Эхо Первых

Алексей Откидач

Эхо Первых

Глава 1

«И сказал Бог: да будет свет. И стал свет.»

– Бытие 1:3

Я всегда просыпаюсь до сигнала. Пять двадцать по марсианскому времени. Здесь нет рассветов – просто постепенно становится светлее, как если бы кто-то увеличивал мощность лампы в пустоте.

В иллюминаторе – туманная красная пыль; марсианская буря дышит медленно и глубоко, как живое существо. Воздух сухой, чуть пахнет металло и фильтрами. Пол холодный, от него зябнут стопы даже через армейские носки. Станция «Аргус-7» всегда была слишком чистой. Чистота – это не порядок, это пустота.

Свет включаю вручную. Белый, ровный, стерильный. Такой свет включают в моргах и лабораториях – там, где ошибаться нельзя.

Слева на стенде висит мой скафандр – класс «Каравелла-4». Матово-белый, с серебристыми пластинами и едва заметной патиной на швах. На груди – золотая вязь и эмблема Колониального флота Альянса: две пересекающиеся орбиты, вписанные в круг Солнца. В центре – стилизованный компас, стрелка которого указывает не на север, а на пустоту. Под ним выгравировано латиницей: Ad Astra per Constantiam – «К звездам через постоянство». На левой груди – шеврон с моими инициалами: A. Vereskovskaya. Это все, что форма позволяет оставить от себя.

Стою перед зеркалом и смотрю на свое отражение, как на чужое. Светлые волосы длиной до плеч, прямые, немного спутанные после сна. Из-под них выбивается тонкая неоново-голубая прядь – едва заметная, как отблеск электросварки. Когда-то это было вызовом. Теперь – просто отметка, как шрам, который не болит, но напоминает.

На мне – бело-серебристая парадная офицерская форма исследовательского флота. Материал обтягивает фигуру, но не для эстетики – чтобы датчики телеметрии считывали пульс и давление. Крой строгий, почти классический. Он напоминает традиционные мундиры не по дизайну, а по осанке, которую требует. Через талию – черный ремень из натуральной кожи. В Альянсе таких почти не осталось: синтетика дешевле, легче, безопаснее. Но среди астронавтов, родом с российских баз, кожаные ремни – знак традиции. Напоминание о том, что космос покоряли руками, а не машинами.

На боку – офицерский кортик. Клинок старорежимного стандарта: тяжелая закаленная сталь, изящная гравировка на рукояти и крошечный рубин у основания. Такой кортик – высшая награда исследовательского флота. Его вручают только тем, чьи миссии принесли результаты, позволившие спасти жизни других. Не за победу. Не за героизм. За знания, которые отодвинули смерть.

Я достаю его из ножен. Лезвие ровное, блестящее, чуть затененное у кромки. Не оружие – символ. Металл звенит, как струна, если провести пальцем. Этот звук я запомнила навсегда. Возвращаю клинок в ножны. Щелчок замка – короткий, металлический, почти безэмоциональный.

На стене светится панель расписания:

08:10 – сбор экипажа.

10:30 – доковый выход.

11:45 – старт миссии «Гелиос-Рубеж-9».

Снаружи слышится гул базы – это системы жизнеобеспечения входят в режим подогрева. Пульс вибрации ощущается через пол, будто станция дышит.

На столе – прозрачная колба с марсианским песком. Я никогда ее не убирала. Это образец с поверхности возле первого реактора «Тихо-7», где погиб мой отец.

Я помню то время, когда он еще уходил и возвращался с дежурств. Мир колоний был уже не новым, но еще не стал обиходностью. На Земле, за голубым свечением экранов, все еще тлели руины – купольные города, выросшие на развалинах, пораженных катаклизмами и той самой войной, что раскрошила часть западного континента. Но для меня это был мир детских радостей. Будущее казалось светлой пеленой взросления: школа, мечты о космосе… Мечта стать первой девушкой, которая приблизится к познанию его тайн за пределами нашей галактики.

Он был пилотом. Генералом колониального флота. И любил повторять, беря в ладони горсть марсианского реголита: «Не знаешь, где ты – коснись пыли под ногами. Она скажет правду.» Я касаюсь стекла колбы. Оно холодное. Холодное, как его последнее объятие.

Над дверью загорается зеленый индикатор – вызов на брифинг. Выдыхаю, выключаю свет и выхожу.

Коридор тянется длинной трубой, лампы мигают ритмично, как сердце станции. В лифте тихо, гравитационные компенсаторы работают безукоризненно. На секунду кажется, что падаешь в бездну.

Когда двери открываются, передо мной ангар. Воздух пахнет озоном и металлом. Вибрация пола передается в ноги – гул сварки, шорох кабелей, сухие команды техников. Над головами клубится голубоватый пар, прожектора бьют с верхних балок, освещая центральную платформу. На ней – корабль, созданный специально для этой миссии.

Длинный, как стрела. Почти сто шестьдесят метров в корпусе и сорок по размаху маршевых стабилизаторов. Черный, как вакуум, но при свете прожекторов отражает все вокруг ртутным блеском, будто металл не твердый, а живой. Обшивка из композитного слоя – кераллон с углеродной прослойкой. На поверхности нет ни швов, ни заклепок: цельная структура, собранная магнитно-индукционным способом.

По бокам – два маршевых крыла-стабилизатора, на которых установлены четыре основных двигателя предыдущей серии, углеродно-водородного типа. Это наследие земных реактивных систем: в атмосфере Марса они используются для выравнивания вектора перед стартом. Топливо стабильно, предсказуемо и пахнет так же, как когда-то пахло топливо земных аппаратов, покорявших космос.

Я перехожу ангар, и мой взгляд скользит выше. Внутри, уже за пределами атмосферы, корабль переходит на магнитно-импульсную тягу. Массивные кольца вдоль корпуса генерируют короткие импульсы поля, толкающие судно вперед почти неслышными рывками. Это не реактивное движение, а давление на пространство. Тишина, в которой корабль скользит, будто вода его несет.

На верхней палубе – две вращающиеся турели с рельсовыми орудиями. Ни для войны – для защиты. Против метеороидов, обломков, и всего, что можно классифицировать как «неопознанную угрозу». Под брюхом корпуса – четыре пусковых блока микроспутников, которые могут превращаться в разведывательные дроны. И еще ниже, у килевой линии, – антенна связи дальнего диапазона, больше похожая на меч. Она тянется почти на треть корпуса – тонкая, как жила, заканчивается трехлучевой решеткой.

Я стою и смотрю на него долго. Это не просто машина. Он создан для перелетов, которые длятся дольше человеческой памяти, для путей, которые еще не стали маршрутами. Такой корабль не совершает полетов – он прокладывает тропы в вечности.

По уставу право назвать корабль всегда принадлежит первому его командиру. Пока имя не присвоено, судно считается “нулевым” – оно не внесено в архив, не числится в реестрах. Оно просто – «единица». Мертвая, пока её не назовут.

Я провожу пальцем по металлической табличке у основания трапа – безымянная. Просто заводской код: LR-09. Под пальцами металл чуть вибрирует – словно корабль затаился перед броском. Тишина – не пустота. Это просто момент перед началом.

Под ногами – рельсовая дорожка для погрузчиков, по ней едет платформа с ящиками инструментов. Воздух чуть вибрирует. Металлическое эхо перекатывается под куполом, и каждая фраза, каждая команда техников будто повторяется глухим отражением где-то наверху.

Я иду к лестнице, ведущей на второй уровень. Слева и справа – ярусы технических секций, застекленные отсеки с наблюдательными площадками. На втором уровне, прямо над главной палубой, расположен зал брифинга. Перила холодные, отполированные руками тысяч людей, служивших здесь до меня. Сверху ангар выглядит как сердце станции – огромное, темное, с рассыпанными огнями. По краям – ряды малых кораблей: истребители поддержки, маневровые дроны, ремонтные челноки. Они стоят в ожидании – будто сдерживают силу, готовую вырваться.

Впереди – массивные стеклянные двери с гравировкой программы: ГЕЛИОС – РУБЕЖ. Датчики распознают меня, створки расходятся бесшумно.

Зал брифинга – пространство темных тонов, почти камерное, без привычной для базы белизны. Чувство такое, будто попал в один из древних земных кораблей – грубых, шумных, но настоящих. Пол и панели стен из темного композита, а в центре – треугольный стол из дуба. Настоящего дуба. Эту породу выращивали в одной из термокамер на Земле специально для памятных объектов.

База – возрастная, потрепанная временем. Построена почти двести лет назад, еще при формировании первых колоний на Марсе. Ее первый проект курировал прапрадед моего отца – генерал Михаил Вересковский, один из офицеров программы «Астра-Инициатива». По архивам, он отвечал за создание первых систем искусственной гравитации и теплоизоляционных куполов. Эта база была частью его проекта. Потом ее модернизировали десятки раз, но в основании, под слоями новых конструкций, до сих пор лежат балки с клеймами первых инженеров. На некоторых из них сохранилась выгравированная фамилия Vereskovsky. Каждый раз, когда я прохожу по центральному коридору, мне кажется, что металл там звучит иначе – глубже, тяжелее. Как будто память фамилии уходит в саму структуру станции.

За моими плечами – огромное окно, отделяющее зал от ангара. Сквозь стекло виден мой корабль. Черный, будто фрагмент темной материи, застыл в форме. Он будто слушает.

По двум сторонам треугольного стола сидят младшие офицеры, напротив – командиры и кураторы подразделений. Я прохожу мимо. Кто-то встает, кто-то кивает – коротко, без слов. Здесь не приветствуют, здесь признают.

В центре стола – визуализатор. Сейчас он выключен, но тонкие линии на его корпусе мерцают, как под кожей живого организма. На стене напротив – стеллаж с бумажными книгами. Настоящими. Это личная инициатива основателей базы. Говорят, эти книги привезли с Земли, когда она еще была центром всего. К ним никто не прикасается, но никто и не убирает. Святыня ушедшей эпохи.

Я подхожу к столу, ставлю планшет. Вижу свое отражение в темной полировке дуба. Отражение без эмоций.

«Капитан Вересковская, миссия Рубеж-9, – произносит кто-то из старших офицеров, – отчет по готовности корабля и экипажа?»

– Девяносто шесть процентов. Системы стабильны, маршевые блоки выровнены. Последние корректировки – по импульсному приводу. Инженеры обещают синхронизацию в течение суток.

Визуализатор оживает мягким светом, и в воздухе появляется схема Солнечной системы: вращающиеся орбиты, коды станций, обозначение нашего курса. Тонкая красная траектория уходит за пределы орбиты Нептуна – туда, где картография уже молчит.

– Рубеж, – бросает кто-то из инженерных кураторов.

– Предположительно. Пока это просто координата.

Слово зависает в воздухе. Рубеж. Мы молчим, но каждый чувствует – это не просто точка на карте где-то за Поясом Койпера, на самой кромке системы. «Космический Бермудский треугольник», – проносится у меня в голове. Все знают историю программы: дроны и беспилотники теряли связь за несколько часов до расчетной точки. Сыпались системные ошибки, искажались сигналы, а затем – тишина. Они просто пропадали, будто пространство там перестает подчиняться законам. Ни один искусственный разведчик не долетел и не передал, что же там, за чертой. Где-то за стеклом корпус корабля вибрирует едва уловимым низким тоном – не работа двигателей, а будто сама среда вокруг сгущается и напрягается, реагируя на запуск в эту самую неизвестность, где отказала вся наша техника.

Двери у меня за спиной расходятся. В зал входит генерал Константин Аркадьевич Рубанов. Шаг уверенный, тяжелый – как у человека, который никогда не сомневается в векторе. Высокий. Седой. Узкий шрам пересекает левую щеку. На нем форма ранних колониальных корпусов – не новая, не парадная. Потертая – и потому подлинная. За ним следуют два адъютанта и представитель научного совета. Все поднимаются. Рубанов жестом просит сесть. Он подходит к столу и кладет ладони на темную полировку, будто на корпус старинного корабля. Пауза. Тишина. Только гул визуализатора.

– Капитан Вересковская, – кивает он мне. – Рад видеть.

– Взаимно, генерал.

Он переводит взгляд на изображение. Голограмма меняется – расширяется, перестраивается, подчеркивая дальние орбиты. Красная линия уходит все дальше – за пределы известного. Туда, где по приборам – пустота.

– До сих пор никто туда не долетал. Все дроны, все беспилотники – теряли связь через шесть, максимум восемь часов после пересечения орбиты. Технически пространство за Нептуном пусто. Физически – нет.

Он делает паузу. Взгляд поднимается на меня – холодный, но живой.

– Мы не знаем, что там. Сигналы искажаются, энергия падает, частоты уходят в шум. Именно поэтому создан этот корабль. Новая генерация. Магнитно-импульсная тяга повышенной плотности. Он способен держать давление поля дольше любого предыдущего судна.

– И вы хотите, чтобы я пересекла границу? – уточняю я.

Генерал чуть улыбается.

– Я не хочу. Альянс хочет. Но если бы я мог выбрать – выбрал бы вас все равно.

Он опускает взгляд на панель, пальцем проводит по линии курса.

– Ваш род уже вписан в историю этой базы. Вересковские стояли у истоков «Аргуса», когда он был просто бетонным куполом и двадцатью инженерами. Ваш отец, капитан первого уровня, погиб, защищая эту станцию от разрушения. Теперь вы летите узнать, что за пределом того, что он защищал.

Никто не двигается. Я чувствую, как голограмма отражается на лицах – красные орбиты, линии света бегут по скулам и глазницам, как на фотографиях с затмением.

Генерал продолжает:

– Маршрут ясен. До орбиты Нептуна – восемь дней. На всем пути – выброс маячков-связников. «Хлебные крошки», как их прозвали инженеры. Каждый спутник автономен, передает данные на предыдущий, создавая прямой канал между вами и станцией. Если что-то пойдет не так – канал замкнется, и сигнал прекратится. Если все сложится в нашу пользу, вы можете стать первыми, кто подойдет к Рубежу – и, возможно, первыми, кто увидит, что скрывается за ним.

Он смотрит в окно, на корабль за стеклом. Свет прожекторов ложится на его лицо.

– Эта миссия не войдет в отчеты. Пока вы не вернетесь, официально ее не существует.

Я киваю.

– Поняла.

– Отлично. Тогда готовьтесь. Завтра в одиннадцать – вывод на опорную орбиту, финальная синхронизация всех систем. Как только телеметрия подтвердит готовность, вы получите итоговый пакет данных с маршрутом. Старт к первой контрольной точке – через сорок пять минут. Целиком на вас.

Он разворачивается, делает шаг к выходу, потом останавливается.

– Алиса, – говорит он уже без звания.

Я поднимаю взгляд.

– Ваш отец говорил: Вересковские летят туда, откуда никто не вернулся – не ради славы, а чтобы у кого-то после них был путь обратно.

– Значит, придется подтвердить традицию.

Рубанов тихо усмехается.

– Не сомневаюсь.

Он уходит. Двери закрываются, звук шагов растворяется. В зале снова тишина. Визуализатор медленно гаснет, и только за стеклом, в ангаре, в полумраке блестит корпус корабля. Он кажется неподвижным, но я знаю – он уже ждет.

Иногда тишина – это не ожидание. Это согласие.

Я поднимаюсь. Звук стула кажется слишком громким для этого зала. Я подхожу к стеклу – и на секунду замираю. Передо мной – не просто техника. Черный силуэт, собранный из решений, риска и чужих жизней. Прожекторы движутся по поверхности, будто проверяя, готов ли он к тому, что ждет впереди. И от этой тишины хочется дышать медленнее.

За спиной слышны движения – офицеры встают. Чьи-то шаги выделяются из общего шума: тяжеловатые, с характерным поскрипыванием подошв утилитарных ботинок. Это мог быть только один человек.

Старший инженер-лейтенант Кузьмин делает шаг ближе. Невысокий, коренастый, с жилистыми руками механика и спокойным, уставшим взглядом человека, который привык слушать не людей, а гул реакторов и скрежет металла. На его кителе, поверх шеврона, – нашивка с кодом «G-7»: допуск только к стационарным объектам. Сердце. По иронии судьбы, лучший инженер базы может провести в мир последний корабль, но никогда не ступит на его борт после отчаливания. Жаль. В моем экипаже такие руки и такая преданность железу были бы бесценны.

– Капитан, – тихо говорит он, – прикажете начинать подготовку?

– Начинайте, – отвечаю. Голос звучит ровно, будто сама станция говорит. – Проверить все системы. Маршевые, импульсные, стабилизаторы. Синхронизировать топливные блоки и перезапустить диагностику навигационного ядра. Если вылет в шесть – в четыре я на мостике. Доклад о готовности – лично.

– Есть, капитан.

Он уже собирается отойти, но потом останавливается. Секунда тишины.

– Капитан… – голос чуть неуверенный, – без внесенного имени система не позволит вывести судно в активный статус. Нам необходимо добавить название корабля в реестр.

Я стою у стекла и смотрю на корабль. Свет медленно скользит по корпусу, и он кажется живым – не техникой, а силой, которая ждет. Имя. Оно должно быть не про металл, не про миссию – про смысл.

Я молчу. Пальцы касаются холодного стекла, и в голове всплывают обрывки воспоминаний. Марс. Курсы Академии. Первая миссия на «Тристане». И книги. Толстые, бумажные, с пожелтевшими страницами – те, что читала ночами перед экзаменами. Одна из них – древняя земная сага. О драконах. О людях, которые верили, что могут управлять ими. Автор так и не закончил ее. Книги оборвались, остался только сериал, снятый когда-то на Земле. Уже слишком старый, чтобы восхищать визуально, но слишком честный, чтобы его забыли. Финал там не любили. Но он все же существовал – единственный, что дошел до нас.

Иногда я думаю: может, в этом и есть смысл. Никто не хочет конца – но кто-то обязан довести историю до последней строки.

Дракон… зеленый, гордый, непокоренный. Тот, кто летал, когда остальные падали. Да. Так будет правильно.

– Запишите, – говорю я, не оборачиваясь. – «Рейгаль».

– Как записать, капитан?

– Rhaegal. Как писали на Земле, латиницей.

– Есть. Вношу в реестр.

Кузьмин уходит. Слышу его шаги – размеренные, металлические. Потом тишина.

Я все еще смотрю на корабль. Теперь он уже не просто конструкция. Теперь у него есть имя. А у меня – причина вылететь.

Иногда достаточно назвать вещь по имени, чтобы она ожила.

Глава 2

«И послал Он ветры, приносящие добрую весть…»

– Коран, сура 30, аят 46

На базах всегда тихо перед стартом. Даже воздух другой – плотный, будто станция задерживает дыхание вместе с людьми. Система жизнеобеспечения уходит в ночной режим: гул вентиляторов становится тише, свет в коридорах гаснет до тонких голубых линий под потолком. Каждый звук обретает значение – шаг, скрип металла, шелест бумаги.

Я расположилась в столовой. Здесь тишина была почти собеседником – лишь слабое эхо сопровождало каждый мой шаг. У дальних столов сидела пара офицеров; их присутствие напоминало фоновые тени. Они ели сосредоточенно, молча, будто каждая минута была заранее распланирована. Чуть поодаль кто-то торопливо доедал порцию, не поднимая взгляда – просто фиксировал калории, а не ужин. На подогревателе стоял чайник, и из носика поднималась тонкая, ровная струя пара, исчезающая в воздухе. Пахло пылью, железом и чем-то еще – тем, что невозможно назвать. Ожиданием, наверное.

Я держала в руках металлическую кружку, пальцы касались ободка, чувствуя тепло. Тепло – последнее, что остается человеческим, когда вокруг металл и вакуум.

На стене висели часы. Земные. Механические. Тонкие стрелки, поцарапанный циферблат и почти незаметная трещина возле отметки «3». Они слегка отставали от цифровых таблиц – на пару секунд, не больше. Но важные моменты сверяли именно по ним: привычка, перешедшая в правило. Три часа ночи. По земному времени.

На базе давно установлено правило: все основные операции – вылеты, стыковки, расчеты – ведутся по земным суткам. Двадцать четыре часа. Ровно. Так было вначале – в эпоху первых колоний, когда люди еще боялись потерять синхронность с Землей. Так привычнее. Так проще представить, что родная планета все еще недалеко, просто за горизонтом связи.

У боевых расчетов – другой отсчет. Марсианские сутки длиннее: двадцать четыре часа, тридцать девять минут и тридцать пять секунд. Здесь каждый день растягивается – разговоры, сон, ожидание. База живет в вязком времени: просыпаешься, а предыдущий день еще не успел закончиться; уходишь на дежурство – и он все еще продолжается.

Я смотрела на стрелки. Они двигались медленно, словно сопротивлялись движению вперед. Иногда казалось: если они остановятся – остановится все. Двигатели, станции, планеты, дыхание. Часы никто не ремонтирует. Говорят, они стояли еще на первой базе – до создания Альянса. Говорят, их не заводят вручную: механизм питается вибрациями станции, ловя ритм металла и конструкции. Может быть, так и есть.

Я сделала глоток чая. Он остыл, но я все равно пила – просто чтобы не сидеть без движения. В столовой стояла почти осязаемая тишина. Лишь за окном едва слышно шуршал ветер, скользя по внешним куполам станции. Марс не любит громких звуков: даже яростные бури здесь откликаются приглушенным рокотом – словно пыль оседает в вату.

На столе рядом лежал планшет. Я открыла архив Академии. Фотография выпускного курса: тридцать два человека, такие молодые, с одинаковыми лицами и одинаковыми взглядами. Смех. Громкие разговоры. Где-то в центре – я. Короткие волосы, чуть светлее, чем сейчас, и та самая голубая прядь спереди – еще яркая, не потерявшая блеск. Взгляд прямой, уверенный. Почти дерзкий.

Академия. Город-купол на орбите Марса. Здесь учили летать тех, кто мечтал не возвращаться. Пилотирование изучали все – порядок такой. Офицер обязан уметь держать корабль в воздухе, вывести его из штопора и посадить, даже если вокруг хаос. Сначала – управление. Потом – наука.

В памяти навсегда остался мой первый полет. «Ястреб-М2» – небольшой, но упрямый, будто дикий зверь, которому не терпится вырваться. Вибрация маршевого двигателя прошла через все тело; казалось, металл под руками оживает, дышит, узнает меня. И когда он наконец оторвался от платформы – все исчезло. Звуки, свет, люди вокруг – мир стал пустым и черным, как космос, в который мы рвались. Оставались только пульс, шум крови в ушах и гул машины, ставший моим вторым сердцем.

Потом были вылеты. Дежурства, сопровождения, первые исследовательские миссии. Пыльные, длинные, без права на ошибку. Я научилась одному – точности. Не смелости, не силе – именно точности. От нее зависит все: жизнь экипажа, маршрут, итог любой миссии.

Кружка отправилась на стол. Тишина сгущалась, будто воздух становился тяжелее. В углу тихо журчал фильтр воды. Свет на потолке мигал лениво.

На дальней стене тянулась низкая полка с книгами. Бумажные – те же упрямые свидетели прошлого, что и в зале брифингов. Здесь они смотрелись еще чужероднее среди подогревателей, подносов и пустых столов. Их больше не печатали: бумагу берегли под чертежи и техдокументацию. Говорили, часть этих томов когда-то привезли с Земли, еще в те времена, когда она была центром всего. Теперь они стояли здесь не ради чтения, а как напоминание о мире, который остался далеко позади.

Я подошла ближе. Пыль тонким слоем лежала на переплетах. Пальцы коснулись корешка, и буквы проступили под светом: «Марсианские хроники. Рэй Брэдбери.» Невольная улыбка. Почти насмешливая. Писатель с Земли, придумавший колонии на Марсе, так и не увидел ни одного запуска – и все же его книга стояла здесь, в сердце действующей базы, на настоящем Марсе.

Разворот на случайной странице. Запах бумаги и времени – словно кто-то оставил в ней дыхание прошлого. Строка на белом фоне: «Мы всегда оставляем на планетах следы. Даже когда думаем, что просто идем мимо.»

Книга мягко закрылась. Улыбка исчезла. Иногда возникала мысль: мы – тоже чья-то хроника. Просто автор пока молчит. Том вернулся на полку.

Взгляд – на часы. Три тридцать. По-прежнему по земному времени. Земля, которой больше нет, все еще диктовала ритм тем, кто продолжал двигаться дальше. Наверное, так и выглядела вечность: не когда живешь бесконечно, а когда тебя продолжают измерять.

Планшет снова оказался в руках. Отчет по миссии просматривался автоматически, как давно выученная процедура. Системы готовы. Корабль готов. Осталось подготовить себя. И тут, прежде чем отложить устройство, я машинально открыла лог реактора «Рейгаля» за последние сутки. Все в норме: температура, давление, выход энергии. Но в самом низу, среди тысяч строк технических данных, глаз цеплялся за запись, помеченную автоматическим фильтром как «Незначительное отклонение». > 02:17:03 ST. Импульсный блок №4. Кратковременный скачок квантовой когерентности в системе стабилизации. Длительность: 0.003 сек. Амплитуда: на 0.07% выше фонового шума. Источник не идентифицирован. Сброшено системой саморегулирования. Скачок когерентности. Микроскопический. Такое могло произойти от флуктуации энергии станции или случайного резонанса. Инженеры, наверняка, даже не стали бы это комментировать. Но мой отец, инженер до мозга костей, говорил: «Не бывает „незначительных“ отклонений в системе, которая должна работать идеально. Бывают зерна будущих катастроф». «Паранойя», – отрезала я себе мысленно, стирая уведомление. Но крошечная заноза беспокойства уже вошла под кожу. Сон все равно не придет – перед стартом никто не спит. Сон – роскошь для тех, кто остается.