Рубанов. Он не идет, он будто ждал здесь. Я останавливаюсь.

– Генерал, доброе утро, – голос четкий, спокойный. Выпрямляюсь, подтягиваю воротник.

Он подходит ближе. В движениях нет спешки. Его глаза смотрят внимательно, чуть устало, но с тем теплом, которое не нуждается в словах. Рука касается ремня – он поправляет кортик, чтобы подвес лег ровнее. Проверяет взглядом застежку, кивает. Слегка, почти незаметно, похлопывает меня по плечу.

– Давай, Алиса, командуй. Тебя ждут на корабле.

Его голос низкий, глухой – напоминает вибрацию маршевого двигателя. В нем нет приказа, только доверие. Он знает, куда я иду, знает, что не вернусь такой же.

Я коротко киваю. Ни улыбки, ни слов. Просто шаг вперед – мимо него, к шлюзу. Шаги гулко звучат в коридоре. Его голос растворяется, тонет в шуме базы:

– Удачи, капитан.

Он знал моего отца. Наверное, видел во мне его шаг.

Коридор заканчивается шлюзом. Прикладываю ладонь к панели – сенсор считывает контакт, зеленая линия проходит вдоль стекла. Двери открываются и мир меняется.

Передо мной ангар. Огромный, как город. Сотни прожекторов заливают пространство холодным белым светом. Воздух дрожит от вибрации, запаха топлива и озона. Звуки – голоса, команды, удары инструментов, рев маршевых систем – сливаются в одно живое дыхание. В самом центре, на платформе, стоит он. «Рейгаль». Черный, с матовым переливом. Массивные маршевые двигатели подсвечены мягким голубым светом. Крылья-стабилизаторы сложены, как у хищника перед броском. По корпусу проходят тонкие световые трассы энергоконтуров. Он выглядит так, будто создан не только для полета – но для превосходства.

Иду по трапу. Под ботинками отзывается легкий резонанс – ровный такт работы систем, звук шагов глотает металл и воздух. Техники на постах поднимают взгляды: кто-то замирает с инструментом в руке, кто-то едва заметно кивает. Не приветствие – признание. Они знают, куда я иду, и никто не спрашивает «зачем». Шлюз открывается беззвучно. Внутри – мягкий свет, полы из серого композита, воздух пахнет чистотой фильтров и свежей смазкой. Справа и слева – герметичные двери в отсеки. Прямо – мостик, сердце корабля.

Поднимаюсь по ступенькам, каждым шагом свет становится ярче – не ослепляюще, а как рассвет, который поднимается внутри самого корабля. Словно он узнает меня и просыпается.

За стеклянной перегородкой видны панели, мониторы, купол навигационного обзора. Тени офицеров движутся плавно.

– Капитан на мостике!

Голос звучит громко, и мгновенно все замирает. Шум приборов остается, но люди встали. Как единый организм.

Мой первый помощник, лейтенант Павел Корвин, стоял у центрального пульта. Высокий, худощавый, с короткими темными волосами и спокойным, аналитическим взглядом. На груди – эмблема службы пилотирования. Он кивнул, готовый к докладу, но в этот момент из-за навигационного терминала поднялась другая фигура.

Старший инженер-лейтенант Кузьмин. На его лице была не усталость, а собранная, почти болезненная концентрация человека, отдавшего машине все до последней секунды.

– Корабль готов, капитан, – его голос, обычно тихий, звучал сейчас четко, перекрывая легкий гул систем. – Последняя синхронизация завершена. Контуры чистые, ядра откалиброваны. «Рейгаль» ждет.

Он замолчал, перевел взгляд на Корвина и едва заметно кивнул. Тот ответил таким же коротким, профессиональным кивком. Передача состоялась. Техническая власть над кораблем перешла от инженера к первому помощнику.

Кузьмин снова посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло сожаление – не о работе, а о том, что его миссия здесь закончена.

– Больше мне здесь делать нечего.

Я кивнула, удерживаясь от формального «спасибо за службу». Он старался не для отчетов.

– Удачи на базе, лейтенант. Скажите генералу, что мы не подведем.

Он выпрямился, отдал честь – четко, по-армейски, – развернулся и зашагал к выходу. Звук его тяжелых ботинок постепенно растворился в гуле мостика.

Теперь я обратилась к Корвину.

– Хорошо, лейтенант. Подготовить все системы к запуску. Через десять минут – ваш отчет о готовности экипажа и оперативных контуров.

– Есть, капитан.

Кивнув, прохожу мимо и останавливаюсь перед обзорным куполом. За ним – гигантское пространство ангара, прожектора, платформы, движение людей. Все, что останется позади через несколько минут. На панели передо мной вспыхивает эмблема флота: три пересекающихся кольца – символ объединенных колоний.

Под ней бегут строки:

ПРОГРАММА «ГЕЛИОС»

МИССИЯ: «РУБЕЖ-9»

КОМАНДИР: КАПИТАН А. ВЕРЕСКОВСКАЯ

Ниже – список предыдущих экспедиций. «Рубеж-1» – потеря сигнала на орбите Нептуна. «Рубеж-2» – телеметрия оборвана через 47 часов. «Рубеж-3…8» – отчеты закрыты, доступ ограничен. После них осталась только тишина.

Смотрю на экран и говорю тихо, но четко:

– “Рейгаль”, активация миссии «Рубеж-9».

Голос системы отвечает:

– Подтвержден допуск капитана. «Рубеж-9» активирован. Шлюзы ангара готовятся к разгерметизации. Просьба экипажу занять штатные места.

Звук сирены разносится по палубе, низкий, тяжелый. Мостик будто на мгновение замирает. Корвин подходит ближе.

– Все системы готовы, капитан. Док-контроль ждет подтверждения.

– Принято. Объявите предстартовую готовность.

Он кивает, говорит в интерком:

– Внимание, экипаж корабля «Рейгаль». Протокол «Рубеж-9». Всем занять позиции. Проверка шлюзов, закрепление. Отчет – по готовности.

По корпусу проходит вибрация, как будто корабль выдыхает. Снаружи – гул маршевых двигателей, легкий толчок под ногами. Молодой связист, стоящий у боковой консоли, оборачивается ко мне. Голос немного дрожит:

– Капитан, разрешите вопрос?

Поднимаю руку, останавливая взгляд Корвина. Поворачиваюсь к парню.

– Почему «девятый»?

– Потому что первые восемь летели без людей, – отвечаю. – А теперь летим мы.

Он кивает. Просто. Без слов. На лице – уважение и тень понимания, что история начинается здесь.

Касаюсь панели запуска. Под пальцами – легкая вибрация, будто сердце корабля бьется в ответ. На экране гаснет статус «подготовка», вспыхивает новый:

СИСТЕМА ЗАПУЩЕНА. РЕЙГАЛЬ ГОТОВ К ВЫХОДУ.

– Корвин, подтвердить доку готовность к старту.

– Есть, капитан.

Гул нарастает. Стены ангара дрожат. За обзорным стеклом прожекторы начинают гаснуть один за другим – верхние створки ангара раздвигаются, открывая звездное небо над Марсом. Корабль будто втягивает в себя весь свет. «Рейгаль» – черный, живой, готовый. В этот момент я впервые ощущаю, что тишина космоса уже зовет.

Спускаюсь с мостика по короткому трапу. Внизу, в центре командного отсека, – кресло пилота. Тяжелое, с обрамлением из матового металла.

– Всем занять свои места. Пристегнуться.

Щелкают замки ремней. По палубе пробегает тихий сигнал – подтверждение фиксации экипажа. Тишина становится плотной, как натянутый металл.

Из динамиков голос док-контроля:

– «Рейгаль», ангар очищен, зона взлета пустая. Маршевые ворота готовы. Разрешение на старт корабля.

Опускаюсь в кресло капитана. Оно мягко подстраивается под тело. Сбоку выдвигается джойстик – взлетный контур. Справа и чуть впереди, в кресле пилота, сидит Арина. Ее темная форма облегает фигуру, не оставляя лишнего зазора. Темные глаза, спокойные и сфокусированные на приборах, отражают бег световых индикаторов. Даже сейчас, когда под ногами уже чувствуется нарастающая вибрация двигателя, в ее прямой спине и собранных пальцах на штурвальной рукояти нет ни дрожи, ни намека на страх. Миниатюрная, почти хрупкая на вид, но выточенная из цельной стали.

Она замечает мой взгляд, чуть поворачивает голову.

– Все системы активны, капитан. Тяга стабилизирована.

– Арина, позвольте я подниму корабль.

Она кивает. Голос спокойный, ровный:

– Конечно, капитан. Ваш корабль.

Кладу руку на джойстик. Металл холодный, ладонь сразу нагревает его. Левой рукой поднимаю регулятор мощности. На панели вспыхивают индикаторы: Тяга – 20%… 40%… 60%…

– Отпустить тормоза.

– Есть, капитан.

Щелчок. Корабль чуть наклоняется вперед. Вибрация поднимается по полу, через спинку кресла – к позвоночнику. Из глубины корпуса доносится низкий рев, превращающийся в ровное пульсирующее дыхание.

– «Рейгаль», – тихо говорю я. – Старт.

Корабль двигается. Медленно, тяжело, будто просыпаясь, потом быстрее, увереннее. Маршевые двигатели вспыхивают голубым пламенем, и внизу, за обзорным стеклом, бетон ангара вскипает, словно вода. Полоса заканчивается – тяну джойстик к себе. Мир взрывается звуком. Двигатели рычат, как зверь в узде. Корабль отрывается от поверхности, и мгновенно вся тяжесть падает на тело – резкий нажим, будто тысяча рук прижимает к креслу. Грудь сжимает, дыхание сбивается. Секунда – и вес пропадает. Тело становится легким. Свет прожекторов прорывается через клубы песка, и красная пыль вращается за стеклом, как жидкий огонь.

Подъем. Вибрация усиливается, звук превращается в низкий, тяжелый гул. С каждым метром давление спадает, песчаная буря под нами превращается в красное облако. Корабль прорывает последние слои атмосферы – вспышки света, как короткие удары молний, пробегают по стеклу. Тело снова бросает вперед, ремни врезаются в плечи, слышен треск обшивки. И потом – все внезапно стихает.

Тишина. Звук уходит. Секунда покоя – и передо мной открывается бездна. Марс остается внизу огненным пятном, дрожащим в свете двигателя. Над ним – серое, бесконечное небо, усеянное неподвижными звездами. Они не мигают. Они просто есть.

Держу руку на рукоятке еще секунду, потом медленно отпускаю. Вибрация уходит в корпус, и все внутри постепенно возвращается к равновесию. Ощущение – будто весь корабль дышит вместе со мной.

Поднимаю взгляд. Передо мной – широкая прозрачная плоскость, изогнутая, как купол. За ней – тьма, живая и глубокая. В отражении – весь пилотажный отсек. Корвин у навигационного пульта. У связиста горит окно канала с доком. Инженерный техник отслеживает параметры. И в центре – я. В белой форме с золотой вязью. Вся картина отражается в тьме за стеклом – огромной, как бездна, которая ждет нас первой.

Я будто покидаю свое тело и наблюдаю со стороны: вся команда в темной форме, капитан – в белоснежной, навигационные огни, черный корпус корабля. Поднимаюсь выше – бескрайний космос со звездами, а за ним – Марс, красный, будто пылающий огнем. Мы всего лишь точка в этой огромной, темной вселенной, движущаяся к неизвестности.

Но если бы человека когда-нибудь останавливала неизвестность, сейчас не было бы колоний. Не будь Марса, не было бы орбитальных баз у Юпитера – и человечество так и не приблизилось бы к пониманию Вселенной. В такой густой, неподвижной тишине не появился бы и тот самый голос – «Поехали», давший начало всему. И, возможно, это всего лишь маленький шаг для человека, еще одна отметка в череде многих. Но такие отметки и составляют дорогу к тем открытиям, которые меняют эпохи.

Мы не знаем, что находится за Рубежом. Но я знаю одно: этот путь не принадлежит одному человеку. Он – часть движения, которое мы делаем все вместе. И он важен для всего человечества.

Глава 4

«Все имеет свое время, и всякой вещи под небом – свой час»

– Екклесиаст 3:1

Тишина космоса – это не отсутствие звука. Это его равновесие. Каждая вибрация корпуса, каждый ритмичный гул систем, каждый мягкий выдох вентиляции складываются в музыку, которую можно услышать только, если перестать слушать. Через какое-то время начинаешь чувствовать, что корабль жив. Он не просто машина – он дышит, наблюдает, будто думает. И если прислушаться по-настоящему, можно уловить, как он спит.

Я открываю глаза, и все вокруг – мягкий полумрак. Панели приглушены, свет не раздражает глаза. За стеклом каюты – глубокая темнота, но где-то вдали пробегает узкий луч – отражение от одного из стабилизаторов. Я медленно поднимаюсь, привычно касаясь ногами пола. Гравитация выставлена на 0.9. В теле легкость, но не невесомость. Это правильное состояние – не забываешь, где низ, но все же чувствуешь, что находишься не дома.

Воздух сухой, с легким запахом металла и озона. Так пахнет безопасность. Если воздух пахнет металлом, значит, фильтры и система работают без нареканий, и корабль живет.

Зеленый индикатор на панели мигает ровно, подсвечивая линию статуса. Строки параметров под ним сменяются одна за другой: маршевые стабилизированы, реактор на 73%, корпус в норме. Это значит только одно – мы уже на орбите и движемся к Рубежу.

Я выхожу в коридор и сразу ощущаю привычную легкую вибрацию под ногами – мягкий отголосок работы фотонного реактора. Он расположен в центральном отсеке корабля, за герметичными шлюзами, где температура держится на верхней границе допустимой нормы из-за работы реактора. Его называют “миниатюрным солнцем”. Внутри – искусственно созданная фотонная вспышка, сжатая в магнитном контуре. Это источник, способный вырабатывать энергию, сопоставимую с мегатоннами термоядерных реакций, но без разрушения материи. Если верить теоретикам, такая система безопасна. Безопасна – пока все работает.

Корпус реактора сделан из сплава, выдерживающего температуру, при которой плавится вольфрам. Системы охлаждения распределены по всему кольцу корпуса, а при критическом сбое реактор схлопывается внутрь себя – аннигилируя только собственную энергию. Во всяком случае, именно так описывают все те же теоретики работу.